Библиотека java книг - на главную
Авторов: 47506
Книг: 118460
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Город людей» » стр. 13

    
размер шрифта:AAA

— А ну, стоять! — раздался приглушенный шлемом, но все равно звонкий голос. Возле приоткрытых ворот стоял Мигель и целился в них из своего маузера. — Отпустите девушку!
Воспользовавшись секундным замешательством, Ольга рванулась изо всех сил. Куратор ее не удержал и она, споткнувшись, полетела в яму. Хлопнул выстрел, и все стихло.

Когда она выбралась, Андрея с Куратором в помещении не было. За ржавой дверью теперь была обычная подсобка. Мигель сидел, опираясь спиной на ворота, и пытался зажать отверстие в костюме. Оттуда тонкой струйкой текла кровь, а что при этом попадало внутрь, лучше было не думать. У Ольги от падения треснул плексиглас шлема. Запах гари то ли мерещился, то ли на самом деле проникал снаружи.

— Попал, представляешь! — пожаловался он слабым голосом. — Он в меня попал! Как же так? Почему? Андрей же свой, мы же с ним…
Ольга, скрипнув зубами, помогла ему подняться и подставила плечо.
— Погоди, погоди… Мой маузер…
Прислонив его к стене, она подняла с пола пистолет и вставила ему в кобуру.
— А куда они? Как?
— Пошли, это неважно.
— Тошнит чего-то…
— Это от радиации. Держись, не вздумай в шлем наблевать! Быстрее, быстрее, перебирай ногами! — полуповисший на ней Мигель стонал, держась за простреленное плечо. У Ольги тоже подкатывали к горлу приступы тошноты, и, когда они вдвоем ввалились в прокол и упали на пол дезактивационной камеры, она еле дождалась, когда их обольют мыльным раствором. Сорвала шлем и ее вырвало. Жестоко, с кровью и слизью. Мигель к ней присоединился, и в лазарет их доставили уже на носилках.

— Все унес, все, представляете! — кричала растрепанная спросонья Лизавета. — Все запасы, до последней пробирки!
— Как же так, Лиза? — сурово спрашивал директор.
— Так он же Куратор, вы ж ему сами рассказали про Вещество! Он спросил только, достаточно ли надежно хранится, попенял еще мне, что не в сейфе держу… А откуда тут сейф? Мой сейф наверху остался, в корпусе… Вот, в шкафу для образцов все и стояло, на нем даже замка нет… Да и не ворует у нас никто. А сейчас кинулась — нету!
Ольгу жестоко мутило, но рвота пока прекратилась. Состояние было препаршивое — в глазах плыло, голову с подушки не поднять. Сколько она схватила бэр — неизвестно. ДКП намерил свои пятьдесят рентген, потом шкала кончилась. На соседней койке лежал бледный до синевы Мигель, и она едва ли выглядела лучше.
«Обидно будет, если выпадут волосы, — думала она спокойно. — Иван их так любил».
Она уже рассказала директору все, что видела, и он только головой качал. То ли верил, то ли сомневался — уж больно история невероятная, про дверь-то в стене. «Главное, что вы вернулись, а без этих двоих воздух чище будет, — сказал он, дослушав. — Жалко, что вам так досталось, но Лизавета вас быстро поставит на ноги».
Оказалось — не поставит.
Понятно теперь, что у них в рюкзаках-то было. Выгреб Куратор все Вещество и с ним сбежал. Как сбежал? Куда? — Непонятно. Мистика просто какая-то. Но в мистику ей, почти члену партии, верить не полагается, а значит… Значит, что?
— Слышал я краем уха про такое, — говорил Матвеев Палычу. Говорил за дверью, но дверь была приоткрыта, в лазарете тишина, так что Ольга все слышала.
— «Проводники». Причуда природы. Могут переходить из среза в срез. Не в любом месте, и не в любой срез, но могут. Точки какие-то особые находят и открывают как будто проход. Из-за них нашу тему-то и начали развивать. Знали уже, что есть куда проколы делать. Видать, Андрей этот из таких. Но подробности мне не по допуску, Палыч, так что не знаю.
— Да, если он до дома доберется, такой багаж ему все грехи спишет… — задумчиво сказал директор. — И высоко может поднять…

— Держись, Оленька! — Анна почти не плакала, сидя у ее койки. Моргала только часто и носом шмыгала. — Продержись еще немного, найдем мы мантиса. Вот ведь дрянь какая — то лезли, не знали куда от них деться, а то — как отрезало!
Ольга молчала, сил разговаривать не было. Ее рыжие волосы постепенно переселялись с головы на подушку, а руки казались костями, обтянутыми тонкой пергаментной кожей. Ногти стали бледными и тонкими, обламываясь под корень. Она почти не могла есть: все, кроме слабенького бульончика, вызывало рвоту. Температура то повышалась, то падала, в голове мутилось, зато парадоксально обострился слух. Она прекрасно слышала, как Лизавета говорила кому-то в коридоре:
— Умирают они. Последняя стадия лучевой. Парнишка-то уже совсем плох, в себя не приходит, да и Оля… Нечем мне их лечить.
Ну, умирают и умирают. Ольге было даже все равно. Она устала, все время хотелось спать. Снился Иван. Во сне он гулял в саду с ребенком — за ним ковылял смешной курносый карапуз. Медно-рыжий, в маму. Иван махал ей рукой, звал выходить, а она то дверь не могла найти, то одежда уличная куда-то подевалась. Ничего, скоро уже дозовется.

Примчалась Лизавета, засуетилась, зазвенела пробирками.
— Всё, будете жить, добыли Вещество! Ты не представляешь, что там у нас происходит! А, неважно, Ане спасибо потом скажешь.
Следующие сутки Ольга в основном ела. В Убежище творилась какая-то нездоровая суета, за дверью лазарета периодически кто-то пробегал, дважды взревывала сирена — но Ольга с Мигелем, отселенные в изолятор, не обращали на это внимания. Организм восстанавливал утраченное и требовал топлива, как паровоз на подъеме. Надоевшая каша с редкими волокнами тушенки, на которую еще недавно и смотреть не хотелось, шла на ура под сладкий, как сироп, чай. Лизавета велела не ограничивать их в дефицитном сахаре, дававшем так нужные им сейчас углеводы. Уже к вечеру того же дня Ольга нащупала на почти облысевшей голове жесткую щетинку новых волос, а руки перестали напоминать о египетских мумиях. А ночью они с Мигелем, подперев стулом дверь в изолятор…
Впервые в ее жизни это было вот так — по-животному, без всякого чувства. Но с Веществом в их организмы влилось столько жизни, что удержаться было невозможно.
— Забудь об этом! — сказала она Мигелю потом.
— Я понимаю, — согласился он. — Это были как будто не мы.
И, подмигнув, добавил:
— Но как же это было хорошо!
Ольга молча погрозила ему кулаком.
Но внутренне согласилась.

В общем, вся кутерьма этих, определивших дальнейшую судьбу их небольшого общества, суток, прошла мимо Ольги. Когда наутро Лизавета, тщательно осмотрев и взяв кучу анализов, признала их с Мигелем излечившимися, все уже случилось. Правда, этого еще никто не понял. Из тишины лазарета Ольга перешла в атмосферу тихой паники командного бункера.
— Пристрелить эту мерзость! — кричал красный от злости Воронцов. — Дайте мне винтовку, я сам это убью!
— Ой, держите меня семеро! — ехидничал Матвеев. — Посмотрите, убивец какой выискался! Учитывая, сколько энергии заблокировала эта штука, ее, поди, из пушки не убьешь!
— Но надо же что-то делать? — метался растерянный Палыч. — Нам же надо искать эти ваши, как их… Резонансы!
— У нас продовольствие на исходе, — сообщил похудевший и осунувшийся за эти дни Вазген. — Завтра будем опять урезать нормировку.
— И мантисы ломятся! — добавила Анна. — С тех пор как эта штука застряла в Установке, они как с цепи сорвались! Долбятся в гермодвери, лезут в вентиляцию, два раз срывали наши заграждения…
Ольга несколько удивилась, увидев ее здесь, но решила, что Анну ввели в число допущенных в некотором роде вместо нее. Должен же кто-то быть «главным по мантисам»?
— Ольга! — обрадовался ей директор. — Оклемалась? Выглядишь, конечно…
— Волосы отрастут, — отмахнулась она. — Что происходит?
— Анна, введите ее в курс дела, — велел Палыч. — К вам больше вопросов пока нет.

Пока Ольга тихо умирала от лучевой болезни в изоляторе лазарета, Матвеева преследовали неудачи. Установка работала, исправно пожирая мегаватты, но все проколы вели в ледяное никуда. Все допущенные до темы (было решено не сообщать пока о результатах никому, кроме задействованных в работе кадров), на глазах теряли оптимистический настрой, установившийся после первого удачного прокола. От безнадежности начали даже прикидывать варианты возвращения в радиоактивный срез, исходя из сомнительной вероятности, что заражение там не повсеместное. Впрочем, никто так и не смог предложить сколько-нибудь безопасного решения по поиску незараженных территорий, имея прокол у атомного эпицентра. По всем расчетам, люди наберут критическую дозу еще до того как его покинут. Нет, понятно, что если другого выхода не будет…
Закончилось все неожиданно: когда делали очередной прокол, уже подходя к концу размеченной карты резонансов, и собирались засунуть в него привязанную к палке бутылку с водой (термометры на это безнадежное дело уже жалели), в арке Установки появилась черная фигура. Лаборант в ужасе бросил палку и кинулся бежать, чуть не разбив с разгону голову об дверь, а резонанс непонятым образом погас, хотя энергия продолжала литься потоком. Как будто неизвестный визитер замкнул ее на себя.
Показательна была реакция на пришельца — кто-то из лаборантов убежал в иррациональной панике, кто-то кинулся с криками «убью!», и остановила их только гермодверь рабочей камеры, которую заблокировал не растерявшийся Матвеев. Палыч резво выпроводил всех из помещения Установки и опустил бронезаслонку на стекло. Периодически Матвеев, как наиболее стойкий, заглядывал туда — неизвестное существо (все сошлись на том, что оно не может быть человеком), пододвинуло под арку табурет и терпеливо сидело на нем. Несмотря на черный балахон, скрывавший визитера, было заметно его нечеловеческое строение.
— До чего мерзкая тварь! — передергивал он плечами и отходил.
Признавая на словах, что его отвращение не мотивировано — объективно, ничего отвратительного или страшного в сидящей на табурете фигуре не было, — он не мог сдержать непроизвольную реакцию. Упорство ученого, впрочем, понемногу брало свое — вскоре он уже мог смотреть на пришельца по несколько минут кряду, не порываясь его уничтожить.
Дважды запускали Установку — первый раз в надежде, что существо выкинет туда, откуда оно появилось, второй — по требованию Лизаветы Львовны.
Как только существо поселилось у них в рабочей камере, мантисы, которые давно уже перестали реагировать на запуски, с новыми силами начали штурмовать Убежище. Казалось, они изо всех сил пытаются добраться до визитера — несколько удачных прорывов, когда твари буквально выдавливали из коридоров стальные заграждения, произошли именно в этом направлении. Впрочем, во внутреннюю часть Убежища им пробиться не удалось, а Анне и ее помощникам они как раз попались. Тогда-то Лизавета и потребовала включить Установку — только под действием ее поля телесные жидкости мантисов превращались в чистое Вещество. Установка включалась, жидкость трансмутировала, но прокол не открывался. Энергия уходила в никуда, отчего Матвеев, верящий в непоколебимость законов сохранения, откровенно бесился.
В общем, на момент выздоровления Ольги ситуация зашла в тупик. Существо блокировало установку, температура на поверхности падала, продовольственные запасы подходили к концу. Несмотря на то, что все больше энергии реактора уходило на обогрев, температура в помещениях градус за градусом снижалась. Ученые всерьез искали способы выжить после того, как воздух снаружи ляжет на землю кислородно-азотным снегом. Жилые площади сокращали, экономя тепло, люди жили все более скученно, пайки урезали, моральное состояние от этого, мягко говоря, тоже не улучшалось. Уже было два самоубийства, причем одно совершил подросток. Руководство все больше склонялось к попытке силового решения — Анна была готова войти в камеру и расстрелять любого, кто встанет между ней и Установкой, из своего обреза. Сдерживал всех Матвеев, который упорно утверждал, что последствия атаки на существо, способное поглотить единовременно до пятидесяти мегаватт, может иметь самые неожиданные последствия.
— Ну и что? — спросила Ольга, посмотрев в окно.
Как ни прислушивалась она к себе, глядя на немного нелепый, неловко сидящий на табурете силуэт в балахоне, внутри не было ни ужаса, ни отвращения, ни ярости. Все та же ледяная пустыня.
— Привет! — сказала она, входя в камеру. — Меня зовут Ольга.

Историограф. «Полусвободного найма»

— …Потребность в принадлежности — неотъемлемая черта человеческой личности. Наследие стайных приматов, — вещал я, глядя на аудиторию.
Меня слушали внимательно, а я внутри все время сбивался на провокационный вопрос главмеха — почему они такие? Есть те, кто уснул на парте после ночного дежурства, но нет ни одного, кто отвлекался бы, плевался жеваной бумагой через трубочку, дергал девочек за косички, читал, за неимением телефона, под партой книжку про индейцев или просто мух бы считал. В общем, вел бы себя как нормальный ребенок в нормальной школе.
— Нам очень важно принадлежать к какой-то группе. Определять себя не только как личность, но и как члена сообщества. Быть коммунаром, например. Не просто Настей или Петей, не просто учеником или инженером, а своим среди своих. Люди так устроены, что не могут быть сами по себе. От этого они страдают, болеют и могут даже сойти с ума!
— А как же Робинзон на острове? — спросил какой-то начитанный мальчик.
— У Робинзона был, если помнишь, дикарь Пятница, вместе они образовали микросоциум. Но не надо забывать, что это художественное произведение — Александр Селкирк, которого считают прототипом Робинзона, за четыре года одиночества на острове порядком одичал…
— Важно помнить, что все наши базовые аксиомы — что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно, что допустимо и что нет, — определяются в первую очередь именно принадлежностью к группе. Наша важная человеческая особенность — мы доверяем мнению авторитетных лидеров и ценностям нашей группы некритично и безоценочно. Мы склонны пренебречь нашим мнением, когда оно приходит в противоречие с групповым. Мы готовы поступиться нашими интересами в пользу интересов группы. Именно это и делает нас людьми…
— А как же универсальная этика?
Божешьмой, кто-нибудь, отберите у этой девочки Канта!
— Что такое этика, Настя, как ты думаешь?
— Ну… Это понятие о том, что хорошо и что плохо…
— Слово «этос» у греков сначала означало просто «общее жилище», а потом — и правила, порождённые совместным проживанием. То есть, в основе этики всегда лежит внутригрупповые правила поведения, направленные на сплоченное выживание группы во враждебном окружающем мире. Этика, по определению, направлена не вовне, а вовнутрь социума, а значит, «универсальна» только в его пределах. Поэтому чужие всегда «шпионы» и негодяи, а наши — «разведчики» и герои…
— Значит, — сказала умная девочка Настя, — этично всё, что полезно группе?
Лицо ее осветилось внезапным пониманием того, как устроен мир…

— Автомат не бери, — сказал Борух. — Черта ты его таскаешь? Все равно ни разу не выстрелил… Ты оператор, твое дело — планшет. Пистолета тебе хватит…
Я не возражал, — действительно, вояка из меня никакой, — просто странно было слышать это именно от него.
Маршрут оказался замысловатым, в шесть переходов, но условно безопасным — реперы с коротким гашением, и всего один транзит, да и тот буквально рядом. Пробежались по лесочку из одной засыпанной осенними листьями ямы в другую, не встретив никого страшнее белки. Пояснить цель Ольга, как всегда, не снизошла, но я не мог не заметить, что мы выходим кружным путем на ту «нахоженную» связку, координаты которой я снял вчера. На финиш пришли местной ночью, вывалившись в красивом, но сильно загаженном зале. Как будто античный храм, в котором неоднократно располагались биваком варвары — закопчённый купол, оббитые понизу мраморные колонны, кострища на мозаичных полах, кучи мусора, загородки из жердей и брезента, отгораживающие ниши, из которых откровенно несет сортиром.
— И что мы тут делаем? — спросил я.
— Ждем, — лаконично ответила Ольга и отвернулась, явно не желая продолжать разговор.
Мы развели костерок из лежащих кучей у входа веток и расселись вокруг на красивых, но очень замызганных, мраморных лавочках. Разговор не клеился — все были какие-то мрачные и избегали смотреть друг на друга и на меня. В основном, на меня. Как будто я смертельно болен, вот-вот помру, поэтому разговаривать со мной как-то неловко и не о чем. В воздухе повис такой напряг, что я даже обрадовался, когда за пустыми проемами окон зарычали моторы и замелькал свет фар.
— Дай-ка сюда свой пистолет, — внезапно сказал мне Борух.
— Зачем? — удивился я.
— Он все равно не заряжен, — пожал плечами майор. — А ты даже не проверил, хотя я тебе сто раз говорил: всегда проверяй оружие перед выходом!
— Ну, я ж тебе доверял…
— А зря. Никому нельзя доверять. Давай его, ну!
Я вытащил из кобуры «Макарова», выщелкнул обойму и убедился, что она пуста. Протянул пистолет Боруху. Он молча его взял и убрал в рюкзак.
— И планшет, пожалуйста, — спокойно сказала Ольга. — Андрею отдай.
Я послушно снял с себя перевязь с планшетом и протянул ее Андрею. Тот взял, пряча глаза, — даже этому мудаку было неловко.
Люди, вошедшие в помещение с улицы, сразу напомнили мне цыган, хотя ничего цыганского в их фенотипе не было — скорее рязанские такие рожи, курносые и светлоглазые. Но что-то в манере себя держать и одеваться… Особенно — одеваться. Впереди выступал этакий «барон» в стиле анекдотов из 90-х — только что пиджак не малиновый. Пиджак его оказался пурпурный, с бархатными черными лацканами, масляными пятнами на рукавах и золотыми пуговицами размером с юбилейный рубль. Под ним сиял натянувшийся на солидном пузе изумрудный жилет, из-под которого виднелась кружевная сорочка — когда-то белая, а теперь сероватая от грязи. Синие мешковатые брюки с генеральскими лампасами шириной в ладонь заправлены в желтые шнурованные берцы, изрядно запачканные каким-то присохшим говном. На могучей короткой шее повисла толстая — реально толстая, в два пальца, — золотая цепь, заканчивающаяся не то гипертрофированным сюрикеном, не то заточенной шестернёй во все пузо — тоже золотой. Над всем этим великолепием в свете костра проявилась удивительно простецкая бородатая и курносая рожа, щекастая и румяная, в пыльных разводах. Вот только глазки у рожи были довольно неприятные. Острые, как гвоздики, жесткие такие глаза.
Сопровождающие были одеты попроще — но, тем не менее, все как один в пиджаках разной степени потасканности и засаленности. Как правило, их дополняли треники и стоптанные берцы, хотя встречались и классические брюки, заправленные в сапоги. На головах кепки или растрепанные грязные волосы, лица серые и пыльные, со светлыми пятнами вокруг глаз — видимо, от защитных очков. Все они были вооружены крупнокалиберными дробовиками разных конструкций, почему-то с отпиленными по самое некуда стволами. Наиболее радикальные последователи «обрезания» щеголяли укороченными до размера «чуть длиннее патрона» двустволками под пистолетную рукоять.
— Ну что, коммунары, привели? — сказал «барон» на чистом русском.
— Вот он, — сказала Ольга, а Андрей, подталкивая в спину, повел меня вперед.
— Я не знал, — прошептал он мне зачем-то. — Догадывался, конечно, тут и дурак бы догадался, но мне ничего не говорили…
Можно подумать, мне это интересно. Дураку, который не догадался.
Я не стал ничего спрашивать, а Ольга с Борухом не стали ничего говорить. А зачем? Ну, спросил бы я с укоризной: «За что вы так со мной?», а они бы такие торжественно: «Так надо!»
«Этично всё, что полезно группе».
— А он точно из ваших? — спросил «барон» недоверчиво. — Уж больно вид лоховатый… Может, вы его в пустошах поймали, отмыли, приодели, а теперь впариваете старому Севе?
— А ну, скажи чего-нибудь по-нашему! — обратился он ко мне, остро глядя глазками-гвоздиками из-под густых бровей.
Первым моим порывом было сказать что-то вроде: «отсоси у трипперной лошади, сраный бабуин», продемонстрировав уверенное владение родным языком, но я сдержался. Люди, таскающие на себе цацки на три кило золота, обычно бывают сильно озабочены своим имиджем. Публично оскорблять их не стоит. Так что я ответил нейтрально:
— Меня зовут Артём, будем знакомы.
— Надо же, такой молодой, а не дурак! — захохотал «барон». — Меня все зовут Сева, но ты можешь звать меня Себастьян. Себастьян Перейра!
— Торговец черным деревом? — спросил я растерянно.
— Глянь-ка! Еще и образованный! Люблю интеллигентов! — он одобрительно хлопнул меня по плечу короткопалой, брякнувшей массивными золотыми перстнями рукой. — Шучу, шучу, зови просто Сева.
Ольга подошла и, старательно не глядя на меня, передала «барону» небольшой кожаный пенал. Он открыл, бегло глянул внутрь, покивал, закрыл и убрал во внутренний карман попугайского своего пиджака.
— Вы — мои лучшие клиенты, коммунары, определенно! Не нужен обычный товар, кстати? Есть свежая партия, двадцать семь голов, в самой поре. Как говорится, «кто дорос до чеки тележной…»
— Не сегодня, Сева, — резко ответила Ольга. — Мы с вами свяжемся обычным образом.
— Ну, как хотите, как хотите… Оптовикам бонусы, постоянным клиентам скидки! Обращайтесь! Все знают — у Севы лучший товар в этом прекрасном Мультиверсуме!
Меня не заковали в кандалы, не завязали глаза, даже не обыскали. Просто проводили наружу, где в свете фар рокотали мощные моторы и подсадили в высокий кузов монстр-трака на огромных зубастых колесах: обваренный трубами автобус на задранной раме, без стекол, окна забраны редкими решетками, потертые жесткие сиденья, как в старом трамвае. Вокруг расселись пиджачные джентльмены в гопницких кепочках и немедленно напялили очки — кто мотоциклетные, кто сварочные, а кто и совершенно стимпанковские гоглы. Один, покопавшись в карманах своего двубортного полосатого сюртука, вытащил пластиковые слесарные и протянул мне. Я на всякий случай надел и не пожалел об этом — взревели моторы, машины рванули куда-то в степь, и все затянуло облаками пыли. Очки, хотя и довольно затертые, хоть как-то спасали. Достал из кармана бандану, повязал по-ковбойски на лицо, чем заслужил одобрительные похлопывания по плечам от соседей. Боевые пиджаки вели себя вполне дружелюбно, скалились мне чумазыми физиономиями, и я совершенно перестал понимать, что происходит. Меня продали работорговцам? Но почему тогда Ольга платила этому Севе, а не наоборот? У меня настолько плохой рыночный курс, что приходится доплачивать? Рев лишенного глушителя дизеля, лязг подвесок и свист ветра исключал какую-либо содержательную беседу с попутчиками, да и вряд ли они в курсе.
Быстро светало, боковой ветер отнес в сторону пыльный хвост, и я смог оценить нашу колонну. Впереди летел пафосный ретролимузин, вернее, его кузов, установленный на шасси от чего-то вроде ГАЗ-66. Изящные гнутые линии классического дизайна, сияние лакированного с искрой лилового кузова, выгнутые наружные крылья — наверняка внутри на кожаных диванах расположился сам Сева. С сигарой и стаканом… Хотя нет, вряд ли со стаканом. Кортеж несся, совершенно игнорируя неровности рельефа, так, что огромные колеса лифтованных монстров отрывались от земли на неровностях. Тут не то что расплескаешь, а еще и зубы себе стаканом этим вышибешь.


За статусной каретой шефа мчалась машина охраны — самоварный из трубы и стальных листов самоходный бастион. С бортов выступали открытые сверху полубашни, в которых на вертлюгах болтались какие-то стрелялки с толстыми стволами в перфорированных кожухах. Над ними раскачивались в такт прыжкам машины головы «операторов машинного пуляния» — в танковых шлемофонах и очках-консервах. Следующей была наша повозка — небольшой автобусный кузов, типа КАВЗ на огромных тракторных колесах, а замыкал кавалькаду узнаваемый автобус «Икарус». Правда, он тоже был установлен на высокой раме, окна заварены листами ржавого железа, а спереди, перед лобовыми стеклом, стоял укрытый самодельным капотом могучий дизель. Все это ревело, лязгало, дребезжало, выплевывало в небо клубы черного солярного дыма из вертикальных труб и мчалось на скорости, на мой взгляд, весьма далекой от разумной. К счастью, степь была относительно ровной и пустой, на грунтовую колею никто больше не претендовал, лишь изредка мелькали вдалеке полуразрушенные деревеньки.
Я недоумевал, зачем надо так быстро ехать, явно рискуя перевернуться, подлетев на очередном бугре или оторвать что-нибудь, после этого прыжка приземлившись. Но вскоре понял — мы удирали.
Попутчики засуетились, доставая свои пушки, и, интенсивно жестикулируя, распределились у оконных решеток. Я понял, почему они так любят обрезы — прицелиться из скачущей машины все равно невозможно, а с длинными стволами внутри было бы не развернуться. Я не сразу разглядел противника, а разглядев, сильно удивился — нас, стелясь над землей, большими прыжками догоняла стая каких-то животных. Мне казалось, что никакие звери против машин не играют в принципе, но остальные были, кажется, другого мнения. Они выглядели крайне обеспокоенно, проверяя патроны в стволах и рассовывая их горстями по карманам пиджаков.
Машины взревели и наддали, хотя еще секунду назад я бы сказал, что быстрее уже некуда. Однако звери быстро приближались, и вскоре я их уже мог разглядеть. На вид — крупные представители собачьих. Очень крупные. Ростом с теленка. Большого теленка. Бычка даже. И их было много, пара десятков. Они неслись огромными скачками, легко догоняя машины, но я все равно не мог понять, почему попутчики так напряглись. Я не хотел бы встретиться с такими в поле, но поди останови разогнавшиеся две тонны железа… Мое недоумение моментально рассеялось, когда от догнавшей нас стаи отделилась одна особь и, прыгнув на нашу машину, одним рывком вырвала приваренную к оконному проему решетку. Зубы, которые клацнули в метре от меня, могли, кажется, перекусить рельсу. Собачка, сплюнув в траву решетку, вернулась к стае, а к нам выдвинулась следующая… Загрохотали выстрелы — боевые пиджаки спешно разряжали в нее свои обрезы. Картечь рвала шкуру, но псина совершенно не обращала на это внимания, быстро сокращая расстояние и целясь в оставшееся без решетки окно. Она прыгнула, но сидящий возле меня мужик в кепочке и лыжных очках рискованно высунул руку, чуть ли не воткнув ее в разинутую пасть, и шарахнул дуплетом из обрезанного по самый патрон хаудаха21. Собака сбилась с шага, и прыжок смазался — здоровенная туша грянула в стенку так, что машина прыгнула вбок и чуть не перевернулась, на секунду встав на два колеса. Пиджаки судорожно перезаряжались, кидая под ноги дымящиеся гильзы, а я огляделся — идущий перед нами автомобиль охраны выдвинулся из колонны вбок и с него замолотили пулеметы. Лимузин Севы набирал скорость, отрываясь, а вот замыкающему автобусу пришлось плохо — стрелков на нем не было, и инфернальные собаки прямо на ходу рвали железные листы с окон. Водитель давил на газ изо всех сил, выхлопные трубы сифонили черными столбами недогоревшей соляры, но не помогало — стая безошибочно определила слабое звено и, оставив попытки атаковать нас, полностью переключилась на автобус. Пулеметы смолкли — собаки держались вплотную к автобусу, а о прицельной стрельбе на таком ходу думать не приходилось. Зато наша машина чуть сбавила ход, дав автобусу нас догнать, и снова захлопали обрезы. Видимо, стрелки надеялись, что картечь, в отличие от пулеметной пули, при промахе не пробьет кузов.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.