Библиотека java книг - на главную
Авторов: 47370
Книг: 118140
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Лига выдающихся декадентов»

    
размер шрифта:AAA

Владимир Калашников
Лига выдающихся декадентов

Часть 1. Начало

Мы в дикую стужу
в разгромленной мгле
Стоим
на летящей куда-то земле –
Философ, солдат и калека.
В. Луговской «Кухня времени»
Своя крепость с двумя парами бойниц – кабинет в четыре окна. На фундаментах красного дерева сложены из бумажных кирпичиков вавилонские стены, в углах – зиккураты мюнц-кабинетов, хранящие внутри себя клады денариев и тетрадрахм. В центре крепости высится цитадель – несокрушимый письменный стол: на зелёном сукне перемешаны книги, рукописи, записные книжки, картонные карточки, одним словом, – листва, опавшая с мыслящего дерева под названием человек. Единственный комендант здесь, он может выдерживать осаду многие недели, как в тот раз, когда тираж книги арестовали и собратья-журналисты – хотя по какой такой бумажной матери собратья? – бесновались во враждебных редакциях, тщась спровоцировать – на звук, на слово, на дело. Каждое утро из бюро газетных вырезок приходит подборка ругани за день вчерашний. Травля? Всё равно… Успокоительный способ времяпрепровождения – взвешивание коллекционных монет крохотным аптекарским инструментом, занесение значений в каталожную книжицу. Бронзовый римский дуплет Септимия Севера – с него, подаренного, началась коллекция. Ах! Монета укатилась!.. Шмыгнула между средним и безымянным, проворно нырнула под тумбочку стола, но не слышно, чтоб закружилась на месте, звеня, – значит, не выбрала между орлом и решкой, замерла на «гуртике» – ободке, зацепившись верхним краем за пыльный низ ящика. Как убедиться, имела ли место быть необыкновенная случайность или годы сделали хозяина кабинета маловосприимчивым к звону монет? Он становится на колени, чтобы подставить к щели зеркальце. И вправду – римская деньга стоит на ребре. Скрипнула дверь.
– Вася, тут – к тебе! Какая-то девушка. На курсистку не похожа, но и не из простых – интеллигентка.
– Пусть проходит, – откликнулся Василий Васильевич и поспешно взобрался в кресло.
Девушка – чернявенькая, хроменькая, боязливо, даже не прошла, – проникла в кабинет, будто перебежчик из раскинувшегося за крепостными стенами враждебного мира, и замерла, смутившись благообразного старичка, сложившего руки за письменным столом.
– Варенька, душа моя, оставь нас, будь так добра.
Хозяйка исчезла, затворив дверь – не плотно: целомудренный просвет вёл в гостиную.
– Как звать-величать вас? – шутливым голосом задребезжал Василий Васильевич.
– Мариэтта.
– А по батюшке? – умиляется хозяин кабинета.
– Сергеевна.
– Ну, сказывайте, Мариэтта Сергеевна: что за беда? – приподнято продолжил Василий Васильевич.
– Я пришла просить ваших совета и помощи, – выговорила девушка и заложила в складку платочка великоватый для её лица нос: только чёрные полукружья бровей торчали над застиранным ситцем.
– Накрутили себя, навертели! – запричитал Василий Васильевич, семеня вокруг гостьи. – Сюда, поди, покойно шли, перебирали слова заготовленные? Всё вылетело, да? Не убивайтесь вы так!.. Варенька! Будь добра – травяного чаю, китайского!.. Выкладывайте, душенька, что там у вас? Или – кто? – хитро прищурившись, наставил он на девушку лукавый зрачок дьячка, изыскивающего у прижимистого лавочника средства на подновление росписи хилой деревенской церквушки.
– Боря Бугаев, – всхлипнула посетительница.
– Гм-гм. Весьма даровитый молодой человек. Жаль, совсем перестал в нашем кружке бывать. Почитываю его фельетоны в «Весах». А вы-то, конечно, «Симфонии» обожаете?
– Да-да, и стихи Боринькины наизусть знаю.
– Стихи, гм-гм.
Набрав воздуха, Василий Васильевич как бы между прочим поинтересовался:
– А как у Бори нынче обстоят дела с полом?
– Полагаю, обыкновенно, – с небольшой заминкой ответила девушка. – Он по нему ходит. Иногда кувыркается, когда гимнастические этюды представляет.
– Какой вы ещё скромный ребёнок! – сказал ласково Василий Васильевич, кончиком носа однако разочарованно дёрнул. Более не отвлекаясь, вопросил:
– Ну, с чем пожаловали?
– Борю хотят уничтожить!.. – выдохнула девушка.
– Вот так поворот! Кто же – злодей?
– Женщина.
Василий Васильевич важно отвечал:
– Вниманье вашей половины человечества к поэту ожидаемо.
– Минцлова, – пискнула девушка.
– Известная персона. Откуда у вас подозрения по её поводу?
– Обступила Бориньку, в одиночку хороводы вокруг него водит. Чрез неё не пробиться.
– С её габитусом дело немудрёное, – проронил со смешинкой Василий Васильевич.
– Каждую тихую минуту своим визгом конопатит, – с отвращением вспоминала Мариэтта. – До Бориньки теперь не достучаться – забьёт речами.
– И что же он?..
– Беседует с… этой.
Василий Васильевич прищурился:
– А раньше?
– К нам ходил – на ёлку. Письма писал…
– И только-то?
– Ну да.
В немоте и параличе лицевых мышц хозяин вернулся к рабочему столу. Хмыкнул. Сел боком на краешек зеленосуконного поля, одной ногой упираясь в пол, другой – покачивая. Снял пенсне.
– А чего же вы, голубушка, ко мне пришли?
– Знаю ваши книжки – сердечные, уютные. Подумала, человек вроде вас не осмеёт моих чувств и предчувствий, моих страхов, не отмахнётся. Вашу гостиную посещал Боря. Кому как не вам довериться? Все кругом очарованы Минцловой.
– Позвольте, голубушка, а кем вы приходитесь Борису Николаичу? – сказал Василий Васильевич с таким выражением, будто это не вопрос был, а скучная даже ему самому, но необходимая нотация.
Барышня потупила взор:
– Никем, – вымолвила едва слышно.
– А что у вас было? – с деланной наивностью допрашивал хозяин.
– Было – ничего…
– Зачем же в заблуждение меня…
Издав смешок совсем иного рода, чем звучали до сих пор, Василий Васильевич словно уснул на полуслове. Мариэтта минуту напряжённо ожидала продолжения, но, догадавшись, что аудиенция окончена, запаниковала:
– Умоляю вас поверить мне! Это гнусная дама!..
– Конечно, милейшая, – холодно отвечал Василий Васильевич. – Совершенно с вами согласен.
– Минцлова уговаривает Борю бросить писать стихи!
Хозяин кабинета впал, должно быть, в крайнюю рассеянность, потому что отозвался с опозданием:
– Охотно верю, но… прошу простить: занят чрезвычайно. Ворох статей в работе: «Новому времени» – восемь передовиц ежемесячно представь, «Русское слово» заказали статеюшку, и «Земщина» взыскует моего участия. Увильнуть отеческий долг не позволяет: четырёх дочерей и сынишку надо кормить. Ничем не могу!..
– Вокруг неё целая шайка!.. – отчаянно крикнула девушка.
– Да-да. «Верные личарды», – не удержался от сарказма хозяин. – Варенька!.. Не нужно чаю! Гостья уже прощается!
– Они спиритическую доску крутят, духи Нерона и Мазепы призывают!
– Кто ж в наши-то времена этим не балуется?
– У Минцловой и её личард – знак: крест с петелькой на маковке!
Василий Васильевич насторожился, мгновенно пенсне нацепил и, воззрившись на гостью, подбодрил её, вздрогнувшую от резкого движения, вопросом:
– Металлический кругляш? С гравировкой?
– Нет! Подвеска за петельку.
Тут хозяйка заглянула в кабинет:
– Васенька, звал ты?..
– Нет, ничего, – и тут же, с загоревшимися глазами, плеснул звенящим по-мальчишески голосом: – А впрочем, мой друг: организуй-ка нам чёрного чаю, с вареньем, с малиновым!

* * *

В квартире по адресу Таврическая улица, дом 25 обитало множество постояльцев, зажившихся и даже укоренившихся в чужом доме. Пробуждались они поздно, иные – в те часы, когда добропорядочные обыватели делают приготовления ко сну. Но эта парочка даже среди здешних чудаков выделялась, хотя бы тем, что почтила присутствием полдник. Впрочем, только присутствием, не вниманием: яйца всмятку, не будь зажаты выемками подставочек, с обиды укатились бы, неуклюже вихляясь, обратно в кухню. Смирный молодой человек пожирал вместо завтрака – глазами – бумажный листок с черкнутыми во тьме ночи строчками, и сам был пожираем, опять же – глазами толстой женщины, которая, казалось, была призвана в этот свет, чтобы таких смирных мальчиков распекать:
– Что за жанр? Мешанина, а не жанр! «Недобуколика»? Вы – читающей публике: гляньте сектантов, соприсутствуйте на оргии! А ваши герои? Интеллигент, забравшийся в глухую деревушку. Студент-мистик. Провокатор тайной полиции. Вы задумали галерею портретов современности? Невыносимо избитый приём. Гоголь в «Мёртвых душах» целый вернисаж сотворил.
Молодой человек согласно качал головой, благодаря чутью – всегда в нужные моменты, хотя был погружён в космическую туманность мыслей и от своего листка не отрывался.
– Начинается буколикой, а заканчивается – бунтом. Как у Достоевского в том неудачном романе, – увлечённо рассуждала Минцлова, дирижируя себе лорнеткой. – И ещё: у вас – порнография. Кого, Боря, хотите своею откровенностию облагодетельствовать? Гимназистов? Студентиков, какие ходили к папе вашему, профессору математики? – Лорнетка отмахивала такты подобно метроному: – Подполье. Убийства. Оргии. Чёрный лубок для взрослых мещан. Вы множите хаос, Боря! Ваш «Голубь серебряный» – сплошное косноязычие! Признайте, Боря: проза – не для вашего пера! Простите за резкость, но зуд, толкающий к этаким сказочкам, нужно лечить, и чем скорее, тем лучше. Через десять лет слезами ведь омоетесь над кипою неприкаянных рукописей! Решение одно: в печку, без промедления! Боря, да вы смотрите ли… слушаете?
Лорнетка вздрагивала в воздухе, словно маленькая птичка, быстро-быстро взмахивающая тоненькими, на солнце просвечивающими крылышками.
Борис Николаевич Бугаев поднял на неё мутные глаза:
– Отчётливо вас слышу, Анна Рудольфовна.
Минцлова с ненавистью воззрилась на листок:
– Это вас отвлекает от жизненной беседы. Вы совершенно лишены концентрации. Исцеляйтесь медитациями! Что у вас там?.. Дайте сюда! Ах, отпустите!.. Стихи? Всё «золото» да «лазурь»? Как далёко от настоящей жизни! Миражи на рифму низаете! «Молитва»? «Зоря»? «Грусть»? Борис Николаевич, зачем растрачиваете таланты на ерунду? Кому сдались стихи? Век пройдёт, и нет ваших стихов, как вовсе не бывало; зачем усилия в пустоту загоняете? Да вы, может быть, избранный, а себя попусту растрачиваете. Экий вы глупый ребёнок! Посвятите себя идее, которая с большой буквы! Работайте на неё! Служите ей! Составьте программу: счастье – всему человечеству!
Боря Бугаев не проявил энтузиазма, на который рассчитывала Минцлова. Он констатировал невпопад:
– Анна Рудольфовна, с вас на паркет какая-то пудра сыпется.
– Ах, Боринька, у каждой женщины есть маленькие тайны, – жеманно сказала Минцлова, и сразу одёрнула: – Не уводите в сторону!
Намереваясь доказать свою правоту на примере, упёрлась крохотной лорнеткой в строчки и, сощурив и без того узкие глазки, медленно прочитала:
– «Мир рвался в опытах Кюри атомной лопнувшею бомбой на электронные струи невоплощённой гекатомбой», – минуту или около того теософка безмолвствовала, прожёвывая новое. Наконец нашла в себе силы выговорить: – Признаться, не ожидала. Вот это… очень неплохо. «Атомная бомба» – великолепно! – вскричала Минцлова. Даже лорнетка была забыта. – Советую усилить. Поставьте: сверхвоплощённой гекатомбой или что-то вроде. Запишите, потом не вспомните!
– Ах, не утруждайте себя, – забормотал Боря. – Мне приятна ваша похвала, тем паче я так редко её удостаиваюсь, но… Вздор, мелюзга, дребедень, – не более. Если отсюда и выйдет что-то пристойное, то в нескором будущем… Анна Рудольфовна, оцените законченное. Первая строфа: «Довольно: не жди, не надейся – рассейся, мой бедный народ! В пространство пади и разбейся за годом мучительный год!»
– Великолепно! – с чувством отчеканила Минцлова. – «Рассейся-разбейся»! Но почему же только год? Усильте! «Декадой мучительной год». Декада ведь – десять лет? Когда буду жечь ваши рифмы… то есть, когда будете жечь свои рифмы, – запуталась Минцлова, – эти вещички оставьте. Пригодятся. И всё же не отступаюсь от своего мнения: вам нужно учиться. Частыми медитациями расширять духовные горизонты. Я сведу вас с людьми – они знают всё и всем правят. Это – друзья: мои, ваши, каждого человека в мире. Они избегают привлекать к себе внимание, не требуют награды за добрые дела. Они – будущие пастыри заблудшего человечества. Визионеры, мудрецы, эзотерики. Свободная организация людей. Розенкрейцеры! Новые Рыцари с большой буквы! Под их руководством вы включитесь в работу над новой религией, которую должно привести взамен устаревших…
Минцлова ворковала, сваливая из бесспорных аргументов курган. Под звуки её грудного голоса прикорнула в своём узилище обычно беспокойная синица. Поэт упрямился.
– Изволите послать на вокзал за билетами? – настаивала Минцлова. – Италия ждёт нас! Не бойтесь, я буду сопровождать вас. Вы не пропадёте на чужбине. Я, сама опытная теософка, поведу вас тропой знаний. Наконец, я отведу вас к «ним». У меня есть пароли! У меня есть ключи! Вас – пустят.
– У меня незаконченные дела. Я ещё не готов бросаться сломя голову в путешествие.
Минцлова потянулась к нему хищными губами, надвинулась огромным лбом, ядром живота и парой арбузных грудей.
В голове у Бори вспыхнуло воспоминание о большой и горькой страсти – Любови Дмитриевне. Всё начиналось прекрасно: исступлённые вздохи, молниеносный обмен взглядами, немое томление в разных концах комнаты, уступающее место декламации неуёмного количества стихов, а кончилось… антиэстетически. С тех пор Боря не терпел назойливости.
– Мне пора. Меня ждут, – пискнул Бугаев и стал пробираться к выходу.
Минцлова, проявив удивительную для своей комплекции резвость, подкатилась к двери и до хруста крутанула ключ в замке. Светясь от гордости за свою проделку, уронила ключ в декольте. Лицо Бори Бугаева перекосилось новым приступом отвращения.
– Выйти хочешь? Ныряй! – растянула Минцлова жирные губы в улыбке, которая будто явилась результатом искусства компрачикосов.
Бугаев справился с рвотным рефлексом, который неизменно давал о себе знать в таких пошлых сценах.
– Никуда ты не уйдёшь! – проскрежетала Минцлова, будто рванула металлическим обрезком по стиральной доске.
Боря передёрнулся – показалось, что это им самим, сотворённым по образу и подобию Божьему телом его, захваченным в великанский кулак, сдуру махнули по зубристой поверхности. Такого тембра из уст Анны Рудольфовны никто из обхаживаемых ею поэтов и писателей доселе не слыхивал. Неудивительно, что Бугаев погрузился глубоко в себя. Сомнамбулой он бродил по комнате, принося под люстру стулья из углов и от стен. Минцлова призывала:
– Боря! Боринька! Немедленно прекратите свои метания! Они вам не к лицу.
В мгновение ока он составил из стульев башню. Минцлова до поры не понимала, чем занят Бугаев, не успела она и рассмотреть, каким образом Боря вознёс своё массивное тело на верхушку сооружения из восьми или девяти стульев, где и скорчился под самым потолком.
– Моя башня из слоновьей кости! – взвизгнул Боря из-под лепнины.
– Боря, поглядите на меня! – завопила Минцлова. Лорнетка в её руках запорхала, рассеивая по обоям солнечные зайчики.
Бугаев сел по-турецки, достал из внутреннего кармана фрака чернобархатную маскарадную маску, нацепил на себя и, закатив глаза, принялся медитировать.
Минцлова бегала внизу, не смея прикоснуться к такой с виду ненадёжной башне.
– Боринька! Будьте умницей! – взывала теософка. Она сказала ещё много глупых в силу их неуместности похвал, прежде чем разразилась проклятиями. Срывая с рычагов телефонного аппарата трубку, она злобно возвестила: – Будет тебе келья под елью!

* * *

– Господин Розанов!..
– О, здравствуйте, голубчик! Воздержусь приветствовать иначе, ибо не знаю, как правильно к вам нынче обращаться. Господин Валентинов? Или господин Вольский?
Высказанными опасениями Василий Васильевич смутил чуть раньше «красную шапку» – уличного гонца, когда наказывал:
– Сгоняй-ка, дружок, на Сретенку, пройдись по дешёвым меблированным комнатам. Разыщи Вольского, Николая Владиславовича. Воль-ско-го! А может он нынче – Валентинов! Да запомнишь ли? Давай на бумажке черкану. Читать обучен? Передай поклон мой и проси ко мне: срочно!
– Выглядит-то барин как? – пробасил посланник.
– Усищи – во! – что у прусака! Лбом гвоздь вобьёт. В плечах косая сажень. Человечище.
Упования Розанова на сметку «красной шапки» и худосочность бумажника двухфамильного господина оказались не напрасными. Спустя несколько часов Вольский стоял перед Василием Васильевичем. С порога он счёл обязательным поставить хозяина в известность:
– Я оставил подполье. Легализовался как Вольский. Так и зовите, – крепкий господин пощёлкал костяшками пальцев и веско произнёс: – Мы с Володькой Ульяновым разошлись во мнениях. Я утверждаю, что продолжать борьбу вредно, ибо полученных от государя свобод нам более чем достаточно. Ума б найти, чтоб ими распорядиться. Оттого сейчас я не «большевик», а – «меньшевик».
Розанов поинтересовался:
– Вас правой рукой Ленина величали. Как же теперь Николай Ленин без руки?
– Как? Ампутант! – хохотнул Вольский, во всём виде которого в этот момент выразилось довольство. – С какой целью вы меня позвали?
– Поговорить о нашем общем знакомом – Борисе Николаевиче Бугаеве.
Вольский скривился, словно от зубной боли, заслышав имя поэта.
– Разве вы не дружны?
Гость остервенело рыкнул сквозь усы:
– Да чёрт бы побрал этого Бугаева!
– А если это самое произойдёт, жалеть не будете? – просюсюкал Розанов.
Вольский рявкнул:
– Что вы хотите сказать?
Дав гостю время успокоиться, Розанов изъял из ровненькой шкапной подборки том, от прочих неотличимый. Полистал и протянул раскрытый на литографической вклейке: в овальной рамочке – изящная женская головка с натёртыми розовой пудрой щёчками, украшенная колечками тёмных волос.
– Что за прелестное создание? Судя по старинному наряду, наперсница моей бабушки, – натужно пошутил Вольский.
– Сие прелестное создание, – менторски начал Розанов, – устроило дуэль, которая закончилась смертельным ранением Пушкина. Того самого Пушкина, поэта. Будьте знакомы: Идалия Григорьевна Палетика.
– А теперь вы начнёте декламировать малоизвестные пушкинские стихи? – иронизировал Вольский.
– Возьмите лупу оценить её украшение.
– И без того разберу: крестик с колечком. Египетский значок?
– Он и есть. Впрочем, не торопите фактов. Аполлинария Суслова – знакомо ли вам это имя?
– Нет. Кто сия особа?
Розанов втиснул бумажный кирпич обратно в стену своей крепости и обернулся на гостя:
– Старая подруга Фёдора Михайловича Достоевского. И – моя жена.
Вольский вгляделся в лицо Розанова и едва заметно качнул головой в сторону жилых комнат. В этом сдержанном движении сквозил невысказанный вопрос.
– Варенька – тоже моя жена, тайно мы повенчаны, – объяснил Розанов. – Аполлинария в разводе отказывает вот уже четверть века, и детишки наши с Варенькой из-за того считаемы незаконнорожденными.
– Н-да, – крякнул Вольский.
– Много кровушки она попортила, – продолжал Василий Васильевич. – Фёдору Михайловичу. И мне тоже.
– А Борька здесь причём? – разозлился Вольский, дабы скрыть неловкость.
– Обождите, сейчас до Бориса Николаича дойдём.
– Я слушаю вас, – буркнул меньшевик.
– Суслова изводила Фёдора Михайловича инквизиторски. Труд его в грош не ставила.
– Литературоведенье, бесспорно, предмет интересный…
– Книги эти на языки переведены, в университетах изучены. Понимаете, чего мы – все мы – из-за бабских прихотей лишиться могли?
Вольский слушал мрачно, более не пробуя встрять.
– Позже, с Достоевским развязавшись, меня заприметила, поманила, а я и рад – как же: роскошная дама, близкая знакомая великого писателя… Сам в петлю полез. Повенчались. Откуда мне было знать коллизии, которые у неё с Фёдором Михайловичем были? Спустя немного времени сунула мою первую брошюру дружкам, подучила их. Прихожу я на зов в чужую гостиную, а там… вымолвить гадко… Книжечку мою высмеивают и… струями жёлтыми заливают!
– Негодяи! – с чувством припечатал Вольский.
– И вот, этим утром я узнаю, что вашего товарища Борю Бугаева одна дама уламывает: брось писать стихи!
– Неужто – Суслова?
– Нет. Минцлова.
– А-а-а, «колода»…
Машинально нахмурившись грубому прозвищу, Василий Васильевич продолжал:
– Только вот амулетик – что у Палетики, что у Сусловой, что у Минцловой: един.
– Секта? – нахмурился Вольский.
Розанов скорбно улыбнулся, что означало: да.
– Чего оне добиваются?
– Очевидно их цель: изводить и уничтожать соль земли русской – писателей.
– Я сам в некотором роде… гм-гм, веду кое-какие записи, – признался Вольский. – Не полагаясь на одну лишь память, сохраняю кое-какие факты для себя самого и потомков. Очевидно, не имею чести принадлежать к «соли», – он обиженно оттопырил нижнюю губу, – коль скоро не отыскала меня роковая женщина. Но я помогу вам, то есть Боре – ради былой с ним дружбы.
Розанов поведал Вольскому, как продемонстрировал утренней гостье планшет с античными монетами, вопросив:
– Узнаёте что-нибудь?
– Да вот же он, этот знак! – воскликнула Мариэтта и торопливо уточнила: – Только у Минцловой – кругляш, то есть края закруглены.
– Ещё древнее, – вымолвил тогда непонятное Василий Васильевич, а сейчас объяснил Вольскому: – В седую древность монеты по-простому: вручную расплющивали металлический кругляш между двух штемпелей и на этом заканчивали. Гурт оставался необработанным – отсюда и происходит закруглённость краёв.
– Что же, секта из фараоновского Египта себя ведёт? – уточнил Вольский. – В существование пятитысячелетних заговоров я ни за что не поверю.
– Нет, конечно же. Нам важно знать: оне понимают в истории и считают необходимым носить именно такую примету. Николай Владиславович, вы, наверное, знаете греческое слово «муза»?
– Кто ж не знает!
– Как и старинную приставку «анти». А сведите-ка их воедино.
– «Антимуза»? – произнёс Вольский с опаской, будто пробуя новоизобретённое слово на вкус.
– Именно. Об «антимузах» никто и никогда не задумывался. Это музы у всех на слуху. Лезбия вдохновляла Катулла. Элоиза благодетельствовала своей красотой Абеляра. Беатриче потрясла Данта. Лаура де Нов осияла своей красотой Петрарку. Ульрика фон Леветцов запустила беса в ребро престарелому Гёте. Каэтана Альба обласкала Гойю. Вирджиния Клемм скрасила зрелые годы Поэ. А вот имена антимуз установить трудно: они заклеймены. Антимузы втираются в доверие, поначалу выглядя как музы. Когда же являют свою истинную сущность, уязвлённые литераторы желают их забыть, стараются вытеснить из памяти и вымарывают их имена отовсюду.
– Три имени известно: Палетика, Суслова, Минцлова. Впрочем, есть слабое место в вашей теории: Минцлова не годится на роль роковой женщины. Она слишком… тяжела на подъём.
Василий Васильевич с укоризной посмотрел на Вольского. Тот продолжал, не замечая:
– Знаком я с этой десятипудовой антимузой. Вокруг неё вьются оккультисты, спириты и прочий мистически настроенный сброд. Она многих писателей задурила. Боготворят её, в рот заглядывают – что изречёт? Я как реалист не приемлю бредней Минцловой. Сам наблюдал все её подлые ужимки, поэтому допускаю правоту ваших теорий. К слову, я в одной гостиной краем уха слыхал, вашу книгу давеча заарестовали? Дело рук секты?
– Ах, нет, – отмахнулся Василий Васильевич. – Не их стиль. Тут – банальное. В моей книге – порнография.
У Вольского брови поползли вверх.
– Таков вердикт цензора, – оправдался Розанов. – Я тут ни при чём. Так вот, из всего видно, что эти роковые дамы стремятся, скажем так, предотвратить создание произведения, оборвать работу над ним, а ещё лучше – отбить охоту писать и печататься. – Розанов встряхнул головой, должно быть, вспомнив горькую участь своей первой брошюрки. – Антимузы уничтожают произведение, чтобы и рукописи не осталось. У меня и рукопись цела, и авторский экземплярчик убережён от сожжения тиража. Могу ссудить на время, почитаете в уединении.
Вольский, как будто не расслышав предложения Розанова, размышлял вслух:
– Любопытно узнать, почему к Володьке Ульянову антимузку не приставили? Совсем негодные вещи строчит?
– Очевидно, вся его «философия» есть большое художество, – съязвил Василий Васильевич.
– Что ж, повторю: я готов.
– Отлично! Только вот… Личарды Минцловой могут быть вооружены, – проронил Розанов. – Надобно оружием запастись.
– У меня – кулаки.
Василий Васильевич воззрился на гостя испытующе:
– И всё?
– Свинчатка.
– Боюсь, этого окажется недостаточно.
Вольский замялся:
– У меня в кармане пиджака «бульдог».
– И шести пуль вряд ли хватит.
– Не понимаю ваших намёков. Хотите узнать, имею ли я бомбу? – раздражился Вольский. – Скрывать не стану: имею, но скорее по привычке. А у вас, Василий Василич, есть оружие?
Розанов открыл дверцу шкапа. В напоминающей подставку для каминных принадлежностей конструкции помещались разнокалиберные трости. Василий Василич поводил рукою над ними в нерешительности, выбрал экземпляр с массивным набалдашником, на который ушло не менее фунта кости и металла.
– Знаете, не раз сегодня помянутого Достоевского, Фёдор Михалыча, как-то на Николаевской улице пьянчуга ударил по голове. Ну, наш гений – кремень, а я бы такого сотрясения не пережил. Потому в целях профилактики преступлений против себя, – хихикнул Розанов, – владею скромным арсенальцем.
– И только-то! – фыркнул меньшевик. – А у меня чего допытались! Какой у вас план?
– Мы входим в гостиную. Вы впереди – расталкиваете мистов, буде таковые окажутся на пути, и вызываете Бугаева на дуэль со шпагами.
Вольский поднял бровь.
Розанов потрепал спутника по руке.
– Ваша размолвка окажется чрезвычайно к месту. Мне удалось добыть шпаги и даже не бутафорские. Возьмите футляр – он тяжёлый. Я приму на себя роль секунданта. Идём будто бы условиться о времени и месте барьера, выводим под белы рученьки Бориса Николаича, а там… сажаем в пролётку и мчимся в уединённое место, чтобы убедительно объяснить, кто в действительности ему друг, а кто – враг.
– Вам бы, Василь Василич, приключенческие романы строчить. Знаете: Сабатини, Жуль Верн, граф Салиас…
– К беллетристике я не пригоден, – отрапортовал Розанов. – А вот эссеи, очерки, газетчина, заметочки всякие, – это моё. Ну, с Богом!..

* * *

– Где Бугаев? Дайте мне его! – с порога зарычал Вольский, безо всякого труда изображая ярость.
– Бориньку четверть часа как увезли в лечебницу! Нервический срыв. Анна Рудольфовна вызвалась проводить и проверить, как он устроится, – застрочила курсистка. – А врач – такой странный: темнейший брюнет, в очках без…
Не слушая лепет курсистки, Вольский повернулся к Розанову:
– Опоздали!
– Работа у них опасная, у бедных докториков, – вставила курсистка. – Нервические больные – они не все как Боренька, некоторые бывают…
– Что будем делать?
– …буйные. Такой, наверное…
– Есть у меня кое-какие мысли.
Страницы:

1 2 3 4





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.