Библиотека java книг - на главную
Авторов: 46554
Книг: 115540
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Лучшая зарубежная научная фантастика: Звёзды не лгут» » стр. 9

    
размер шрифта:AAA

Но Пиму Тонг Юн нравится. Ему нравится спускаться в гигантских лифтах до нижних уровней города, больше всего Пим любит Аркаду с аренами для боев гигантских дроидов, лавками мироигр и особенно – огромный Базар Многих Вер. Когда ему удается улизнуть из дома – они живут на поверхности, под куполом Тонг, в доме, который принадлежит другу маминого друга, – Пим спускается в Аркаду и оттуда идет на Базар.
Там и Церковь Робота, и исполинский храм элронитов, мечети и синагоги, буддистские и бахайские храмы, и даже площадь Гореан. Пим видел почти нагих девушек-рабынь, странно очаровательные, они улыбались, тянулись к нему и гладили по волосам. Там были воины из возрожденных марсиан, краснокожие и четырехрукие – они верили, что в древности на Марсе властвовал император, а они – потомки жителей великой империи и служат Императору Всех Времен. Пим хотел бы стать возрожденным, когда вырастет, у него будет четыре руки, а кожу покрасят красным, но стоило упомянуть об этом при маме, у нее случился припадок, и мама сказала, что на Марсе никогда не было атмосферы и никакого императора, а возрожденные просто… и тут она употребила очень грубое слово, а потом пошли обычные жалобы от подписчиков нарратива Пима.
Он слегка побаивается элронитов – они хотят втереться в доверие и чересчур белозубо улыбаются. Пим не очень доверяет другим. Он предпочитает тихие пути и места, где мало людей, и не хочет, чтоб другие знали, кто он.
Иногда Пиму самому интересно, кто он или кем станет. Один из маминых друзей спросил его: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» – и он, вспомнив Джой, ответил: «Капитаном звездолета», – а мама рассмеялась фальшивым смехом, взъерошила ему волосы и сказала: «Пим уже стал тем, чем стал. Разве не так, милый?» Обняла его и добавила: «Он – Пим».
Но кто такой «Пим»? Пим не знает. Внизу, на Базаре Многих Вер, он думает, что, наверное, хочет стать священником или монахом – но какой религии? Каждая религия по-своему замечательна…
Пятнадцать миллионов следят, как он проходит через храмы, церкви и святилища, в поисках ответов на вопросы, которые сам себе еще задать не готов и, возможно, никогда не будет готов.

БРОШЕННЫЙ-ЗА-БОРТ, ШЭРОН, ГОД ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

Итак, наконец он добрался до Брошенного-За-Борт, дальше некуда – только совсем уйти, и снял маленькую темную комнатку в маленьком темном ко-опе, в заднице луны, месте, соответствующем настроению.
Двадцать три миллиона подписчиков – мало для него и много для жителя Брошенного, вместилища краденого софта и хакерских сайтов, диких технологий и изгоев – города Брошенных-За-Борт, тех, кого вышвырнули в последний момент из огромных величавых звездолетов, покидающих Солнечную систему, уходящих навеки в путешествие без возврата по галактическому пространству. Найдет ли хоть кто-то из них новые планеты, новые луны, новые солнца, вокруг которых можно осесть? Будут там чужие или один лишь Бог? Никто не знает точно, а Пим – меньше всех. Однажды он спросил маму, почему бы им не отправиться с одним из кораблей. «Не будь дурачком, – сказала она, – подумай обо всех своих подписчиках, они разочаруются».
«Да в задницу всех моих подписчиков», – ответил Пим теперь вслух, зная, что некоторые обязательно пожалуются, некоторые отключатся и уйдут в другие нарративы. Никогда Пим не был особенно популярен, да, по правде, и не особенно хотел. «Все, что я делал в жизни, – подумал Пим, – все записывалось. Все, что я видел, все, чего касался, все, что чуял или говорил». Но было ли в сказанном или сделанном достойное быть сказанным или сделанным?
«Однажды я любил всем сердцем, – подумал Пим. – Довольно ли этого?»
Он знает: она была в Брошенном год назад. Но уехала прежде, чем прибыл Пим. Где она сейчас? Можно узнать, но Пим не делает этого. Она на обратном пути через внешнюю систему – может, в Лунах Галилея, где ее популярность высока. Пим решает напиться.
Несколько часов спустя он, шатаясь, плетется по темному переулку мимо кальянных и «кукольных домиков», клиник бодимодификации, одинокой миссии Церкви Робота, нескольких старомодных распивочных. Все, что растет в Брошенном, рано или поздно перегоняется в алкоголь. Или в курево.
Голова болит, сердце колотится. «Слишком стар», – подумал Пим, наверное, вслух. Два инсектоида материализовались из темноты и набросились на него. «Что это вы де…» – начал Пим, путаясь в словах, пока две машины умело обшарили его карманы, вторглись в главный узел – Пим только и мог, что тупо моргать, но отмечал, что подписчиков прибавилось, и понимал, что его грабят.
«Устройте шоу», – захихикал Пим. Попытался врезать одному инсектоиду, и тонкая, изящная металлическая рука протянулась и коснулась его – укус иглы в горло…
Парализован, но в сознании – не может звать на помощь, да и какой смысл? Это же Брошенный, если загнешься здесь, то виноват только ты.
Что они делают? Почему еще не сбежали? Пытаются отсоединить его мемкордер, но это же невозможно – они что, не знают, что это невозможно? – он прошит насквозь, получеловек-полумашина, записывающий все, ничего не забывающий. Внезапно Пим пугается, и паника словно вливает в него ледяную воду, и он пытается двинуться, слегка шевелится, зовет на помощь, хотя голос слаб и тонок, и рядом все равно никого, кто мог бы услышать…
Они вырывают куски памяти, терабайты жизни, дни и месяцы и годы исчезают в темном облаке. «Перестаньте, пожалуйста, – бормочет Пим, – пожалуйста, не надо…»
Кто он такой? Что он тут делает?
Имя. У него же есть имя…
Где-то далеко – крик. Два инсектоида поднимают вытянутые морды, щупальца вздрагивают…
Звук взрыва, и одна из тварей исчезает – горячие куски металла жалят Пима, жгут, жгут…
Вторая тварь отступает, подняв четыре клешни, как пистолеты…
Треск выстрелов отовсюду, в груди твари – огромная дыра, инсектоид исчезает в темноте.
Над Пимом появляется лицо: темные волосы, бледная кожа, глаза, словно убывающие луны:
– Пим? Пим? Слышишь меня?
– Пим, – шепчет он странно знакомое имя. Закрывает глаза, и больше не чувствует боли, и уплывает в прохладную, спокойную тьму.

ПАУЧЬЕ ЛОГОВО, ЛУНА, ГОД ПЕРВЫЙ

Нет, не память, скорее пленка, что-то видимое – проявляется из темного в светлое, лики чудовищ, нависшие над ним. огромные, как луны: «Пим! Мой милый маленький Пим!..»
Ладоши хлопают, и его прижимают к теплой, мягкой груди, он начинает плакать, но тепло обволакивает его. он уютно устраивается, и он счастлив.
– Пятьдесят три миллиона в пиковом показателе, – говорит кто-то.
– День первый, – говорит кто-то. – Год первый. И пусть все твои дни будут такими же счастливыми, как этот. Ты родился, Пим. Твой нарратив начат.
Он отыскивает сосок, пьет. Молоко теплое.
– Ну тихо, мой маленький. Тихо.
– Смотри, он оглядывается. Хочет увидеть мир.
Но это неправда. Он хочет только спать в этом теплом, спокойном месте.
– С днем рождения, Пим.
Он спит.

ПОЛИФЕМУС ПОРТ, ТИТАН, ГОД СЕМНАДЦАТЫЙ

Вечеринка кишит людьми, домовая нода исключительно громко выдает «Нуэво Кваса-Кваса», полно «Сионского особого крепкого», сильный сладковатый аромат стоит в воздухе, впитываясь в одежду и волосы, и Пим слегка пьян.
Полипорт, Пим тут сам по себе: мама осталась в Галилеевой Республике, а он сбежал – прыгнул в древний транспортник, «Ибн аль-Фарид», Юпитер – Сатурн, в одну сторону.
Первый раз чувствует себя свободным. Показатели взлетают, но он за этим даже не следит. Пим не следует нарративу, а просто живет собственной жизнью.
Портовые бомжи шляются по Полипорту, мальчишки, вернувшись с Марса, лун Юпитера и колец Сатурна, высматривают корабли для следующего перелета в никуда…
Вечеринка: пара метеохакеров жалуется на устаревшие протоколы; в уголке корабельная крыса с «Ибн аль-Фарида» – Пим смутно помнит его по полету – весь в Луисе By, блаженная улыбка на роже, подключен, слабые токи щекочут его центры удовольствия; пять здоровых блондинок-австралиек с Земли в кругосистемном туре – разговоры летят вокруг Пимовой головы: «А откуда вы? А куда вы? А вы откуда?»
Титанские краулеры с отсутствующим выражением глаз; вирусодел, два художника, марсианский возрожденный, тихо разговаривающий с юпитерианским роботом, – Пим знает, люди посматривают на него, хотя притворяются, будто нет, – а показатели растут, вечеринка нравится всем.
Она выше его, длинные черные волосы собраны в шевелящиеся дреды – некое устройство заставляет их извиваться вокруг головы, словно змеи, – длинные изящные пальцы, обсидиановые глаза…
Люди оборачиваются ей вслед, разговоры стихают – она идет прямо к Пиму, не замечая остальных гостей, останавливается перед ним, изучает с ошеломленным лицом. Она видит то же, что он: показатель подписчиков, данные о занятом ресурсе, статистику поступлений, – и Пим говорит:
– Могу я угостить вас? – с самонадеянностью, которой на самом деле не чувствует, и она улыбается. У нее золотой зуб, и когда она улыбается, то кажется юнее.
– Я не пью. – Она все еще разглядывает Пима. Золотой зуб – это Другой, но не настоящий Соединенный, лишь цифровой разум, помещенный в ее мемкордерную структуру. – Восемьдесят семь миллионов, – говорит она.
– Тридцать два, – отвечает Пим.
Она снова улыбается:
– Пошли отсюда.

БРОШЕННЫЙ-ЗА-БОРТ, ШЭРОН, ГОД ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

Память возвращается кусками – давний бэкап загружается в разум. Открыв глаза, Пим на секунду решает, что это она спасла его от тварей, но нет – лицо, склоняющееся над ним, незнакомо, и Пим внезапно пугается.
– Ш-ш-ш, – говорит женщина. – Вы пострадали.
– Кто вы? – хрипит Пим.
Цифры мелькают – видимый предел около сотни миллионов по всей системе, обновляется со скоростью света. Его рождение и близко к этому не подбиралось…
– Мое имя Зул, – отвечает она.
Это ему ни о чем не говорит. Меж обнаженных грудей у нее висит медальон. Пим сощуривается и различает собственное лицо.
Женщина пожимает плечами и улыбается слегка разочарованно. Гусиные лапки в углах темных глаз. На поясе у нее пистолет, черные кожаные брюки – единственная одежда.
– На вас напали дикие сборщики. – Она снова пожимает плечами. – У нас пару лет назад приключилась инвазия.
Сборщики – многоуровневые машины, сконструированные для работы за пределами человеческих куполов, – конвертируют породу в энергию, медленно трансформируя лунную поверхность, – дегенераты, как все в Брошенном. Пим благодарит: «Спасибо» – и женщина, к его удивлению, краснеет.
– Я вас смотрела.
Пим понимает – и немного печалится.
Они занимаются любовью на узкой кровати, в маленькой, душной, темной комнатке, где-то глубоко под поверхностью. Отсюда невозможно вообразить Шэрон, ледяную луну, или крохотный холодный диск небывало далекого Солнца, или гигантское поле галактических звезд, или тени кораблей Исхода, уплывающих из человеческого космоса. Только изначальное людское бытие нагих тел и солоноватой кожи, и лихорадочное сердцебиение, и Пим вздыхает, все еще необъяснимо печальный посреди возбуждения, потому что запаха базилика, который он ищет, здесь нет.

КУАЛА-ЛУМПУР, ЗЕМЛЯ, ГОД ТРИДЦАТЬ ВТОРОЙ

В тридцать два года волосы растут не там, где надо, и не растут там, где надо, появляется пара-другая ненужных родинок, похмелье становится тяжелее и проходит дольше, зрение слабеет, а смерть приближается…
Пим среди паутины серебра и света, оплетающей его, между башен Куала- Лумпура, возносящихся в небо, словно ракеты, – улицы живые от смеха, музыки, жарящейся баранины…
На сто втором этаже клиники, в комнате белой, как рисунок небытия, маленькой и огромной, подобно миру…
Мама тянется и берет его руку. Пальцы у нее тонкие и худые.
– Мой маленький Пим. Мой малыш. Пим.
Она видит то, что видит он. Она делит с ним доступ к видеостатистике, знает, сколько миллионов смотрят смерть мамы, роли номер один среди опорных персонажей нарратива Пима. Пиму страшно, он чувствует вину, он перепуган: Мама умирает, никто в точности не знает почему, а для Пима это – что?
Конечно, боль, да, но…
Облегчение? Свобода, в этот раз настоящая, не иллюзорная, как тогда, в семнадцать?
– Мама, – выговаривает Пим, и она сжимает его ладонь.
Внизу мир расстилается серебряной паутиной и волшебными огнями.
– Пятьдесят шесть миллионов. – Мама пытается улыбнуться. – И лучшие доктора, которых можно найти за деньги…
Но их недостаточно. Мама смертью заставила его вернуться, Пим не может разобраться в своих чувствах, он стоит здесь, и держит ее слабеющую руку, и смотрит за окно, в ночь.

ПОРТ ПОЛИФЕМУС, ТИТАН, ГОД СЕМНАДЦАТЫЙ

Друг с другом им не нужны слова. Они ни сказали ни единого с тех пор, как покинули вечеринку. Рука об руку шли узкими улочками Полипорта, а над ними ярилась буря. Когда девушка потянула Пима в темный угол, он слышал стук сердец, ладонью осязал теплую смуглую кожу округлой груди, а цифры росли и росли, набирая миллионы, – второй уровень показывал ее цифры. Губы на его губах, полные, и у них вкус базилика. Ночью, когда они обнимали друг друга, цифры погасли, и осталась лишь она.

БРОШЕННЫЙ-ЗА-БОРТ, ШЭРОН, ГОД ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

Когда они занялись любовью во второй раз, Пим произнес ее имя, а потом женщина, лежавшая рядом, заметила, медленно гладя его грудь:
– А ведь ты ее любил, – и в голосе слышалась легкая печаль. Глаза у женщины были круглые, зрачки – расширенные. Она вздохнула, тихий звук на краю Солнечной системы. – Я думала, может, нам…
Цифры опять падали, история его жизни – нарратив Пима отсчитывался по числу подписчиков в любой момент. Нарратив Пима шел во всем космосе – неужели и улетающие в кораблях Исхода, и обитатели чужих планет с неизвестными названиями – неужели и они следили?
Пим не знал. Ему было все равно. Он встал в темноте, оделся, вышел в ночь Брошенного, когда женщина заснула.
В эту минуту Пим решил отыскать ее.

ДРАКОНЬЯ НОРА, ГИДРА, ГОД СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

Так странно снова вернуться в систему Плутона. А Гидра – самый странный из миров… Брошенный, ссадина на Шэрон, позади, Гидра еще дальше и холодна, так холодна… Драконья Нора, и Пим в гостях у дракона.
Когда он вспоминает время на Брошенном, в пятьдесят шестом – или это был пятьдесят седьмой? – году нарратива Пима, все путается. Это нижняя точка его жизни. Пим оставил Брошенный сразу после нападения, решив отыскать ее, – но он делал это несколько раз и никогда не…
Драконья Нора – это целая луна, заселенная миллионом живых тел с единым разумом.
Вьетнамские куклы массового производства далеких земных фабрик, доставленные сюда той же «Гел Блонг Мота», которой Пим летал еще ребенком, тысячи, десятки тысяч и, наконец, миллионы кукол, управляемых единым интеллектом, мозгом дракона, – рабочие муравьи, ползающие по лунной поверхности, вгрызающиеся в ее шкуру, превращающие ее в… во что?
Никто не знает.
Дракон – из Других, один из бесчисленных интеллектов, разработанных на цифровых Площадках Разведения, строки кода, размножающиеся и мутирующие, сливающиеся и расходящиеся миллиардами и миллиардами циклов. Говорят, что дракон – один из кораблей Исхода, теперь покинутый, но почему это случилось, неизвестно. Гидра – его мир – его местообитание? Произведение чужого, концептуального искусства? Никто не знает, а дракон не говорит.
Однако Пим гость, а дракон гостеприимен.
Тело Пима в хорошем состоянии, но дракон обещает его улучшить. Пим лежит в одном из отсеков, охваченный коконом-держателем, а крохотные насекомые ползают по нему, раскусывая и надрывая, сшивая и переделывая. Иногда у Пима возникает ощущение, что дракон одинок. Или, может быть, хочет, чтоб другие увидели его мир, и потому пригласил Пима, чьи показатели впечатляюще выросли ко времени высадки на Гидре.
«Гел Блонг Мота» доставила его сюда из Галилеевой Республики медленным, полным досуга полетом, а капитаном ее была Джой, и они с Пимом делились вином и рассказами и смотрели в космос, а однажды занялись любовью, медленно и неспешно, как старые друзья.
«Почему ты никогда не прилетал к ней?»
Вопрос звучит в его мозгу, пока Пим висит в теплых объятьях кокона. На Гидре очень тихо, куклы драконова тела почти не шумят, перемещаясь по своим делам – какими бы они ни были. Пим думает о вопросе Джой, но сознает, что ответа нет и никогда не существовало. Случались другие женщины, другие места, но никогда…

ПОРТ ПОЛИФЕМУС, ТИТАН, ГОД СЕМНАДЦАТЫЙ

Самый интимный момент его жизни: словно они вдвоем стали центром всей вселенной, и ничто больше не имело значения, только они, и когда они целуются, когда сбрасывают одежду, когда касаются друг друга неуклюжими, нетерпеливыми пальцами, за ними следит вселенная, следит за изумительным слиянием двух тел, двух душ. Их сливающиеся колонки доходят до миллиарда и продолжают тянуться вверх. Такого больше никогда не будет, думает он, слыша ее, ощущая губы на его шее, и он думает: она права, больше никогда…

КУАЛА-ЛУМПУР, ЗЕМЛЯ, ГОД ВТОРОЙ

Ступая детскими ножками по широкому простору восстановленного парка в сердце города, укутанного в иглоподобные башни горнодобывающих компаний, Пим смеется, радуясь, когда руки взрослых подхватывают его и подбрасывают. «Моя детка. – говорит мама, и прижимает его еще крепче, и целует его (эти странные цифры в уголках глаз все бегут и меняются – теперь он привык к ним, не обращает на них внимания), – у тебя в два раза больше времени на все. Будущее ждет тебя…»
И Пим счастлив, обхватив руками мамину шею, а будущее – это блистающая дорога в уме Пима, длинная бесконечная дорога белого света, посередине которой шагает Пим, и конца ей не видно, и он снова смеется и выворачивается, чтоб убежать к прудам, где большие зеленые ящерицы греются на солнце.

ДРАКОНЬЯ НОРА, ГИДРА, ГОД СТО ПЯТНАДЦАТЫЙ

В Драконьей Норе, в муравейнике, входы в который поднимаются над поверхностью Гидры, словно вулканические горы, в коконах его старого друга дракона, Пим говорит:
– Не уверен, старина, что ты сможешь снова починить меня, – и закрывает глаза; кокон словно мягкий вьетнамский шелк на его коже.
Дракон мурлычет вокруг, тысячи его тел снуют по сложному переплетению тоннелей. Число подписчиков поднимается до пятидесяти миллионов, и Пим думает: «Они хотят увидеть, как я умру».
Он ворочается в коконе, а дракон бормочет успокаивающие слова, утратившие смысл. Пим пробует вспомнить лицо мамы, вкус ягод на марсианской ферме, дождь из дождевальных генераторов Ганимеда или объятия женщины с Брошенного, но ничто не задерживается, ничто больше не остается в его разуме. Где-то все это существует, даже сейчас его уходящие чувства транслируются и накапливаются – но это, с пугающей ясностью понимает Пим, и есть близящееся прекращение нарратива Пима, и его пронизывает ужас. «Дракон!» – кричит он, и тогда что-то прохладное касается его шеи и вливает облегчение.
Пим плывет в дремотном полусне, убаюканный ритмичным покачиванием кокона. Запах, аромат, по которому он тоскует, нежный и свежий, словно ба… какая-то трава? Пим цепляется за память, глаза приоткрываются от усилия, но все бесполезно, больше ничего, кроме слабого, тревожащего сожаления, и в конце концов Пим отпускает его. Девушка, которая…
Что-то было?
Он же никогда…
Наконец Пим снова закрывает глаза, и постепенно истинная тьма возрождается, странная и незнакомая даль: даже безостановочно бегущие числа на краю зрения, прежде всегда бывшие тут, меркнут – это так странно, что он засмеялся бы, если б мог.

ПОРТ ПОЛИФЕМУС, ТИТАН, ГОД СОРОК ТРЕТИЙ

Он шагает по давно знакомым улицам того, сорок третьего года нарратива Пима, ища ее в запахе старых воспоминаний. Ее там нет, но внезапно, пока он идет под куполом, в вечно бушующей буре, он переполняется надеждой: будут другие места, другие времена, и там, где-то в Солнечной системе, когда-нибудь в нарративе Пима, он снова отыщет ее.

ПЭТ КЭДИГАН
РЫБЁХА-ДУРЕХА, ПОДАВШАЯСЯ В СУШИ

Следующий рассказ со стремительно разворачивающимся сюжетом повествует о строителе, получившем травму во время несчастного случая на орбите Юпитера. Ему предстоит не только поправить здоровье, но и столкнуться с уникальными проблемами и преимуществами в процессе смены вида.
Пэт Кэдиган родилась в городе Шенектеди, штат Нью-Йорк, но в настоящее время вместе с семьей проживает в Лондоне. Свой первый рассказ она опубликовала в 1980 году и с тех пор считается одним из лучших писателей своего поколения. Ее рассказ «Переход симпатичного парня» («Pretty Boy Crossover») попал в число лучших научно-фантастических историй восьмидесятых, а рассказ «Ангел» («Angel») вошел в число номинантов премий «Хьюго», «Небьюла» и Всемирной премии фэнтези (мало кто получал подобное внимание критиков).
Ее рассказы печатались в большинстве крупных журналов, включая «Asimov’s Science Fiction» и «The Magazine of Fantasy & Science Fiction». Кроме того, они публиковались в сборниках «Узоры» («Patterns») и «Грязная работа» («Dirty Work»). Ее первый роман «Игроки разума» («Mindplayers») был опубликован в 1987 году и получил восторженные отзывы критиков. Второй роман «Грешники» («Synners»), вышедший в 1991 году, был признан лучшим научно-фантастическим романом года и получил премию Артура Ч. Кларка, как и ее третий роман «Дурни» («Fools»). Таким образом, она стала единственным писателем, дважды награжденным премией Кларка. Позже были опубликованы романы «Цифровой дервиш» («Dervish Is Digital»), «Чай из пустой чашки» («Tea from an Empty Сир») и «Когда-то я дружил с реальностью» («Reality Used to Be a Friend of Mine»). Она также является составителем антологии «Лучший киберпанк» («The Ultimate Cyberpunk»), а кроме того, двух книг о создании фильмов и автором четырех романов, рассказывающих о средствах массовой информации. Потом вышел ее роман «Сотовый» («Cellular»).

На девятой деце своей второй ноль-весомки Рыбёха протаранила берг в Главном кольце и сломала ногу. Расщеплением кости дело не ограничилось – дуреха заработала сложный перелом! Йау! Вот делища! К счастью, мы успели обслужить почти все глазки, а это, как по мне, больше сам-дурак-работа, чем труд-работа. Шли последние децы перед ударной встречкой с Океке-Хайтауэр, и кометная лихорадка косила всех подряд.
Наблюдабельных встречек на Большом Ю не бывало без малого три сотни (грязючных) лет – Шумейкер-Кактотамкер, – но во время оно никто на встречку не глазел, потому что и рядом не летал. Теперь всякие ньюз-каналы, институты и деньгомешки со всех закоулков Солнечной отстегивали Юпитер-Операциям за вид вблизи. Все до единой бригады Юп Опа работали не покладая конечностей – размещали камеры на камерах и резервкамеры на резервкамерах: оптические, инфракрасные, рентгеновские и всяко-прочие. Рыбёха была на седьмом небе, все болтала о том, какая это круть – увидеть событие своими глазами. Лучше бы дуреха смотрела по сторонам и не перлась куда не надо.
Я сама была в одежке и знала, что костюм Рыбёхи сдюжит, но вот незадача – бесперые двуногие, когда повреждаются, склонны к головокружению. Потому я надула пузырь, вместивший нас обеих, зачехлила ей ногу, до отказа накачала дуреху веществами и вызвала «скорую». Желейка с остальной командой уже были на той стороне Большого Ю. Я сообщила им, что мы вне игры и кому-то надо доделать пару-тройку глазков в нашем радиане. Дуреха, как принято у двоеходиков, стиснула челюсти и держалась так, будто мы с ней травим конец смены. В тупик ее ставило, кажись, только О. Рыбёха просекла консенсусную ориентацию быстрее всех двоеходиков, с которыми мне доводилось впахивать, но ориентироваться на веществах – это совсем другое. Я старалась отвлекать дуреху, пересказывая всякие слухи, а когда они кончились, стала городить чушь.
И тут она вдруг сказала:
– Ну вот, Аркея, время мое пришло.
Звучало это чертовски окончательно, и я решила, что она увольняется. И сдулась, потому что наша дуреха мне нравилась. Я сказала:
– Эх, дорогуша, мы здесь-у-нас будем по тебе скучать.
А она засмеялась.
– Не-не-не, я не ухожу. Я подамся в суши.
Я похлопала ее по плечу, решив, что слышу мусор в ее системе. Рыбёха наша хоть и дуреха, но далеко не простая – она и здесь-у-нас круче многих, и всегда была особенной. На Грязюке она была умницей, выдающимся ученым и королевой красоты. Именно так – бесперая двуногая гениальная королева красоты. Либо верь, либо в дверь, как говорит Шире-Глюк.
Рыбёха провела с нами три с половиной децы и только тогда проговорилась насчет королевы красоты. Наша команда травила конец смены – она, я, Дюбонне, Шире-Глюк, Тетя Шови, Бульбуль, Наживчик, Глынис и Фред, – и мы все чуть не потеряли нашу О.
– Вау, – сказал Дюбонне. – А за хмырь во всем хмыре ты выступала?
Я не поняла вопроса, но уловила, что это типа подколка. Трижды шлепнув Дюбонне, я предложила ему уважать чужую культуру.
Но Рыбёха ответила:
– Эй, все-подряд, спрашивайте сколько влезет. Это на деле такая глупость. Чего люди запариваются по такой фигне, я вообще не втыкаю. Мы должны быть прогрессивными и просвещенными, а нам по-прежнему важно, как женщина выглядит в купальнике. Прошу извинить: двуногая женщина, – добавила она, усмехнувшись. – И – нет, хмырь во всем хмыре как-то не по моей части.
– Если ты так к этому относишься, – сказала Тетя Шови, уставившись на Рыбёху серьезными глазищами и переплетя все восемь рук, – зачем тебе это было надо?
– По-другому сюда-к-нам было не выбраться, – ответила Рыбёха.
– По чесноку? – спросил Бульбуль за секунду до того, как я выпалила то же самое.
– По чесноку. У меня в загашнике ценный металл за внешний вид и аттестацию качества продукции, плюс полная оплата обучения, мой выбор вуза…
Рыбёха улыбнулась, а я думала, что она ровно так должна была улыбаться, когда ее объявили Королевой Бесперых Двуногих Гениальных Леди, или как там у них это называется. Не то чтобы неискренне, нет, но лицо двоеходика – всего лишь группа мышц, и я могла поклясться, что Рыбёха своей улыбке научилась.
– Я копила деньги как одержимая, чтобы получить после вуза еще одну степень, – продолжала она. – Геология.
– Грязючная геология, м-да, – сказала Шире-Глюк.
Когда-то ее звали Шерлок, но Шире-Глюк первой признает, что ума ей недодали, зато глючит она не по-детски.
– Вот поэтому я и стала копить на второе образование, – сказала Рыбёха. – Чтоб добиться максимума имеющимися инструментами. Вы в курсе, каково это. Все-подряд в курсе, верно?
Верно.

* * *

До нас Рыбёха впахивала с другими ЮпОповскими командами, и все они были смешанными – двоеходики и суши трудились рядышком. Полагаю, она им всем нравилась и наоборот, но с нами она была как дома, что не очень-то обычно для двуногой в сплошь осьминожьей бригаде. Мне она пришлась по душе сразу, и это о чем-то да говорит, – как правило, чтобы срезонировать даже с суши, мне требуется изрядно времени. Ничего не имею против бесперых двуногих, честное слово. Многие суши – сознаются далеко не все – косоурятся на этот вид из базового принципа, но у меня всегда получалось ладить с двуногими. Не скажу, что здесь-у-нас командиться с ними – это для меня супер-шмупер. Обучать их тяжелее, и не потому, что они тупые. Просто двоеходики не приспособлены для этого дела. Не так, как суши. Но они всё летят и летят, и большая часть хоть квадродецу, но выдерживает. Здесь-у-нас ведь столь же красиво, сколь и опасно. Я каждый день вижу несколько наружников, неуклюжих, как морские звезды в скафандрах.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.