Библиотека java книг - на главную
Авторов: 44677
Книг: 111310
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Воспоминания охотничьей собаки»

    
размер шрифта:AAA

М. Эльберд
Воспоминания охотничьей собаки
В шести кусках и шести кусочках

ПРЕДИСЛОВИЕ М. ЭЛЬБЕРДА, ЗАПИСАВШЕГО «ВОСПОМИНАНИЯ»

Эту старую охотничью собаку по имени Картечь я знаю давно. Говорю «по имени», потому что слово «кличка» Картечь не любила. Думаю, мне удалось понять сложную и тонкую душу Картечи (в юности Гитче), оценить ее редкостный интеллект, за что она отплатила мне искренними дружескими чувствами и безграничным доверием.
Однажды Картечь поделилась своей заветной мечтой — сделать достоянием широкой гласности некоторые эпизоды ее бурной и поучительной жизни. Ей казалось, что люди редко задумываются о собачьих судьбах, о собачьих мыслях и чаяниях. Людей больше волнуют конечные результаты собачьей работы, но отнюдь не ее процесс. Вот почему Картечи захотелось создать нечто вроде мемуаров, которые могли бы привлечь внимание если не всего человеческого племени, то хотя бы меньшей половины. Ну, а добиться успеха у своих четвероногих сородичей Картечь и не надеялась. Ведь в подавляющем большинстве собаки — народ безграмотный, и Картечи живо представлялось, как некая дворняжка, брезгливо обнюхав мемуары, тут же теряет к ним интерес и, гордо задрав хвост, отходит в сторону.
В последние месяцы у Картечи, достигшей пенсионного возраста, появилось много свободного времени. Считалось, что на охоту она больше никогда не пойдет (никто не предполагал, что в ее жизни все-таки будет еще одна охота). Ей поручили только одну обязанность: сидеть на огороде лесничества и отпугивать по ночам огромного, но старого и тощего кабана. Он жил поблизости и с наступлением темноты ковылял на огород, чтобы покопаться на картофельных грядках. Его мог бы, конечно, пристрелить сторож Палыч, но не желал, видно, бывший егерь возиться с больным и, кажется, давно уже не съедобным зверем.
Палыч тоже стар. Он не расстается со своей длинной кизиловой палкой, все тяжелее на нее опирается, а ружье, из которого не помнит, когда и стрелял, носит просто так, по привычке.
Летом здесь хорошо! Склон покатого холмика, сухой и солнечный… Вокруг — густой лес из молодого душистого дубняка. На опушке — прозрачный и прохладный ручей. В чистом воздухе томно нежатся ароматы свежей земли и сочных трав, а когда дует ветерок со стороны усадьбы лесничего, он приносит с собой соблазнительные запахи вкусной еды. Два раза в день эти запахи усиливаются, приближаются, и вот на поляну, где лежит огород, выходит добрая Хозяйка…
После обеда Палыч и Картечь спят. Картечь — за своей будкой, в тени, Палыч — у себя в фанерном балагане. Спят до тех пор, пока предзакатное солнышко не оседлает гребень близлежащей горы.
Чудесные сны видит Картечь. Только благодаря этим снам удавалось ей вспомнить о таких деталях собственной биографии, какие наяву она ни за что бы не вспомнила, хоть вой всю ночь напролет.
…Она пыталась каким-то образом упорядочить «Воспоминания», предложив разделить их на куски и каждый обозначить номером. (Как вам нравится такая приверженность к строгому порядку?) Потом Картечь предупредила, что между кусками будет вставлять кусочки, рассказывающие о ее нынешних невеселых днях или поясняющие отдельные, частные моменты готовых кусков. Ведь будет жаль, если читатель не заметит какой-нибудь неяркой, но глубокой мысли и пройдет мимо нее, как мимо зарытой в землю мозговой кости.

Кусок 1
НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ И ВОСПИТАНИЕ

Родилась я высоко в горах, там, где крутые каменистые склоны поднимаются от густых чащоб девственного леса к заоблачным просторам альпийских лугов. Все лето на лугах пасутся овцы, несуразные и глупые животные, которыми так дорожат люди. Ну, а то, чем дорожит человек, собака должна охранять. Хорошо это или плохо, правильно или нет, — не мне судить.
Не мне было решать и свою судьбу, выбирать, как говорится, жизненный путь. С детства я была предназначена для несения тяжкой службы по защите беспомощных и бестолковых овечьих отар. Словом, ждала меня не очень-то завидная карьера кавказской овчарки. Понятие «овчарка» в данном случае означает не столько породу, сколько рабочую квалификацию. Ведь я кавказская овчарка только наполовину. Зато родословная моей матери тянулась через многие поколения этих крупных и лохматых, серьезных и грубых собак, чья сила превосходит волчью, а отвага — вообще ни с чьей не сравнима. Насчет папаши — разговор особый. Моя бедная мама никак не могла забыть его и частенько рассказывала о тех памятных днях своей молодости, которые были связаны с моим будущим отцом.
Началась эта история в первые летние дни на далеком горном пастбище. Кош — низкое невзрачное строение из дикого камня, где жили чабаны и собаки, разделяя общие заботы об огромной отаре овец, стоял в верхней части некрутого склона, у родника с идеально чистой водой. К подножию главного склона приткнулись, как щенки к материнскому брюху, один, два, четыре — много продолговатых поперечных холмов с покатыми боками и округлыми спинами, покрытыми светло-зеленым мехом пахучего разнотравья. А в балках между шпилями, как называют эти холмы местные охотники, весело кучерявились по берегам мелких ручейков заросли шиповника и облепихи, алычи и барбариса. Далеко внизу были видны темные лохмы дремучего леса, в чаще которого заблудились красноватые громады беспорядочно разбросанных островерхих скал и безнадежно запутались, рыская по разным направлениям, глубокие лощины, узкие каменистые каньоны и расселины, заросшие бурьяном.
В этом лесу жил один молодой, но очень хитрый медведь, который, наткнувшись однажды на заблудившегося ягненка, стал потом заядлым любителем баранины. Мародерством он промышлял и днем, и ночью, и в хорошую погоду, и в плохую. Однажды косолапый совершил свой набег в ясный солнечный полдень, подкравшись к тому краю отары, от которого и люди, и собаки были дальше всего. У всех на глазах он неторопливым и вроде бы даже ленивым движением здоровенной лапищи нанес небольшой овечке удар по голове, а затем, взяв ее зубами за спину, припустился вниз, в балку, откуда только что выскочил. Чабаны закричали, один из них выстрелил из ружья (когда медведь уже скрылся), собаки залаяли и бросились в погоню. Через некоторое время все четыре собаки, в том числе и моя мать, вернулись обратно. Вернулись усталые, мокрые, в репьях от головы до хвоста. Как всегда, следы медведя терялись в каком-нибудь ручье. По ночам ловкий ворюга исчезал еще легче. А хуже всего было в те дни, когда на пастбище опускался густой промозглый туман. В таких случаях чабаны заранее знали, что недосчитаются одного барана…
Люди ходили хмурые, с красными от недосыпания глазами. Собаки стали нервными, беспокойными.
Как-то рано утром старший чабан оседлал коня и уехал, а на другой день к вечеру вернулся с двумя незнакомыми людьми и одной незнакомой собакой. Они приехали из города на машине, которая не добралась до коша, а осталась на нижней ферме.
Обитатели коша немного оживились, хотя и было им слегка досадно, что сами не сумели управиться с медведем. Вот только старый неразговорчивый Аю[1] недовольно ворчал и скалил желтые клыки на городского пса. Аю испытывал чувство стыда и ревности: ведь пришлось прибегнуть к помощи сомнительного чужака, который ходит тут теперь, презрительно воротя нос от овчарок и не отвечая на знаки внимания с их стороны. Впрочем, ледок отчуждения скоро растаял, и необычный гость познакомился со здешними собаками поближе. А скрыть горячего интереса к приезжему не смог даже суровый Аю, чье имя прекрасно подходило к его внешности. Правда, в создавшейся обстановке громадный лохматый горец не хотел бы, чтоб кто-нибудь из людей спросил его:
— Ну, Медведь, где же медведь?
Гость был вдвое меньше, чем Аю, и намного меньше, чем любая другая из известных моей мамаше взрослых собак. В отличие от желтовато-серой, как правило, длинной и спутанной шерсти овчарок мех чужака от спины и до середины боков был черный, ниже светлели красивые подпалины, а на заостренной морде и на лапах — чудный светло-коричневый оттенок. Вся шуба его — гладкая, будто причесанная, так и лоснилась, приятно поблескивая на солнышке каждым своим волоском. Уши стояли торчком, хвост завивался тугим колечком. На шее чужак носил узенький кожаный ремешок с блестящими серебряными бляшками. Такой роскоши у чабанских собак отродясь не бывало. Когда же гость назвал свое имя, состоящее из двух слов — Гран При, — и объяснил его значение, овчарки уж совсем почувствовали себя лопоухой деревенщиной. Особенно неловко было моей матери с ее странным именем Лёня, полученным по ошибке в первую неделю ее жизни. Раньше она ничего не имела против этого имени. Оно ей даже нравилось, а теперь… Теперь Лёня вместе со своими товарищами сидела перед Гран При и, в изумлении склонив голову набок, слушала его хвастливые россказни. А он говорил о загадочном и удивительном городе, где людей и собак в два, в четыре, в три, во много раз больше, чем овец в самой многочисленной отаре, но при этом нет ни одного барана. (Ну, насчет отсутствия баранов потрясенные слушатели сильно усомнились). Он говорил, что живет в одном доме с хозяевами и ест самую отборную вкуснятину. 
— Я думаю, — небрежно проворчал он, — вы согласитесь со мной, что вареная говяжья печенка, индюшиные косточки и суп с фрикадельками — получше, чем кусок сырого кабаньего мяса?
Тут наши заскорузлые трудяги были сражены наповал. О подобных деликатесах они и слыхом не слыхивали. Никто не ответил на вопрос щеголеватого горожанина. Обалделые овчарки лишь застенчиво почесывали заушины или с преувеличенной деловитостью выкусывали блох из лохматой шерсти. А Гран При продолжал трепаться о том, как его водят гулять, как возят в гости к другим собакам — лайкам, как его купают в специально подогретой воде, которой наполнена… эта, как ее? — ванна какая-то… Часто в своей речи он употреблял совершенно непонятные словечки, причем встречались дьявольски трудные и длинные. Одно из них моя мать вызубрила наизусть и впоследствии любила употреблять, не очень-то заботясь, к месту оно будет сказано или нет: все равно ни она, ни другие собаки не знали смысла этого загадочного звукосочетания: «Псевдоинформация». Конечно, управляться с таким словечком нелегко. Если берешь его в зубы за загривок, то хвост волочится по земле и путается между ногами.
Особую зависть вызвали две-три охотничьи истории, в которых Гран При выступал как гроза диких кабанов и медведей. А когда выяснилось, что благородная лайка вообще ничем не занимается, кроме охоты, бедняги-овчарки так и сели, и дружный тоскливый стон вырвался из их честных натруженных глоток…
На рассвете начали облаву. Два охотника и два чабана (один со своим старым ружьем, а другой с толстой ореховой палкой) спустились к лесу, где прятался медведь. Взяли с собой и двух овчарок — Аю и Лёню, которых вели на веревочных поводках. Гран При, деловитый и собранный, шел сам. Охотники, оставив лайку с чабанами, обогнули слева лесной массив и поспешили к тому месту, где по заросшему кустарником перешейку медведь мог уйти незамеченным в соседний лес, тянувшийся нескончаемой полосой к дальним горам. Чабаны пошли опушкой правее, почти до конца леса, где его нижней границей служила отвесная стена пропасти. Отсюда собак послали в чащу. Немного углубились в лес и чабаны, дважды выстрелив вверх из ружья.
Гран При сразу же оторвался от овчарок и молча скрылся. Аю и Леня с громким лаем помчались вдогонку, но скоро потеряли даже след своего гостя.
Первым обнаружил медведя Гран При. Чабанские собаки услышали отдаленный лай совсем не в той стороне, куда бежали сами. Они сразу же свернули и помчались на голос, доносившийся с верхней окраины леса, которую совсем недавно обошли охотники. С треском продираясь сквозь молоденький подлесок, Аю бормотал себе под нос:
— Как может этот городской щенок драться с медведем? Сейчас его задерет медведь. Сейчас…
— Скорей, скорей, скорей! — отвечала Лёня.
Заливистый лай Гран При постепенно перемещался в сторону перешейка, где ждали в засаде охотники. Дорогу овчаркам преградила глубокая обрывистая балка, и они на несколько мгновений остановились. На той стороне балки здоровенный медведь вертелся волчком, пытаясь схватить пляшущего перед его носом Гран При. Иногда изящный аристократ заскакивал с тыла и вцеплялся в жирный медвежий огузок. Зверь яростно ревел, размахивал лапами, а Гран При проворно отскакивал на несколько шагов и затем нападал снова. Все это время медведь и собака не топтались на месте, а заметно продвигались в нужную для лайки сторону — поближе к охотникам. Но скоро Гран При добился главного: зверь позорно кинулся наутек — опять-таки в направлении засады.
И вот тогда, резко рванувшись вправо, Аю (а за ним и моя мать) обогнул обрывистый склон балки, пересек ее в пологом месте и бросился наперерез медведю.
— Ты куда? Не мешай! — заорал Гран При, но разве могли его услышать, да еще и понять?
Аю и Лёня поступили, как велел им долг стражей отары. Они видели перед собой злостного грабителя, разбойника и обязаны были, больше того, страстно желали наказать врага. Охота… облава… засада — ничего этого самоотверженные чабанские собаки не знали.
Сначала был катящийся по земле клубок из трех тел — одного огромного, бурого и двух поменьше, грязно-желтоватых. А черное стремительное тельце то ударялось мячиком о бурую шкуру, то отскакивало. Клочья разноцветной шерсти смешивались с брызгами жирной земли, рев и клацанье клыков — с пронзительным визгом… Потом клубок распался. Гран При отлетел к дереву и ударился головой о гладкий ствол чинары. Бесстрашный Аю лежал со сломанной шеей, тихо доживая последние мгновения своей жизни. Лёня отчаянно вопила от страшной боли: в левой части лба кожа ее висела красными лохмотьями и глаз не открывался. Медведь во все лопатки удирал к верхней окраине леса, захлебываясь от крови, которая ручьями текла по его разодранной морде и прокушенному носу. В соседний лес он перебежал по открытым склонам холмов, где его совсем не ждали…
Когда к месту побоища пришли люди, Аю был уже мертв. Гран При, целый и невредимый, стоял на слегка подрагивающих ногах и вылизывал рану на лице у Лёни, которая почти успокоилась и теперь лишь тоненько поскуливала.
На следующий день опять устроили облаву, но взяли с собой только Гран При.
Из-за того, что вместо одного медведя погиб другой, злость у охотников была великая, но зверя они обнаружить не смогли. Остались еще на один день, ходили в соседний лес, однако и на этот раз рыли землю не там, где была спрятана кость. Медведь ушел далеко и, вероятно, возвращаться в ближайшее время не собирался. Кстати, сразу же после первой облавы Гран При уверенно заявил моей матери, что проклятый зверь больше никогда не появится в здешних местах. (Время показало, что горожанин был прав).
В оставшиеся до отъезда два вечера все внимание Гран При было устремлено на Лёню. И разве могла она, неискушенная сельская жительница, устоять перед этим блестящим кавалером, который покорил ее благородством манер и тонкостью обхождения! Они гуляли до поздней ночи, отходя подальше от коша и поднимаясь к скалам, торчащим на гребне склона. Стояла чудесная погода. На небе сияли крупные звезды, каждая величиной с миску для похлебки. Прохладный бодрящий воздух был напоен восхитительными ароматами горных куропаток, уларов и сусликов…
Когда охотники собрались домой, Лёня хотела проводить Гран При до машины, но один из чабанов строго окликнул ее и послал на работу — присматривать за отарой. Больше она моего будущего папашу не видела.
Вот и все, что я знаю об отце. Мне никогда не приходилось его встречать. Жаль, разумеется, но ничего не поделаешь. Такова жизнь, как говаривала моя мать, такова псевдоинформация…
Я и три моих братца родились на Нижней ферме, когда на пастбищах выпал первый несмелый снежок. Хорошо себя помню с весны будущего года. К тому времени братьев уже отдали другим чабанам, и не суждено было нашей семье вместе пасти и стеречь одну и ту же отару. Братья обещали стать почти такими же мрачными громилами, как их предки по материнской линии. Отличались они от обычных щенков кавказской овчарки только более темной шерстью, да хвостами-бубликами. Я оказалась самой маленькой — это раз. Шерсть на спине была светло-коричневой, а по бокам — светло-рыжей и не такой длинной, как у овчарок, — это два. Хвост, между прочим, остался овчарочий, а вот мордочкой я пошла в отца — это три. Попозже появилось и «четыре» — уши встали торчком.
Меня посчитали слабенькой, неудавшейся, и потому оставили с матерью. На самом же деле я чувствовала себя прекрасно и аппетит имела превосходный. Когда рост мой прекратился, стало видно, что я заметно не дотянула до матери, зато, по ее словам, была массивней и на целых полголовы выше отца.
Ну что сказать о летнем трудовом сезоне на горных пастбищах? Хоть и была я еще совсем юной, но специальность овчарки давалась мне без особого труда. И мать, и чабаны отмечали мою сообразительность, энергию, хватку. «Эта гитче»[2] далеко пойдет, — говорил обо мне самый старый чабан. (Кличка «Гитче» прицепилась ко мне чуть ли не с самого рождения, едва лишь меня сравнили с более крупными щенками-братьями). Однако на альпийских лугах мне не случалось ходить дальше, чем ходил отбившийся от отары глупый и неосторожный баран. А собакам не разрешалась даже прогулка в лес, который с прошлого года назывался Медвежьим. Правда, ни одна собака об этом не грустила. Да и что надо пастушьим псам? Набить свою ненасытную утробу, развалиться на солнышке, да вылавливать блох в косматой шкуре!
Меня такая жизнь удовлетворить не могла. Я чувствовала, мне не хватает чего-то очень важного, необыкновенного. И это беспокоило меня, как полчища мелких, но злых насекомых, терзающих каждый клочок кожи. И терзающий — вот что главное! — не снаружи, а изнутри. Со страшной силой влекло меня с альпийских высот в таинственные чащи предгорного леса. Жаль, что не хотят люди пасти скот в лесах! Как было бы интересно выслеживать и находить заблудившихся в сумрачных дебрях овец, телят и прочую беспомощную домашнюю живность!
Мать видела мою внутреннюю взволнованность, ставшую к началу осени особенно заметной. Первое время она лишь вздыхала и покачивала головой. Потом стала понемногу рассказывать об отце. В эти вечера воспоминаний к нам обычно подсаживались другие собаки — и старые материнские однокашники, и новые, и, склонив головы набок, развешивали внимательные уши. Очень они уважали Лёню, которая знала, как живут собаки в далеких и удивительных городах, преклонялись перед Лёней за то, что ей приходилось драться с медведем и за то, что она с небрежной легкостью употребляла таинственное слово «псевдоинформация». В последнем случае все сразу как-то замирали, и никто не смел даже почесаться. Магическое действие заветного слова было очень велико. Представьте себе, например, как мать неторопливо и важно подходит к самому сильному псу, грызущему свежую кость, и медленно, сквозь зубы, говорит ему:
— Смотри, не подавись, сынок!… Ведь такова псев-до-ин-форр-ма-ция, мой милый…
И грубая бесцеремонная псина, у которой вырвать-то кость из пасти можно лишь вместе с челюстями, вдруг виновато поджимает хвост и, оставив лакомый кусок Лёне, с пришибленным видом отходит в сторону.
Что означает это слово, мать не хотела объяснить даже мне. А вот странное мое состояние для нее не было загадкой.
— В твоих жилах клокочет горячая охотничья кровь, — говорила она.
— И что со мной будет? — с тревогой спрашивала я.
— Ну, это зависит от людей. Скорее всего останешься овчаркой. А может, представится когда-нибудь случай выбиться в охотничьи собаки. Но все, я повторяю, зависит от людей…
Да, я знала о могуществе людей. Страшно подумать, что стало бы с собаками, если б люди вдруг исчезли! Где бы мы брали тогда еду? И кто бы нас хоть изредка гладил по голове? Ведь без еды и без ласки не проживешь… Как нарочно, стоило только вспомнить о человеческих добрых руках, к нам подошел молодой чабан Ахмат и шутя потрепал меня за уши. Тотчас же теплая приятная волна, зародившись где-то в животе, хлынула к горлу и мягко ударила в голову. Голова слегка закружилась, ноги ослабли, и стало так хорошо, так все стало хорошо, что к кончикам носа, языка и ушей подступила сладкая, невыразимо блаженная боль. И хотелось прыгать, визжать от восторга, кружиться на месте, ловя свой хвост, громко, от всей души, лаять и лизать чудесную ласковую руку Ахмата и его улыбающееся лицо.
Однако овчарки — народ сдержанный, умеющий скрывать свои чувства. И хотя мой отец принадлежал к темпераментной породе охотничьих лаек, мне удалось, право, с большим трудом, — сохранить солидность. Пока веселый Ахмат теребил мою голову, я лишь виляла хвостом, да пару раз смущенно ткнулась носом в его колени.
— Скучает наша Гитче, скучает! — смеялся чабан. — Ей бы не овец пасти, а по лесу рыскать.
Ахмат взял мою голову в ладони и задрал кверху:
— Ну, что, милая? Папашина наследственность сильная оказалась, а? Вот бы зверей в лесу погонять, а? Ха-ха-ха! Вон и ушки торчат у тебя, как у отца. Забыл, как же его звали, пройдоху? Имечко такое мудреное… Ну, ладно! Мы с тобой еще побегаем среди дубов и чинар, пошарим в чагарняках и терновниках! Мой брат егерь говорит, что чабанское воспитание не помешает тебе освоить вторую профессию — охотничью…
Глубоко в душу запали мне эти слова, и я с нетерпением ждала окончания пастбищного сезона, ждала когда, наконец, отару перегонят на Нижнюю ферму, где, по словам старых собак, овчаркам и делать-то почти нечего.
Я была уверена, что этот счастливый день станет началом моей новой жизни. И я не ошиблась. (Все-таки уже в то время я обладала большим умом. И красотой).

Кусочек первый

Кажется, дело у меня пошло. Первый кусок уже есть. Не знаю, насколько он съедобный. Хотела дать попробовать Палычу, но передумала. Вряд ли он похвалит. Старик стал в последнее время слишком ворчливым. Наверное, из-за бессонницы. Днем он спит прекрасно, а ночью только кряхтит да ворочается в своем фанерном балагане. По-моему, он чтением-то не сильно увлекается. Есть у нас одна газета, которую еще весной забыл тут лесничий, так Палычу все никак не удается ее осилить. Каждый день после завтрака он садится, разворачивает газету, внимательно всматривается в верхний ее уголок, потом начинает зевать, моргать глазами и, наконец, перебирается на лежанку. Через минуту мирно посапывает, накрыв газетой лицо.
А ночью шел сильный дождь, по-летнему шумный и теплый. Я думала, что старый кабан не появится в такую непогодь на картофельном поле, а попытается прорыть новый подкоп под сеткой, которая ограждает посадки топинамбура — земляной груши. Еще до завтрака сделала я свой обычный обход и увидела, что мое предположение оказалось неверным. Почти в центре огорода — развороченные грядки, на рыхлой мокрой земле валяется несколько мелких картошин: остатки воровского пиршества. Опять провела меня эта дряхлая развалина! Пойти разыскать его в зарослях, да хоть укусить разок? Нет, не стоит. Еще зубы обломаешь о его задубелую шкуру…
Настроение скверное. После сырой ночи ноют мои ревматические суставы. К тому же мучают сомнения: удался ли первый литературный опыт? Может, бросить все к чертям собачьим? Нет! Картечь давно уже не Гитче — не маленькая — и привыкла всякую погоню доводить до конца. Правда, я не хочу сказать, что на этот раз гонюсь за литературной славой, но… (Кстати, погоня за диким зверем, на мой взгляд, менее трудна… и опасна).
В таких вот размышлениях я обошла участок топинамбура и, конечно, обнаружила новый подкоп. И здесь успел побывать клыкастый обжора. И ямка прорыта и проволочная сетка снизу надорвана. Вот и клочок грязной щетины висит. Мокрый еще. На утреннем солнце не успел обсохнуть. И куда только смотрит Палыч, который еще до рождения моих прадедов был самым лучшим егерем охотничьего хозяйства!
После завтрака бывший мастер гаевой охоты потащился вместе со мной на участок и заметил дыру.
— Иде ж ты глядела, дармоедка старая! — закричал он на меня. — У тебя с под носа усю продухцию повытаскивають, а ты дрыхать будешь?
Вступать с ним в споры бесполезно. Огреет палкой по спине — и вся дискуссия.
Вернувшись в балаган, Палыч запустил руку под лежанку и вынул зеленоватую бутыль, заткнутую кукурузной кочерыжкой. Наливая в помятую оловянную кружку мутноватую жидкость с резким противным запахом, он хитро кому-то подмигнул и хихикал, мелко тряся своими пышными белыми усами.
— Чего уставилась, Картечь? — прикрикнул на меня старик. — Ишь, морду в дверь суеть, шпионничать вздумала! Иди, иди от седова! Не твово ума енто дело…
Я ушла. Очень мне надо! Я же не кот Федька, который любил эту гадость. Бывало, как налижется, — ой-ой-ой! Дымчатый лохматый Федька был одно время верным собутыльником Палыча. А где он сейчас? То-то и оно!
Тихий вечер спускается над лесом. Мягкие сумерки крадутся между деревьями. Завтра будет сухая и жаркая погода.
Надо теперь подумать о новом куске воспоминаний.

Кусок 2
ЗНАКОМСТВО С КАРТЕЧЬЮ

Этот убийственно крутой поворот в моей жизни едва не свел меня с ума. С самого утра поперла на меня лавина новых впечатлений, обрушивая на молодую собачью голову удар за ударом — один чувствительнее другого.
Впервые я испытала, что такое езда на этом странном неживом звере — автомобиле. Еще не улеглась на загривках у собак торчавшая дыбом шерсть, как младший чабан Ахмат подошел к зеленому чудовищу, прикатившему на ферму, открыл дыру в его боку и позвал меня. Беззвучная, но яростная грызня между страхом и любопытством была короткой. На помощь любопытству бросились доверие к человеку, привычка спешить на зов хозяина, и страх тотчас опрокинулся на спину и — лапы кверху. Я подошла к Ахмату, не спуская на всякий случай настороженных глаз с машины. И вдруг сильные руки оторвали меня от земли и сунули в просторное брюхо автомобиля (потом я уже узнала, что называется он «газик»). А в моей душе снова заворочался страх, быстро поднимаясь на все четыре дрожащие ноги и широко раскрывая бельма невидящих глаз. Железная зверюга зарычала, закачалась, зачадила скверным неживым духом, и я почувствовала, как неведомая, неодолимая сила тащит, уносит меня куда-то. И чувство это было до того тоскливое, до того гнусное, что казалось, будто меня заживо проглотили и уже начали переваривать.
Ахмат положил мне руку на голову.
Я немного успокоилась. А когда стала привыкать к машине, мы въехали в селение. В маленьком окошке замелькали крыши домов, кроны деревьев, столбы, до моих ушей доносился то близкий, то отдаленный собачий лай.
Но вот остановка возле дома Ахмата — и новые, душераздирающие переживания.
Открылась дверца машины, и я тут же спрыгнула на землю. Оказавшись на самой середине улицы, я так и застыла, оторопело озираясь по сторонам. Сколько домов! Какой бесконечной чередой вытянулись они по обе стороны удивительно твердой и гладкой дороги! В жизни никогда не думала… Позади раздался чей-то резкий пронзительный рев. Я обернулась и увидела, что прямо на меня едет огромная красно-желтая машина. Я бросилась бежать от нее прямо по дороге, а тут мне навстречу вынырнула из-за поворота другая. В панике я заметалась между двумя смертями: ужас и отчаяние! И все же я заметила, что рядом с красно-желтым автомобилем бегут две небольшие взлохмаченные собаки и храбро кидаются чуть ли не под самые колеса. Не знаю, как удалось мне выпутаться из этой истории и очутиться в безопасном месте, под забором ахматовского дома, а смелые сельские псы еще некоторое время гнались за машиной, захлебываясь в хриплом азартном лае.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.