Библиотека java книг - на главную
Авторов: 44677
Книг: 111310
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Дарители»

    
размер шрифта:AAA

Мария Барышева
Дарители

Я состою из размышлений,
Я состою из старых книг
И новых путаных учений,
Уже издавших первый крик.
Я включена в размах пространства
И суету чужих планет.
Я — часть вселенского убранства,
И пыль со звезд, и тьма и свет.
Мой сон обещан полнолунью,
А страх — безликой суете,
Любовь заполнит ковш колдуньи,
А гнев — пустоты на листе.
Я — воплощенье сумасшествий,
Я — тень потерянных умов.
Я помню вкус побед и бедствий,
Я — жертва тысячам богов.
В моих вопросах нет начала,
В ответах нет последних букв.
Я рождена на стыке правил
И смертью не нарушу круг.

Часть 1
ДЕМОН В ПОДАРОК

Нет мирного покоя, кроме того, что дается нам разумом.
Сенека.

I

Серое. Бессолнечное, беззвездное, безветренное серое. Пахнет дождем, сиренью, жасмином, мoкрой травой, разогретой землей, сосновыми иглами и смолой и с севера легко-легко — морем. Так пахнет во дворах родного города поздней весной, когда сезон штормов уже позади, а сезон суши еще не начался. Но здесь нет ни дождя, ни сирени, ни города, ни моря и неба нет тоже. Только серое. Серый воздух и серая тишина. Под ногами твердое серое — асфальт, широкая и длинная лента, выныривающая из бледно-серого пухлого тумана и в нем же исчезающая. Лента висит в пустоте, и если глянуть вниз, кружится голова и кажется — сорвешься и падать будешь вечно.
Впереди, в тумане движение, и она делает шаг назад, настороженно глядя перед собой. Кто-то идет — сквозь туман просвечивает человеческий силуэт, приближается, и туман, расталкиваемый идущим, колышется, словно мутная вода, разваливается на куски, и наконец из бледно-серого на асфальт ступает невысокая фигура, и клочья тумана тянутся за ней, словно нити прилипшей паутины, не желая отпускать. Это лицо ей знакомо — знакомо с детства, и когда она последний раз видела его, оно было страшным, окровавленным, разбитым, а сейчас оно чистое, только очень бледное. Но этот человек не может сейчас идти ей навстречу, потому что он уже полгода как умер. Наташа невольно делает шаг назад и спрашивает:
— Это сон?
Надя пожимает плечами и отбрасывает на спину светлые вьющиеся волосы.
— А разве это важно?
Она подходит ближе и протягивает руку, и Наташа тоже тянется к ней, но воздух вдруг становится плотным и шершавым, как бумага, и не дает их раскрытым ладоням соприкоснуться, он чуть прогибается, шуршит и не пускает.
— Нельзя, — Надя качает головой. — Теперь мы из разных мест.
— Я так по тебе скучаю.
— Это пройдет, — она слегка улыбается. — Все проходит — сквозь нас и мимо.
— Где мы? — Наташа оглядывается, потом снова смотрит на нее.
— На дороге.
— Опять на дороге? Почему?! Разве я что-то сделала неправильно? — Наташа опускается и кладет ладонь на асфальт, и тот вдруг становится мягким и податливо расползается под ней, влажный, теплый, живой. Она испуганно отдергивает руку. На дороге остается радужный отпечаток ее ладони и пальцев, медленно затягивающийся серым, постепенно исчезая. — Я не понимаю. Я ведь видела ее — видела много раз. Она мертва.
— Та — да. И мы сейчас не на ней. Мы на другой Дороге.
— Но другой Дороги не существует!
— Ты ошибаешься. Она существует, — Надя смотрит на нее печально, но печаль кажется неестественной, как будто нарисованной, словно стоящий перед Наташей человек больше не может испытывать никаких эмоций, забыв, как это делается, и только лицевые мышцы еще что-то помнят и пытаются воспроизвести. — Это твоя Дорога, твоя собственная. Ты сама ее создала. Разница только в том, что она не существует в пространстве и не материальна, до нее нельзя дотронуться. Она существует в тебе. Но, как и той Дороге, ей нужна пища. И она ее получает. И растет.
— Это невозможно!
— Я ведь предупреждала тебя. Помнишь — очарование власти?! Оно губит всех — рано или поздно, и, наверное, нет человека, который способен устоять. Я думала, ты устоишь, но нет — теперь и ты зачарована.
— Нет, — шепчет Наташа, отступая от нее, — нет. Это не так. Я ведь справилась… я справилась… и сейчас справляюсь.
— Поздно, — говорит Надя и отворачивается. Ее плечи под светлым пиджаком печально поникают, и сейчас она больше, чем когда-либо, кажется похожей на призрак. — Слишком поздно. Надо было остановиться еще тогда, в парке. А теперь с каждым промежутком времени нас здесь становится все больше.
— Вас? — удивленно-непонимающе спрашивает Наташа и оглядывается, но не видит ничего — только пустота, только серое и туман, только асфальт и тишь, и та, что говорит с ней, здесь одинока. — Кого вас, Надя?
Надя молчит. Она поднимает руку, небрежно-кокетливым жестом, давно знакомым, перекидывает спутанные пряди волос на плечо и ссутуливается еще больше, словно под их тяжестью, и на светлой ткани ее пиджака вдруг расцветают ослепительно яркие красные пятна — они расползаются, захватывая нитку за ниткой, съедая нежно-светлое.
— Почему ты не можешь просто поверить мне, — говорит она, не поворачиваясь, и Наташа вздрагивает, не отрывая глаз от ее спины, — это не Надин голос — шуршащий, шепелявый, старушечий, чужой. — Тебе всегда хочется каких-то доказательств! А получив, ты тут же начинаешь жалеть, что их потребовала. Ты ведь понимаешь — уже все прекрасно понимаешь.
— Надя, я…
Она поворачивается, и Наташа отшатывается назад, и ей кажется, что вокруг темнеет, и прорастают из серой пустоты раскидистые старые платаны с пожухшей от жары листвой, и слышится вой сирены, и призрачно мелькают синие огни. Глаза Нади смотрят на нее с чужого лица — смотрят нехорошо, упорно, а само лицо — страшная кровавая маска с блестками прилипшего стеклянного крошева, и под разбитыми губами на месте зубов — неровные обломки и дыры. Такой ее подняли с асфальта тогда, в августе двухтысячного, такой она и умерла в больнице несколько часов спустя.
— Что такое? Кровь? — шелестит ее голос. — Моя кровь не на тебе, ее не стоит бояться. Она уйдет — рано или поздно все уйдет, рано или поздно забывается любая кровь.
Надя отворачивается и смотрит в туман, из которого вышла, и Наташа смотрит следом, и чувствует, как по ее коже расползается холод — липкий, серый холод. А из тумана выходят люди, один за одним, распарывая, разгоняя пухлые клочья, ступают на асфальт, обретают цвет, и взгляд, и их шаги становятся слышны. Она оборачивается — убежать — но и с противоположной стороны туман разрывают знакомые лица, плывут к ней. Но на полпути люди останавливаются. Не подходят, не бросаются на нее, не тянут рук. Просто стоят и смотрят. Молча. И Наташа знает, что они ее видят, хотя глаза есть не у всех, но они ее видят. И убежать некуда, и отвернуться некуда, и закрыть глаза не получается, словно у нее нет век. А они смотрят.
Высокая полная женщина с золотыми массивными кольцами на пальцах и рассыпавшимися в беспорядке волосами. Ее розовый халат прорезан во многих местах, и в прорехах видна запекшаяся на порезах кровь. Но самая страшная рана — на шее, рассеченной почти наполовину, — темное отверстие зияет, словно жуткий безгубый рот. Не по-женски короткие и сильные пальцы тоже в крови, но золото колец сияет сквозь нее — чистое, умытое, свежее. Людмила Тимофеевна Ковальчук. Первая, кто заплатил. Вот и ее сын, Борька, стоит рядом со свернутой и сломанной от страшного удара шеей и разбитым лицом, — первый, кто был нарисован. После того, как Наташа сказала себе, что никогда больше не будет рисовать.
Измайловы — стоят строго, торжественно, под руку, словно на свадебной фотографии старых лет. Григорий слегка склонил голову набок, и ран от стамески почти не видно, но лицо — как застарелый кровоподтек, сине-зеленое, распухшее. С халата и волос Ольги течет вода — теплая, мыльная, и она улыбается белыми губами, к которым прилипли синеватые крупинки нерастворившегося стирального порошка.
С трудом сдерживая крик, Наташа отворачивается и натыкается на взгляд Нины Федоровны Лешко. Врач, широко раскрыв глаза, беззвучно что-то говорит, словно молится. Ее ладони аккуратно сложены на животе, закрывая рукоять ножа, всаженного Гансом. И сам Ганс тут же, но смотрит не на Наташу, а на свою грудь между полами полурасстегнутой кожаной куртки, где темнеет небольшое отверстие от пули. Несмотря на ужас, Наташе странно видеть его — он чужой на этой экспозиции, как и двое других парней — один светловолосый, со сломанным носом и распоротой шеей, другой — приземистый и коренастый, с разбитым кадыком. Сема и Чалый — кажется, так их кто-то когда-то называл. А может и по-другому — это, в сущности, было не так уж важно и смотреть на них тоже было совершенно неважно. Куда как важнее было смотреть на Огаровых — надменную красавицу Катю и ее мужа Игоря — оба стояли странно скрючившись — не получалось принять другую позу телам, изломанным падением с девятого этажа. Важнее было смотреть на жуткое обгорелое существо без лица, без глаз, без кожи, только спекшееся обугленное мясо, посеревшие зубы, окаймленные остатками растянутых в улыбке губ — это должен был быть Илья Павлович Шестаков, чья машина врезалась в бензовоз. Олег Долгушин, утонувший в море, мокрый и холодный, лицо и кисти рук чуть блестят от соли, кое-где маленькие рыбьи укусы. А еще… высокая худощавая брюнетка с окровавленным ртом и искаженным от удушья лицом и мужчина среднего возраста со смешной прической-«ежиком» — его лоб разворочен пулей. Элина Нарышкина-Киреева и Аристарх Кужавский… Но этого быть не может, они не должны здесь находиться — ведь еще совсем недавно они были живы. Да, это действительно сон — во снах всегда все наоборот, все алогично, все неправильно и страшно.
Она оглядывается, ища Надю, но та затерялась где-то в толпе. А люди все продолжают и продолжают выходить из тумана, и на асфальтовой ленте становится все теснее. Наташа уже не может разобрать, где живые, а где мертвые — на всех кровь, у всех холодные, застывшие лица, все перемешались друг с другом и все внимательно смотрят на нее, и в серой тишине слышатся только звук шагов, да шуршание одежды. Бок о бок стоят люди, которых Наташа рисовала, и люди, которых она никогда не видела раньше. Обнявшись, стоят четыре незнакомых женщины возрастом под сорок — их шеи изуродованы, и на них болтаются обрывки колючей проволоки. Неподалеку другая группа, тоже совершенно незнакомая — пятеро мужчин и две женщины. У одного из мужчин нет лица, а у женщины постарше голова повернута почти на сто восемьдесят градусов, и, чтобы видеть Наташу, ей приходится стоять к ней спиной.
Ее сердце вдруг сжимается, рванувшись острой и горькой болью — из тумана выходит Вита, такая же бледная, как и большинство здесь. Она подходит к этой группе, кладет ладонь на предплечье одному из мужчин и устремляет на Наташу равнодушный застывший взгляд, скривив распухшие разбитые губы в полупрезрительной-полуболезненной гримасе, дыша странно, с присвистом. С другой стороны подходит Схимник и останавливается, засунув руки в карманы брюк. Он без рубашки, и его грудь прострелена во многих местах. Рядом с ним становится Слава с забинтованной головой — темная кровь пропитала повязку и течет по шее узкой лентой. На своих ногах, без помощи костылей или инвалидной коляски выходит Костя Лешко и тоже встает рядом, и тоже смотрит. И мать. И тетя Лина. Все смотрят — ждут чего-то.
— Нет, — шепчет Наташа и пытается юркнуть в туман — неважно, что там, лишь бы не видеть этих упорных, безжалостных, обвиняющих глаз. Но едва она делает движение, как множество рук протягивается к ней. Она не чувствует их прикосновений, но что-то сильно, хоть и деликатно, отталкивает ее на прежнее место — снова под взгляды. И тут Наташа наконец-то вновь видит перед собой окровавленное лицо с осколками стекла, слипшиеся от крови волосы и заставляет себя произнести имя:
— Надя.
— Страшно, правда? — холодно говорит существо, бывшее когда-то Надей. — А может больно? А может прекрасно? Мощно? Величественно? Очаровывает? Ведь все твое. Все — от тебя.
— Я ничего не понимаю, — она старается не смотреть по сторонам. — Я многих здесь и не знаю. И остальные… ведь они были живы. Неужели они все умерли?! Этого ведь не может быть! Разве они уже умерли?! Ведь они выглядят… мертвыми…
Надя пожимает плечами.
— Кто-то умер, кто-то жив, но скоро умрет, кто-то останется жить… Я не знаю. Ведь это ты пишешь полотно, а я всего лишь экскурсовод. Здесь все зависит от тебя. От них, конечно, тоже, но в основном, от тебя.
— Какое еще полотно, Надя?! Я ведь рисовала только некоторых из них. Я никогда не рисовала Славу! И Виту! И маму! И это чудовище с монашеской кличкой! А эти — я вообще их не знаю.
— Это верно. Но полотно, о котором я говорю, особенное. Все эти люди так или иначе соприкоснулись с тобой — напрямую или через других людей. И теперь они больше не о т д е л ь н ы е, понимаешь? Они — ч а с т ь. Часть новой Дороги. Часть полотна. И этого никогда не случилось бы, если б ты не начала снова рисовать.
— Но я больше не рисую! — с отчаянием произносит Наташа, глядя на подругу. Та теперь больше не печальна. В ее голосе и глазах остались только цинизм и полупрезрительная, жестокая жалость. Она смотрит на нее с осознанной усмешкой. Она права.
— Временно, милая, лишь временно. Тебя ни разу не хватило надолго.
— Обстоятельства…
— Оправдываться всегда проще, чем признать ошибки, — Надя отступает от нее к остальным, так что Наташа остается одна на небольшом свободном пятачке асфальта. — И теперь… одна картина у тебя ведь все-таки осталась. И ты смотришь на нее, правда? Каждый день ты смотришь на нее. И каждый раз смотреть на нее все слаще. И голоднее. И огонь — ах, этот огонь! Так хочется сгореть в нем, правда?
Говоря, существо опускает глаза. Наташа машинально делает то же самое и с ужасом видит, что ее правая рука горит. Вскрикнув, она хлопает горящей рукой по одежде, стараясь сбить пламя, но почти сразу перестает и удивленно застывает, вытянув ее перед собой. Огонь не жжет, даже не греет, и от него по пальцам течет только восхитительный щекочущий холод, да и само пламя странного темно-синего шелкового цвета. И чем дольше она на него смотрит, тем прекрасней кажется огонь, и чем дольше она его ощущает, тем сильнее хочется, чтобы сапфировое пламя охватило ее всю, добралось до сердца, до мозга, загорелось под веками, и тогда весь этот ужас пропадет, и вина и боль сгорят — будет только синий, холодный покой… Но для этого надо…
Рисовать!
Нет!
Да-а-а. Рисовать. Смотреть и видеть. Ловить.
— Правда здорово?! — насмешливо говорит Надя. — Раньше ты тлела, но теперь ты горишь. Скоро ты вся сгоришь. И они сгорят вместе с тобой.
— Нет, я еще могу… — Наташа закусила губу и крепко сжала пальцы, зажимая огонь, и он медленно исчез, а вместо него появилась тупая боль. — Я еще могу, смотри! Я могу остановиться, если захочу. И я остановлюсь снова. Мне нужен еще раз, еще один раз, потому что я должна…
— Обстоятельства?! — Надя усмехается, и вместе с усмешкой кровь вдруг исчезает с ее лица, и оно прежнее, чистое, живое. — Ни ради кого, Наташа. Ни ради кого. Я знаю — тебе трудно. Но ты не знаешь, почему тебе становится все хуже.
Наташа вдруг чувствует, что что-то вокруг них изменилось. Она оглядывается и видит, что все, кто был на дороге, исчезли. Вместо них на асфальте стоят кошмарные существа — сплавленные воедино, плоть в плоть, люди, животные и насекомые, одни гротескно уродливые, другие прекрасные до боли. Стоят, смеются, поют, тянутся к ней и друг к другу странными конечностями или всем телом, плачут, дрожат, ревнуют, ненавидят, боятся, желают, живут… И их она тоже знает — знает много лучше, чем тех, кто до них вышел из тумана, потому что каждого из них она выследила, поймала, пропустила сквозь себя и заточила в картине. Образы — ее образы.
— Бродя среди грязи, нельзя не запачкаться, — тихо говорит Надя за ее спиной. — Каждый раз погружаясь в глубины чужого зла, ты что-то забираешь с собой. Сквозь тебя просеивается тьма — неужели ты думаешь, что это так просто?! Их часть теперь и в тебе — так платил за свой дар Андрей Неволин, такова и твоя плата.
Существа на дороге продолжают двигаться, но уже более беспокойно. Они сбиваются в кучу, их конечности проходят друг сквозь друга, сливаются, сливаются и тела, головы, и остается большая бесформенная радужная масса, беспрестанно дрожащая, пульсирующая, меняющаяся, растягивающаяся то ввысь, то вширь, перетекающая из образа в образ, оплетающаяся руками, лапами, извивающимися змеевидными отростками, запахивающаяся странными, тут же исчезающими одеждами, издающая множество звуков. Иногда в ней появляются звериные морды, иногда лица, знакомые и чужие. Одно лицо задерживается дольше других — желтовато-смуглое, чуть раскосые глаза, красивые, но хищные черты, черная бородка. Слабо вскрикнув, Наташа отшатывается, узнав Андрея Неволина.
— Ничто не исчезает бесследно, — ласково произносит художник. — А уж нам с тобой и навечно не разойтись. Жаль только, что меня здесь так мало, — жаль бесконечно.
Он улыбается и исчезает в месиве наползающих друг на друга лиц. Наташа резко поворачивается к Наде.
— И остатки Дороги тоже?!! Как это могло случиться?!!
Надя, отступая, пожимает плечами.
— Надя, подожди! Не уходи! Это ведь неправда! Это невозможно, Надя!
Пульсирующая масса вдруг с хлюпаньем начинает погружаться в асфальт. Наташа хочет броситься следом за подругой, но не может сдвинуться с места — ее ноги завязли в дороге, которая засасывает их, словно зыбучие пески, тянет и уже добралась до колен.
— Надя!
— Я больше ничего не могу. Я ведь всего лишь образ. Символ. А ты помни, что каждый человек для тебя — это бездна. И однажды ты можешь не только унести в себе ее часть — ты можешь вообще не вернуться. Ты можешь просто исчезнуть.
Надя поворачивается и уходит, пропадает в тумане, который словно проглатывает светловолосую фигурку, а Наташа кричит и пытается выбраться, но дорога затягивает ее в себя, расплавляет ее суть, и она растворяется в сотнях чувств, становится ими, и холодом, и звуком, и цветом, и ничем…

* * *

— Надя!..
Вздрогнув oт негромкого, но неожиданного вскрика, прорезавшего монотонное бормотание в салоне и шум двигателя, один из пассажиров резко сложил газету и недовольно покосился на свою соседку — молодую, хорошо одетую женщину, которая, вцепившись пальцами в подлокотники кресла и слегка привстав, дико озиралась вокруг.
— Вам опять что-то приснилось, — сказал он, не спрашивая, а констатируя факт. Глаза женщины прояснились и, расслабленно осев в кресло, но все еще взбудораженно дыша, она виновато кивнула.
— Да. Простите ради бога. Что-то сегодня… нервы расшатались… да и дорога долгая… укачало слегка, я не очень люблю автобусы…
— Бывает, — пробормотал он, подумав, что объяснений как-то много и дала она их слишком поспешно, точно он ее в чем-то уличил. Соседка чем-то ему не нравилась — с самого начала пути, когда автобус выехал из Краснодара, она вызывала у него смутную, почти неуловимую антипатию. Хотя внешне она была почти в его вкусе — немного выше среднего роста, чуть худощавая, длинноногая, волосы цвета меди уложены в строгую прическу, сейчас немного смявшуюся от сна, накрашена в меру и одежда нормальная — не кричащая и без новомодных закидонов — именно, что видишь женщину в одежде, а не одежду на женщине. И глаза — большие, а главное — карие. Он всегда считал, что коричневый — идеальный цвет для женских глаз. Но с этой было что-то не так, и в этом что-то не так ее внешность растворялась, теряя свою значимость.
— Может, выпьете немного коньяку? — предложил он. — У меня есть. Земляку везу, но, думаю, он поймет, если я налью чуток разволновавшейся девушке.
— Нет, спасибо, — она улыбнулась — немного холодно, отодвинула занавеску и взглянула в окно. При этом по пальцам ее правой руки пробежала быстрая мелкая дрожь, отчего ногти несколько раз стукнули по стеклу. «Наркоманка, — подумал он. — Или нервы совсем вдребезги».
— Вы не знаете, Ростов скоро? — ее голос был уже совсем спокойным и лицо тоже, только в глазах тлел, сходя на нет, какой-то странный страх.
— Да, уже почти приехали. Вот сейчас Батайск проедем, а там уже и Ростов.
— Да? Хорошо. Спасибо.
Он кивнул и отгородился газетой, от души надеясь, что до батюшки Ростова соседка не успеет заснуть еще раз.
Но Наташа не стала больше спать. Откинувшись на спинку кресла, она некоторое время смотрела, как уплывает назад серая, слегка всхолмленная степь. Потом ее взгляд стал рассеянным, и вместо степи перед ее глазами снова встала серая пустота, висящая в ней асфальтовая лента, жуткие и странные существа, десятки знакомых и незнакомых людей, их неподвижные взгляды, Надя… В течение последней недели сон снился ей уже не в первый раз, только сегодня он приснился дважды, с каждым разом становясь все ярче, все реальней и все страшней. Было ли это некое предупреждение свыше или всего лишь болезненное видение изуродованного подсознания? Но каждое слово, сказанное ей Надей, казалось таким правильным… Каждый раз тьма оставалась в ней. Конечно, так и должно было быть. Теперь тьмы в ней уже достаточно, и, вероятно, именно она гонит ее сейчас в очередной чужой город, заставляет совершить очередное безумство — на сей раз совершенно особенное безумство. Так и Неволин когда-то сошел с ума, когда осадок с чужих пороков переполнил его. Но он сошел с ума по своему, и ей, вероятно, уготовано скатиться в свое, индивидуальное, ни с чем не сравнимое безумие. Но вряд ли она успеет… Очевидно Надя, там, во сне, не знала, что она на самом деле хочет сделать. Иначе не стала бы ее предупреждать. Наташа слегка улыбнулась, и ее взгляд стал мечтательным. Скоро, совсем скоро… Но тут же она вздрогнула и быстро сжала пальцы правой руки в кулак, точно на них уже разгорался глубокий темно-синий огонь. Конечно же, этого произойти не могло, но на какое-то мгновение она была почти уверена в обратном. Возможно, она уже сходит с ума? Нет, пока нельзя. А наверное как бы тогда все было просто — уйти в свой мир образов, не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о друзьях, ни о врагах. А еще проще — умереть. Какой-то промежуток боли и все — абсолютное ничто. «Умереть легко, — сказал ей когда-то Слава. — Но это бегство. Трусость». Да умереть проще всего, а сложней всего — не умереть, когда этого хочется больше всего на свете. Хотя, если б Слава в свое время не остановил ее, был бы жив сейчас. И Вита тоже. И еще многие. Поди, разбери тут! Как правильно? Кого спросить?
Наташа закрыла глаза. В последнее время одиночество почему-то особенно остро ощущалось именно среди людей, хотя не так давно она отчаянно стремилась к общению. Теперь она старалась по мере возможности быть одна. Исключение составляли только мать и Костя, но они были как бы ее продолжением.
Вместе с отчуждением от людей к ней пришло новое понимание времени. Если раньше дни просто шли друг за другом, то теперь каждый день для нее был не только очень длинным, но и отдельным. И прежде, чем решиться наконец на эту поездку, Наташа многие из этих дней посвятила исключительно себе. Она изучала себя — вдумчиво, старательно, анализировала, думала, смотрела через зеркало в собственные глаза. Смотрела на единственную оставшуюся у нее картину. И видела сны.
Оставшийся у нее телефон Схимника все еще кем-то регулярно оплачивался и часто звонил. Иногда высвечивался уже знакомый Наташе номер некоего Николая Сергеевича, иногда совсем неизвестные ей телефоны, один из них повторялся с завидной регулярностью. Она ни разу не ответила ни на один звонок, но старательно подзаряжала аккумулятор телефона. Несколько раз приходили сообщения: «Наташе от Виты. Ответь на звонок», «Я сбежала. Вита. Ответь», «Наташа, где ты, я приеду», «Важный срочный разговор, не читай письма. Вита», «Ответь или тебе снова нужна белая гвоздика. Вита», «Черт, найду — сама убью тебя. Вита». На эти сообщения Наташа тоже не отвечала. Последним подлинным посланием от Виты был тот телефонный звонок, в котором она предупредила ее об опасности. А это все — грубая фальшивка, жалкая попытка выманить ее. Не удивила Наташу даже белая гвоздика — значит, Виту заставили рассказать все, что она знала. Вита бы не смогла сбежать от них. Наташа слишком хорошо помнила все, что случилось в поселке. Ей самой тогда крупно повезло, кроме того, их было трое. А Вита одна. И хоть она и лиса и славная притворщица, а все же всего лишь простая секретарша. Б ы л а. И Слава тоже б ы л. Все.
Перед тем, как звонить, Наташа все же посоветовалась с Костей. Вначале пришлось переждать настоящую бурю. Еще никогда ей не доводилось видеть приятеля в такой ярости. Лешко бушевал, колотил кулаком по столу и другим горизонтальным поверхностям, кричал, замысловато ругался, периодически срываясь на мат, и, лишенный возможности бегать по комнате, метался по ней на своей коляске, со звоном и лязгом, задевая мебель и стены, выбивая щепки и облачка штукатурки. Но Наташа равнодушно смотрела сквозь него, и поняв, что ничего не добьется, Костя махнул рукой и дал требуемые советы, которым она в точности и последовала. Разумеется, она не стала звонить при Косте и не стала открывать ему истинной цели своей поездки. Если бы он узнал правду, то пошел бы на любые крайности, лишь бы никуда ее не пустить.
Звонок ошарашил неведомого Николая Сергеевича совершенно, и некоторое время он что-то неразборчиво мямлил, не в силах поверить, что Наташа вдруг ни с того, ни с сего согласилась на встречу. В конце концов он попросил разрешения перезвонить позже. Наташа дала срок полчаса, заявив, что секундой позже отключит телефон. Николай Сергеевич перезвонил через двадцать минут. И перезванивал еще не раз, прежде чем окончательно уяснил, что идти на какие-то уступки Наташа не собирается. Она желала встретиться в том городе, который выбрала сама, то же касалось, улицы и времени. И она потребовала, чтобы туда привезли ее друзей. Разумеется, Николай Сергеевич вначале подтвердил, что Вита и Слава «гостят» у них, поговорить с ними, к сожалению, нельзя, а потом начал одну за другой приводить причины, почему никак не получится привезти их на встречу. Когда причины кончились, он начал уговаривать, упрашивать, наконец, угрожать, но на все аргументы Наташа отвечала равнодушно и отрицательно. В конце концов Николай Сергеевич попросил разрешения перезвонить еще раз и, перезвонив, кисло сказал, что они согласны на ее условия.
— Еще бы вы, уроды, не согласились! — отозвалась Наташа. — Значит, до встречи в Волгодонске.
Конечно же, она прекрасно понимала, что ни Слава, ни Вита ни приедут в Волгодонск — глупо было даже надеяться, что она их еще когда-нибудь увидит, и это условие Наташа поставила только для того, чтобы придать встрече реальность, чтобы там, по другую сторону, не насторожились.
Батайск остался позади, и Наташа до поры, до времени отмела в сторону все мысли и начала превращаться в обычную женщину — достала пудреницу, помаду, расческу и принялась старательно поправлять подпорченную дорогой красоту. Она чувствовала, как сосед то и дело поглядывает на нее поверх газеты. «Думает, что я сумасшедшая», — промелькнуло у нее в голове, и она невольно фыркнула, отчего заехала помадой с нижней губы на подбородок, и пришлось все делать заново. Внимательно и придирчиво посмотрев в зеркало, Наташа осталась довольна — выглядела она очень неплохо, и от того жуткого сумасшедшего лемура, с которым она сталкивалась в зеркале в ноябре прошлого года, осталось только разве что выражение глаз. Никто из «жрецов», будь они живы, не смог бы узнать ее сейчас. Это стоило немалого труда и денег, но все затраты оправдали себя — сейчас она не привлекала к себе особого внимания и казалась обычным нормальным человеком. Не лишенным привлекательности, кстати.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.