Библиотека java книг - на главную
Авторов: 45305
Книг: 112720
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Лучшая зарубежная научная фантастика: Звёзды не лгут» » стр. 10

    
размер шрифта:AAA

Это не считая тех, которые пашут в клиниках и больницах. Врачи, сестры, фельдшеры, техники, физиотерапевты, санитары – все они стандартные бесперые двуногие. По закону. Факт: не нарушая закона, нельзя заниматься медициной в любой форме, отличной от базовой человеческой, даже если у вас уже есть диплом врача, – якобы потому, что все оборудование заточено под двоеходиков. Хирургические инструменты, операционные, стерильная одежда, даже резиновые перчатки – и на тех пальчиков не хватает, а те, что есть, коротки. Ха-ха; немного юмора от суши. Для вас это, может, и не смешно, но свежаки ржут до помутнения.
Не знаю, сколько двоеходиков подаются в суши за год (грязючный или юповский), а уж графиков с их мотивами я не видала и подавно; мы здесь- у-нас живем повсюду, Статистика не по моей орбите, но я точно знаю одно: полдюжины двоеходиков ходатайствуют о переходе каждые восемь дец. Бывает, понимаете ли, всяко-разное.
В прежние дни, когда переметывалась я, никто не шел в суши, пока не припирало. Чаще всего ты или болел чем-то неизлечимым, или становился физически недееспособен до конца дней своих по двуногому стандарту, то есть на уровне моря на третьей планете. Временами инвалидность была социальной, а точнее, уголовной. В Исконном Поколении здесь-у-нас среди калек хватало каторжников, иным из которых оставалось всего-ничего.
Если спросить суши, мы скажем, что ИП длилось шесть лет, но нам всем положено использовать грязючный календарь, даже когда мы говорим друг с другом (здесь-у-нас каждый приучается конвертировать время на лету), а по летоисчислению Грязюки это чуть больше семидесяти лет. Двуногие утверждают, что речь о трех поколениях, а не об одном. Мы с ними не спорим, потому что хрена они аргументируют. Что бы то ни было. Такими уж они сделаны. Двуногие строго бинарны, они только и могут, что выбирать из нуля и единицы, да и нет, правды и лжи.
Но после переметки это строго бинарное мышление исчезает первым и быстро. Не знаю никого, кто по нему скучал бы; я – точно нет.

* * *

Короче, я иду проведать Рыбёху в одну из клиник на паутинных кольцах. Крыло закрыто для посторонних, внутрь пускают только тех, кто в Списке. Если вы еще не заколдобились, вот вам вросшая в пол двоеходица в мундире, единственное занятие которой – проверять Список. Думаю, а туда ли меня занесло-то, но тут двоеходица обнаруживает меня в Списке и разрешает проведать Ля-Соледад-и-Гвюдмюндсдоттир. Секунду я дотумкиваю, о чем она. И как наша Рыбёха-дуреха дошла до жизни такой? Иду через портал в шлюзостиле, а там меня поджидает другой двоеходик, типа сопровождение. В руках у него палки с липкими концами, чтобы нормально передвигаться, и орудует он ими ничего так, но я-то вижу, что парень-дурень совладал с этими палками совсем недавно. Он почти все время маневрирует так, чтобы стопа касалась пола, – чтобы казалось, будто он шагает.
Суши с моим стажем этих двоеходиков насквозь видят. Звучит жутко снисходительно, я не имела это в виду. В конце концов, я и сама когда-то ходила на своих двоих. Все мы начинали как бесперые двуногие; суши не рождаются. Но многие из нас считают, что родились быть суши, пусть это чувство не шибко коррелирует с двоеходиками, которые заправляют всем на свете. С реальностью-то не поспоришь.
Мы с пареньком-палколюбом проходим полный радиан и упираемся в другой шлюз.
– За ним, – бросает он. – Я заберу вас, когда будете готовы.
Спасибкаю и вплываю в портал, удивляясь, какой тусклой лампе пришло в голову приставить ко мне этого чувака; Тетя Шови называет таких дурней «добавкой к требованиям». Трубопроводы в туннеле запечатаны, ни в них, ни между ними не спрячешься. Я знаю, что Рыбёха адски богата и вынуждена нанимать людей, чтобы те тратили ее деньги, но, думаю, ей стоит чаще нанимать умников, понимающих разницу между тратой и растратой.
А вот и наша дуреха – в центре больничной кровати, почти такой же огромной, как отправивший Рыбёху сюда кольцевой берг. В ее распоряжении целая палата – все стены развернуты так, чтобы пациентка оказалась в большой отдельной комнате. В дальнем конце – несколько медсестер: расселись и посасывают кофе из пузырьков. Заслышав, что я иду, они спешно отлепляются от стульев и тянутся к рабочим вещам, но я всеми восемью конечностями даю сигнал «расслабьтесь» – светский визит, я никто, не надо суетиться, – и они возвращаются на свои места.
Восседающая посреди подушечного гнезда Рыбёха выглядит неплохо, разве что чуть недоваренно. На ее голове – новый нарост в три сантиметра толщиной, и эта штука явно зудит, потому что Рыбёха постоянно ее чешет. Невзирая на инкубатор вокруг ноги, она настаивает на полном объятии, четыре на четыре, потом хлопает по простыне рядом с собой.
– Аркея, будь как дома!
– А это по правилам, когда посетитель садится на кровать? – спрашиваю я, цепляясь парой рук за ближайший привязной столб.
На столбе красуется раскладное сиденье для двуногих гостей. В этой палате есть всё.
– Ага. Правило простое: все в порядке, если я так говорю. Сама посмотри, эта кровать больше, чем многие мои апартаменты. Здесь может устроить пикник вся команда. И очень жаль, что их тут нет. – Она чуть сникает. – Как там все-подряд, пашут без продыху?
Опускаюсь на кровать.
– Всегда нужно или лабу строить, или хард обслуживать, или урожай инфы собрать. – говорю осторожно, – если ты это имела в виду.
По ее гримасе понимаю, что не это.
– Ты одна пришла меня проведать. – говорит она.
– Может, остальных не было в Списке.
– Что за список? – спрашивает она. Я рассказываю. У нее падает челюсть, тут же по обе стороны кровати объявляются сестры, нервные как черти, и осведомляются, все ли с Рыбёхой в порядке. – Отойдите, могу я побыть с кем-то наедине, ну же?
Они подчиняются, хоть и с неохотой, и глазеют на меня так, будто не шибко уверены, что, пока я сижу на этой кровати, Рыбёха в безопасности.
– Не ори на них, – говорю я чуть погодя. – Если с тобой что стрясется, это будет их вина. Они просто заботятся о тебе, как умеют.
Распрямляю две руки, одной обвожу комнату, другой указываю на инкубатор, в котором квадзилион наноректиков правит Рыбёхину ногу от самого костного мозга, и нога, уверяю вас по личному опыту, зудит. Страшно зудит. Безусловно, в том числе поэтому Рыбёха как в космос опущена – что сделаешь, когда чешется чертов костный мозг? – и мои слова ей не помогают.
– Я могла бы догадаться, – вскипает она, почесывая голову. – Это всё те, на кого я работаю.
Чушь какая-то. У ЮпОп на такие хоромы средств нет.
– Думаю, дорогуша, ты ошибаешься, – говорю я. – Только предположи мы, что у ЮпОпа водится столь ценный металл, суши мигом взяли бы эту Бастилию, и головы покати…
– Не. я о грязючниках. Мой облик лицензирован для рекламы и шоу- биза, – говорит она. – Я думала, если улечу сюда-к-нам, спрос на меня снизится – с глаз долой, из сердца вон, понимаешь? Но, очевидно, концепт «королева красоты в космосе» еще блещет новизной.
– Значит, ты по-прежнему богата, – говорю я. – Это разве плохо?
Она кривит лицо, как от боли.
– Ты бы согласилась на бессрочный контракт просто ради богатства? Даже ради такого богатства?
– Нельзя обогатиться на бессрочном контракте, – говорю я мягко, – и профсоюзы не столь тупы, чтобы их разрешать.
Она задумывается на пару секунд.
– Ладно, скажи вот что: бывало у тебя такое, когда ты думала, что чем-то владеешь, а потом выяснила, что ты сама – его собственность?
– Ох… – До меня доходит. – Они могут заставить тебя вернуться?
– Они пытаются, – говорит Рыбёха. – Вчера ночью пришло постановление суда, требующее, чтобы я вляпалась в Грязюку как можно быстрее. Доктора внесли коррективы: они разрешат мне отчалить, когда я буду здорова, но до бесконечности этот момент не оттянуть. Ты знаешь хороших законников? Здесь-у-нас? – добавляет она.
– Ну да. Само собой, все они суши.
Рыбёха светлеет.
– Самое оно.

* * *

Здесь-у-нас не всякий наутилус помпилиус – законник (эта форма популярна также среди библиотекарей, исследователей и всяко-прочих, чьи извилины рутинно перегружены информацией), однако всякий законник в Юп- системе – наутилус помпилиус. Речь не о юридическом ограничении, как с двуногими и медициной, просто так уж повелось – и возникла такая вот традиция. Если верить Голубе, партнеру в фирме, с которой имеет дело наш профсоюз, для суши это эквивалент напудренных париков и черных мантий, которые мы видывали и здесь-у-нас, когда двоеходики из иных регионов Грязюки прилетали со своими адвокатами.
Голуба говорит, что, как бы ни тщились двуногие законники выказать себя профессионалами, все они ломаются и начинают чудить при встрече со своими суши-коллегами. Когда профсоюз в последний раз вел переговоры с ЮпОпом, штаб-квартира прислала из Грязюки полную жестянку юрисконсультов. На самом-то деле с Марса, но они не были марсианскими гражданами и отправились потом прямо на Номер Три. Голуба с ними не общалась, однако держала нас в курсе по максимуму, не нарушая никаких предписаний.
Голуба – спец по цивилистике и правам суши, она защищает наши, граждан Юп-системы, интересы. Включая не только суши и суши-на-переходной-стадии, но и людей перед операцией – пред-опов. Любой двоеходик, подавший заверенное ходатайство о хирургической перемене формы, по закону становится суши.
У пред-опов забот полон рот: злые родичи, богатые злые родичи с постановлениями какого-нибудь грязючного верховного суда, растерянные/встревоженные дети, родители и бывшие супруги с разбитым сердцем, иски и контрактные споры. Голуба занимается и этими, и всяко-прочими проблемами: верификация идентичности, передача денег и собственности, биометрические перенастройки, а также организация посредничества, психологические консультации (для всех, включая злых родичей), даже религиозное водительство. Большинство двуногих жутко удивились бы, узнав, сколь многие из нас подаются в суши, чтобы найти Бога, ну или что-то еще. В основном мы, включая меня, попадаем в последнюю категорию, но и тех, кто алчет организованной религии, среди нас немало. Я думаю, невозможно так радикально перемениться, не открыв в себе какую-то духовность.
Рыбёха официально пока не пред-оп, но я знала, что никто лучше Голубы не поведает дурехе, с чем та столкнется, если на это дело решится. Голуба отлично представляет себе, что именно двоеходики хотят услышать, и говорит то, что им надо знать, так, чтобы они дослушали до конца. Я думала, это психология, но Голуба говорит, что скорее уж лингвистика.
Как сказала бы Шире-Глюк: меня не спрашивайте, я тут всего лишь шныряю во мраке.

* * *

Назавтра я заявляюсь под руки с Голубой, и Спископроверяльщица глазеет на нас так, будто в жизни ничего похожего не видела. Записывает наши имена, но как-то не радуется, что меня огорчает. Проверка Списка – работа, проявления эмоций не требующая.
– Вы адвокат? – вопрошает она Голубу.
Глаза у них на одном уровне; щупальца Голубы убраны, чтобы никто не возбух.
– Если надо, просканьте меня еще раз, – отвечает Голуба добросердечно. – Я подожду. Мама всегда говорила: семь раз отмерь, один раз обрежь.
Секунду-другую Спископроверяльщица не понимает, что ей вообще делать, потом сканит нас обеих наново.
– Да, вот ваши имена. Просто… ну, она сказала «адвокат», и я думала… мне казалось, что вы… э-э-э…
Она мэкает и бэкает так долго, что ее всю перекашивает, и тут Голуба, смилостивившись, говорит:
– Двуногая.
Голуба по-прежнему добросердечна, но щупальца ее змеятся в открытую.
– Вы не местная, не так ли? – спрашивает она приторно-сладко, и я чуть не лопаюсь от смеха.
– Нет, – отвечает Спископроверяльщица тонким голоском, – я дальше Марса в жизни не летала.
– Если двуногий на другом конце портала настолько же провинциален, лучше предупредите его сразу.
Мы идем через портал, и Голуба добавляет:
– Поздно!
Нас ждет все тот же парень с палками, но, когда Голуба его видит, она издает свой безумный судорожный клич и врезается парню в лицо, да так, что щупальца пляшут на его коже.
– Сукин ты сын! – говорит она, абсолютно счастливая.
И палколюб ей отвечает:
– Привет, мамочка.
– Оу. Ке-ей, – говорю я, обращаюсь к кому-нибудь во вселенной, кто может меня услыхать. – Я вот думаю про церебральную клизму. Самое время, нет?
– Расслабься, говорит Голуба. – «Привет, мамочка» – это ответ на обращение «сукин сын».
– Или «привет, папочка», – говорит палколюб, – в зависимости от.
– Да вы все для меня на одно лицо, – отвечает Голуба. – Вселенная похожа на чемодан, Аркеечка. Нас с Флорианом когда-то вместе брали в заложники – давно, я была еще двоеходицей.
– По чесноку?
Я удивлена до чертиков. Голуба никогда не говорит о своей двуногой жизни – собственно, как и все мы. И я не знаю случаев, чтобы суши чисто случайно встречали кого-то, с кем были знакомы до перехода.
– Я был ребенком, – говорит палколюб. – Десять грязючных дней. Голуба держала меня за руку. Я рад, что мы познакомились, когда у нее еще была рука.
– Противным он был ребенком, – рассказывает Голуба, пока мы идем в Рыбёхину палату. – Я держала его за руку, чтобы он не испугал похитителей – те могли нас шлепнуть.
Палколюб фыркает.
– Тогда почему ты писала мне письма, когда все кончилось?
– Думала, если я помогу тебе стать менее противным, ты не вдохновишь никого на новые похищения. Вдруг спасу чью-то жизнь.
В жизни не слыхала о дружбе суши с двуногим после перехода. Пытаюсь осмыслить происходящее, пока мы движемся по второму порталу.
Завидев нас, Рыбёха на долю секунды приходит в ужас, потом улыбается. Улыбкой человека, которому страшно. И тут уже становится страшно мне. Я сказала ей, что приведу суши-законника. Дуреха ни разу при мне не колдобилась, даже с желейками, а это о чем-то да говорит. Даже зная, что все до одного желейки – искины, ты какое-то время привыкаешь к ним, будь ты любой формы, двоеходик или суши.
– Слишком червячно, да? – спрашивает Голуба, сворачивая щупальца и усаживаясь на кровать на почтительном расстоянии от Рыбёхи.
– Извините, – говорит та, корча гримасу от боли. – Я не хочу выглядеть грубой или нетерпимой…
– Забудьте, – велит Голуба. – Ящеркины мозги срама не имут.
«Червячины Голубы задевают Рыбёху сильнее, чем мои присоски? – изумляюсь я. – Ящеркины мозги еще и логики не имут».
– Аркеечка говорит, вы хотите податься в суши, – продолжает Голуба непринужденно. – Что вы знаете о переходе?
– Я знаю, что нужна туева хуча операций, но, думаю, у меня хватит денег, чтобы оплатить большую их часть.
– Возможен кредит на чрезвычайно благоприятных условиях. Вы сможете жить на эти деньги и платить за операции…
– Я бы хотела выплатить как можно больше, пока мои средства еще ликвидны.
– Опасаетесь, что ваши активы заморозят? – Непринужденность Голубы моментально сменяется резвостью. – Тут я могу вам помочь, даже если вы решите не переметываться. Просто скажите, что я – ваш юрист, хватит и устной договоренности.
– Но деньги-то в Грязюке…
– А вы здесь. Вся штука в том, где вы. Я бацну вам инфу насчет кредитов и хирургии… почти все знают, к какой форме стремятся, может, вы из большинства, но не помешает узнать обо всем спектре…
Рыбёха поднимает руку.
– Эм-м, Аркея… Не возражаешь, если я побеседую с моим новым адвокатом наедине?
Я готова разозлиться не на шутку, но тут Голуба говорит:
– Разумеется, не возражает. Она же в курсе, что присутствие третьей стороны сводит конфиденциальность на нет. Верно, Аркеечка?
Я разом ощущаю себя идиоткой и чувствую облегчение. Потом гляжу на лицо Рыбёхи и понимаю, что все сложнее, чем я думала.

* * *

Назавтра команду вызывают прополоть и перезасеять Гало. По нам опять бьет кометная лихорадка. Мы шлем Рыбёхе глупое бодрящее видео – до скорой, мол, встречи.
Лично я считаю, что сеять сенсоры в пыли, когда у нас полно глазков на Главном кольце, – зряшная работа. Львиная доля сенсоров скопытится до истечения срока годности, а те, что не скопытятся, не сообщат нам ничего такого, чего мы не знаем. Прополка – извлечение мертвых сенсоров – не в пример интереснее. Распадаясь, мертвинка смешивается с пылью, обретает странную форму, текстуру и куда более странную расцветку. Если попадается что-то напрочь дикое, я прошу разрешить мне оставить мертвинку себе. Обычно отказывают. Без переработки здесь-у-нас нет жизни: масса в минус, масса в плюс: создал, рассоздал, пересоздал, всяко-проче. Но изредка возникает переизбыток чего-то – ничто ничему никогда не равно тютелька в тютельку, – и я увожу в свой угол маленький талисман на удачу.
Мы почти добираемся до Гало, когда желейка сообщает, что команда, сеявшая тут в последний раз, не выполола мертвинки. Вот тебе и масса в минус, масса в плюс. Мы все удивлены; никто из нас не мотает домой, бросив работу на половине. Значит, теперь нам надо зависнуть в желейкиной бадейке над севполюсом и отсканить это стебаное Гало на предмет материальных маркеров. Что типа просто, однако на деле куча всего не ловится в принципе. Трижды Фред применяет глубокий скан, но на Метиде шаром покати – и нет никаких следов того, что мертвинки просочились в Главное кольцо.
– Видать, все попадали на Большой Ю, – говорит Наживчик.
Он смотрит на мерцающее полярное сияние внизу как под гипнозом, а может, он под ним и есть. Полярный шестиугольник Наживчика завораживает.
– Вся туева хуча? – спрашивает Бульбуль. – Ты же знаешь, что нам скажут: многовато мертвинок для простого совпадения.
– Мы знаем, почему последняя команда не извлекла мертвинки? – Тетя Шови уже на взводе.
Если постучать по ее башке, услышишь до-диез пятой октавы.
– Нет, – отвечает Фред. – Я даже не знаю, что это была за команда. Не убрали – и все дела.
Дюбонне велит желейке выяснить. Тот говорит, что запрос отослан, но приоритет у него низкий, а значит, надо подождать.
– Стебаные трубные червяки, – рычит Бульбуль, сплетая щупальца чуть не морским узлом. – Лишь бы показать, какие они крутые.
– Трубные червяки – искины, у них нет чувств, – говорит желейка с искинной безмятежностью, которая может вмиг снести крышу. – Как и желейки.
Тут прорезается Глынис:
– Отскань Большой Ю.
– Там все в интерференции, – говорю я. – Шторма…
– Побалуй меня, – перебивает Глынис. – Или ты куда спешишь?
Желейка приспускает нас до середины Главного кольца, и мы вращаемся вместе с планетой, только ускоренно. И, блинский же блин, – вселенная слетела с катушек или мы? – натыкаемся на мертвинки в атмосфере.
Чего быть не должно. Дело не в штормовой интерференции – Большой Ю раздалбывает своим притяжением все, что сжирает. Задолго до того, как я подалась в суши (а это было довольно-таки давно), в юпитерианскую атмосферу перестали посылать зонды. Те не висли спокойно в облаках, и ни один из них не протянул так долго, чтобы добраться до жидкого металлического водорода. Другими словами, сенсоры должны были стать сущими атомами, а маркеры – раздавиться до основания. Мертвинки не могут висеть в облаках, если только что-то их там не держит.
– Это наверняка технический сбой, – говорит Бульбуль. – Что-то такое.
– Ах, меня укачало, я потеряла свою О, – отвечает Тетя Шови, и это – нынешний сигнал всей команде: перейти на семафор.
У двуногих есть язык жестов и древний семафор с флагами, но семафор осьминожьей команды – это совсем другая штука. Осьми-сем изменяется в процессе, то есть каждая команда говорит на другом языке, причем другой он и от разговора к разговору. Записать «сказанное» невозможно, наш семафор не похож на словесную коммуникацию – он работает на консенсусе. Не то чтобы его нельзя было взломать, но и лучший искин-дешифратор тратит на взлом не меньше полдецы. Раскодировка разговора за пять дней не слишком-то эффективна.
Откровенно говоря, я где-то удивлена тем, что двоеходики ЮпОпа позволяют нам семафорить. Их никак не назовешь блюстителями частной жизни, особенно на работе. Речь далеко не только о суши: за всеми работниками на двух ногах, как в Грязюке, так и здесь-у-нас, в рабчасы ведется тотальная слежка. Тотальная – в смысле повсеместная, через аудиовиз: кабинеты, коридоры, кладовые, туалеты. Наживчик говорит, что потому-то двоеходики ЮпОпа всегда такие хмурые – они сдерживают себя до конца рабдня.
Видимо, пока мы впахиваем как надо, им все равно, как мы тут крутим щупальцами друг перед дружкой и какого мы при этом цвета. Кроме того, когда ты тут вкалываешь, беспокоиться о наблюдающих за тобой незачем – лучше уж пусть наблюдают. Никто не хочет помереть в пузыре, ожидая помощи, которая не появится, потому что твой желейка вышел из строя и никто не получил аварийный сигнал.
Короче, мы размышляем о пропавшей материи и маркерах, которых не должно быть в штормовых системах Большого Ю, и сокращаем количество версий до трех: предыдущая команда вернулась и закончила работу, но кто-то забыл это дело зафиксировать; банда падальщиков с траулером прорвалась и нейтрализовала маркеры, чтобы перепродать сырье; или какая-то карликовая звезда ЮпОпа засеивает облака в надежде получить лучший вид на встречку с Океке-Хайтауэр.
Номер три – идея тупейшая: даже если сенсоры проживут до столкновения с Океке-Хайтауэр, они висят не там, где надо, и шторма попортят любую словленную ими инфу, – так что мы все соглашаемся: это оно. Дообсудив дело, мы решаем, что ничего не видели и когда ЮпОп спросит, где пропавшие сенсоры, мы скажем, что не в курсе. Потому как, по честной юпитской правде, мы и правда не.
Подбираем все, что можем найти, на что тратим два Ю-дня, засеиваем Гало новыми сенсорами и летим домой. Я звоню в клинику осведомиться о том, как дела у Рыбёхи, и узнаю, что ей удалось внести в Список всю команду, так что можно устроить на ее широкой толстой кровати пикник. Но я связываюсь с Голубой, а та говорит, что наша дуреха – на операционном столе.

* * *

Голуба говорит, что по требованию самой Рыбёхи она не имеет права сообщать, в какую суши Рыбёха хочет податься, никому, включая нас. Мне это кажется чуть забавным – пока мы не получаем первый дрон.
Он несет тарелочку ввода-вывода, позволяющую просочиться сквозь двойные стенки желейки и не вывести его из строя. ЮпОп использует такие дроны для доставки сообщений, считающихся «чувствительными», что бы это ни значило, и мы сперва решаем, что к нам спешит эдакое вот сообщение.
Тут дрон озаряется, и мы глядим на изображение двоеходика, одетого по-дикторски. Он задает один вопрос за другим, и так по бесконечной замкнутой петле, а на панели справа от него прокручиваются раз за разом инструкции: «запись», «пауза», «воспроизведение».
Желейка осведомляется, желаем ли мы избавиться от дрона. Мы выбрасываем штуковину в мусорожелоб вместе с тарелочкой, и желейка выхлопом отправляет этот пакетированный хлам восвояси, чтобы тот сделался счастливой находкой какого-нибудь падальщика.
Позднее Дюбонне направляет ЮпОпу рапорт о несанкционированном проникновении. ЮпОп сигналит, что рапорт принят, но отвечать и не думает. Мы ожидаем выговор за неспособность распознать тарелочку до того, как дрон оказался в желейке. Ничего похожего.
– Нажрались до чертиков, – говорит Наживчик. – Пошли им запрос.
– Не посылай, – говорит Бульбуль. – Когда они протрезвеют, им придется заметать следы – или прощай, любимая пахота. Следы они заметут, это как восемью восемь.
– Пока кто-нибудь не проверит наши записи. – замечает Дюбонне и велит желейке сделать запрос, а тот заверяет Дюбонне, что его поступок мудр.
В последнее время желейка повадился помалу нас комментировать. Лично мне его тонкие замечания нравятся.
Бульбуль, впрочем, расстраивается.
– Я пошутил, – говорит он, выбрав самый что ни на есть подходящий глагол.
Шутку к делу не пришьешь, даже самую пошлую, но надо четко проговорить, что это была она. Мы смеемся, чтобы обезопасить себя, – все, кроме Тети Шови, которая говорит, что это не смешно, а она смеется только искренне. Такие люди встречаются.
Дюбонне получает ответ через пару минут. Это формальное послание на юридическом сленге, и суть его проста: мы вас услышали еще в первый раз, ступайте и не грешите.
– Не могут же они все нажраться, – говорит Фред. – Или могут?
– Могут ли? – переспрашивает Шире-Глюк. – Вы, ребятки, командитесь со мной уже давно и знаете, как глючит порой меня и всех-подряд, кто рядом.
– Тебя словно прихожанкой Церкви Подковы Четырехлистника подменили, – говорит Глынис.
Фред вскидывается.
– Ты про новое казино на Европе? – спрашивает он.
Фред влюблен в казино. Не в азартные игры – в сами казино. Желейка предлагает проверить, что там с этим гнездилищем азарта.
– Синхрония реальна, за ней математика, – говорит Шире-Глюк. Ее кожа светлеет; то же у Глынис. Не хотела бы я, чтоб они устроили друг дружке рубиново-красный ад, пока мы все заперты в желейке. – А словарное определение прозорливости гласит: удача улыбается уму, который готов.
– Я готов к полету домой и выходу из системы, и кто готов пойти со мной? – спрашивает Дюбонне, пресекая попытку Глынис ухмыльнуться.
Мне нравятся Глынис и ее едкость, но порой я думаю, что лучше бы она была крабом, а не осьминогом.

* * *

Наши частные апартаменты предположительно не прослушиваются и не просматриваются, если не считать стандартного мониторинга безопасности.
Да, мы в это не верим ни единой наносекунды. Но если ЮпОп однажды попадется, профсоюзы съедят его менеджмент заживо, а косточки пойдут на удобрения микробным фермам Европы. Значит, либо за нами следят изощреннее, чем мы можем вообразить, либо ЮпОп идет на просчитанный риск. В основном суши придерживаются первой версии, но я – во втором лагере. То есть – они же почти все время нами любуются, так что для разнообразия наверняка отвлекаются порой на кого-то еще.
Апартаменты наши типичны для осьминожьих команд: восемь комнат в огромной коммуналке. Когда Рыбёха была с нами, мы отгораживали для нее уголок, но она все время умудрялась выходить за его пределы. Я имею в виду ее вещи: мы находили летающее белье в лавабо, ботинки на орбите вокруг лампы (хорошо, что Рыбёхе нужны только два башмака), живгазеты, парящие по комнате на сквозняке. За время, проведенное здесь-у-нас, она так и не освоила домоводство в условиях невесомости. Когда впахиваешь на двух работах, чужое разгильдяйство перестает казаться милым очень скоро. Она, конечно, пыталась, но в итоге мы вынуждены были посмотреть правде в глаза: поселившаяся у нас дуреха – еще и неряха.
И я знала, что будет непросто, но не прошло и дня, как я начала скучать по нашей Рыбёхе. Ловлю себя на том, что гляжу вокруг: не курсирует ли мимо меня одежка или аксессуар – последний беглец из Рыбёхиных совсем не безопасных вещмешков?

* * *

– Итак, ты готова поставить на то, что она станет осьминожкой? – говорит Бульбуль, когда мы оказываемся дома.
– Кто готов поставить на что-то другое? – парирует Шире-Глюк.
– Не я, – объявляет Глынис столь кислым голосом, что у меня сводит зоб.
Я опасаюсь, что она снова начнет разыгрывать из себя краба – цап-цап-царап, – но нет. Вместо этого Глынис вплывает в грот, прилепляется к стенке двумя руками и вбирает остальные, превратившись в непроницаемый комок. Она скучает по нашей дурехе и не желает ни с кем говорить, но и одной оставаться ей не хочется. Такие уж мы, восьминогие, – иногда стремишься к одиночеству, но не обязательно наедине с собой.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • svetik_84 о книге: Анна Григорьевна Владимирова - Мой босс - киборг
    Повелась на высокие оценки и ничего превосходного не увидела. Героиня мечущаяся мямля.Можно почитать от нечего делать и тут же забыть.

  • alesh.nat о книге: Татьяна Мирная - Колесо Сварога [СИ]
    Автор отлично пишет! От книги не возможно оторваться,она затягивает заставляя сопереживать,интрига на высшем уровне,сюжет не возможно предугадать и так во всех книгах автора! Спасибо!

  • alisakr о книге: Елена Ю. Зотова - Женский улучшайзинг
    Подняла себе настроение))

  • alesh.nat о книге: Татьяна Мирная - Чёрная смородина
    Отличная книга! Эмоционально очень выматывающая. В начале книги строчки расплывались от слез,рыдала. Но продолжала читать ожидая,когда же выглянет лучик солнца в жизни героини. Надеялась,молила и просила хватит,стоп даже дикий зверь не будет столько мучить,а убьет. Где же затерялось милосердие?Не уже ли задетое самолюбие может вылиться в такую безумную жестокость? А затем пытались исправить,искупить содеянное ранее (свое безумие)! Все не однозначно. Автор так закрутила сюжет,что ждать чего то доброго и светлого от мира,казалось сошедшего с ума в своей ненависти,не возможно.

  • Rose-Maria о книге: Виктория Лошкарёва - Суженая
    Как-то не очень. Героиня прямо мышка-девственница, герой сильный-сильный и страдает от того что не может переспать с женой-избранной. Эм... Что это было? Динамики никакой, сюжет ползет улиткой. А итог как и во всех других книгах про оборотней -- героиня все прощает и они живут долго и счастливо.


читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.