Библиотека java книг - на главную
Авторов: 38274
Книг: 97293
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Звездный огонь»

    
размер шрифта:AAA

Владимир Серебряков
Звездный огонь


Глава 1

Говорят, первый взгляд – самый верный. С первого взгляда определяешь, выкинул тебя лифт в рай внеземной или в филиальчик совсем другого места. Этот метод я использую уже года два, и проколов не случалось.
Но тут у меня промашка вышла. Не успели раздвинуться двери кабины переноса, как в лицо мне ударило немыслимо яркое, бешеное, белое солнце. Так что первое впечатление о Габриэле мне пришлось составлять, не пользуясь зрением.
Так… легкость в теле – тяготение порядка ноль восьми или чуть больше. Воздух кондиционированный, пахнет металлом и пластмассой, а еще – озоном и пылью. И какой-то он странный. Во всяком случае, дышать им не хочется совершенно. После первой пары вдохов я поймал себя на том, что каждый следующий дается мне со все большим трудом. Стал дышать помедленней, стиснув зубы и через нос – помогло. Что там говорит по этому поводу медицина? Избыток кислорода и недостаток углекислоты. Классика. Или на приемной станции разлажен атмосферный генератор, или снаружи нас ждет такая же бестолковая газовая смесь.
– Бзннн!
Труба зовет. Я выпихнулся из кабины и попытался, прикрыв глаза ладонью, оглядеться.
Обычный приемный купол. Стандартный, как начальная страница новостного сайта. Тут кабина, там проход, здесь стоит здоровый лоб и проверяет документы. Ну, бог тебе в помощь, как говорят на моей исторической родине.
Отличие от всех прочих куполов на всех прочих планетах – во всяком случае, посещенных мною – только одно. Ни в одном мире приемную лифт-станцию не делали прозрачной. В десяти шагах от меня, за полуметром модифицированного кварца, до самого горизонта раскинулась под лучами белого светила устрашающая пустыня.
Устрашающая – в том смысле, что очень пустая. На Земле таких просторов немного. Наверное, в Сахаре или Гоби можно встретить подобный пейзаж, но даже там, если всмотреться, заметны следы жизни: там птица пролетит, тут жучок проползет… Здесь – ничего. Бурые камни, рыжий песок и белый снег… нет, не снег. Не может снег так больно колоть глаза искорками. Соляная пудра, вот что это такое!
– Документы.
Так, пока я озирал печальные равнины, жлоб в голубом мундире добрался до меня. Что ж, властям надо подчиняться. Я приложил большой палец к детектору и с глубоким удовлетворением увидел, как визор голубца высвечивает мои биоданные.
– Добро пожаловать на Габриэль, доктор. – В голосе жлоба прозвучало некоторое уважение. – Вводную лекцию вы будете слушать вместе со всеми или вас проинструктируют в Академии?
– Я бы предпочел послушать с колонистами, – вежливо ответил я. – Благодарю за предложение.
Голубец кивнул и отошел.
Разумеется, чип наврал его детектору. Нет, имя, фамилия, антигенный набор и прочее, без чего нельзя прожить человеку, – все принадлежало мне – Станиславу Михайлову, двадцати семи лет, А(II)Rh+J0 и тэ дэ. А вот профессию, научное звание – прекурсотехнолог, доктор физических наук – и цель прибытия на Габриэль – консультации в Пенроузовской Академии – я ввел совершенно самостоятельно.
Потому что прознай кто в колонии, что сюда направляется – нет, того хлеще, прибыл уже! – представитель Отдела внешних расследований Колониальной службы, как меня перехватит толпа официальных лиц, и никаких расследований я уже, конечно, не проведу. Ноги бы унести. А то перекормят на официальных приемах, и скончаюсь я от заворота кишок в страшных муках в пятнадцати парсеках от родной Земли. Поэтому приходится действовать инкогнито. Правду сказать, мне так удобнее. Возможно, будь я профессиональным голубцом, как этот парень, мне не было бы так неловко пугать людей мундиром. Но я всего лишь внештатный агент, едва прошедший конкурс из-за малой степени аугментации. Просто разъездной шпик всемогущей Службы.
Голубец постучал детектором о поручень, призывая к вниманию.
– Слушайте меня, – проговорил он скучным голосом. Видно было, что эта ежечасная лекция надоела ему безмерно. – Вы находитесь на планете Габриэль. Это не самое уютное место в Доминионе. Поэтому будьте внимательны. Сейчас к куполу подойдет транспорт, и вас отвезут в город. За время пути вы прослушаете лекцию о правилах поведения. Все оденьте маски. – Он махнул рукой в сторону прислоненного к стене купола контейнера. – И не забывайте дышать.
Подождав, пока толпа у ящика не рассосется, я выудил из его глубин – контейнер оказался почти пуст – одну маску. Больше всего она напоминала хирургическую – тонкая мембрана, закрывающая нос и рот. Большинство колонистов тут же налепило маски, моментально став неузнаваемо-одинаковыми, точно дешевые клоны. Я свою внимательно оглядел, за что и был вознагражден надписью мелким шрифтом по внутреннему краю: «Респиратор. Срок годности 6 часов».
Странно, но в маске дышать стало легче. Поразмыслив, я понял, в чем дело. Мембрана задерживала углекислоту, а та раздражала дыхательный центр. Не переборщить бы – при здешнем парциальном давлении кислорода можно в два счета захмелеть, стоит только запыхаться немножко.
Обещанный транспорт оказался обыкновенным пассажирским ховером. Очень похожие ходят в Таиланде по рекам вверх-вниз, вроде старинных пароходиков. Я как-то получил массу удовольствия, прокатившись на подобном транспорте: два синяка, шоковый удар и благодарность от начальства за поимку прескверного типа, спекулировавшего сертификатами генсканирования.
И никакого шлюза. Двери купола просто распахнулись, и несколько шагов до лесенки, ведущей в кабину ховера, нам пришлось сделать по земле планеты.
Признаться, никакого впечатления на меня это не произвело. Щебенка как щебенка.
В ховере было тесновато. Я занял одно из самых удобных мест у окна только потому, что одним из первых покинул купол. Большинство колонистов боится ступать на поверхность «новой родины», будто на них поголовно нападает сомнение – а не совершили ли они колоссальную глупость? Водителя не было; проходя мимо закрытой кабины, я не разобрал, управлялся ли ховер встроенным сьюдом или дистанционно. Вместо задней стенки кабины стоял плоский экран. Стоило последнему из нас занять свое место, как ховер тронулся. Экран вспыхнул. На нем отобразился Габриэль, видимый с орбиты, – алмазный блеск полярных шапок, занимающих чуть ли не полпланеты, и золотая полоса между ними, прерываемая кое-где тусклыми зелеными и серыми пятнами. Планета походила на экзотическую драгоценность, извлеченную кем-то с чердака и не до конца оттертую от грязи.
Вводную лекцию я слушать не стал. Все, что можно было узнать о Габриэле, было загружено в мой секретарь до отбытия с Земли, и большую часть сведений я даже успел проштудировать.
Если верить недолгой истории заселения планеты, следовало ожидать, что Габриэль станет очередным памятником человеческой наивности. Однако этого не случилось.
Лифтоносец к хи Геркулеса направили одним из первых – в ту эпоху радостных ожиданий, что наступила вслед за первой успешной доставкой телепортационной кабины в альфанскую систему. Звезда эта, далекая и, в сущности, мало подходящая для поисков обитаемых планет, попала в список только потому, что у нее засекли газовый гигант супериовианского типа. Тогдашним планетологам это показалось подозрительным – раз есть одна планета, будут и другие.
Когда стало ясно, что белые звезды мало подходят на роль нового Солнца, что террестроидные миры тяготеют как раз к оранжевым и желтым карликам, да и вообще – новые миры можно поискать и поближе к дому, лифтоносец преодолел добрую треть расстояния до жаркого светила и возвращать его было бы неразумно. Рейс продолжался, но великих надежд на него уже не возлагали.
К тому времени, когда пятнадцать парсек остались за кормой, прошло почти сто лет. Открыты были уже Новатерра, и Мундо-дель-Парадизо, и Тянь-шэ, и Ирида. Разумеется, свои недостатки были и у них. Если бы прошедшая через лифт-канал команда обнаружила в новообследуемой системе планету, террестроидную до шести девяток, расстояние никого б не остановило. Но четвертая планета хи Геркулеса – единственная, пригодная для жизни – оказалась холодной пустыней, едва способной поддержать остатки местной биосферы. Остальные были еще хуже: два уголька поближе к звездной печке, кошмарный мирок массивного, окутанного палящей атмосферой Самаэля, а за провалом Боде, откуда тяготение вымело даже астероиды, – аммиачная туша Михаэля, и череда одинаковых, будто клонированных, газовых гигантов. Планетам дали имена – поскольку большая часть благозвучных мифологий оказалась к тому времени исчерпана, взяв их из Мильтона, – основали колонию третьего уровня, то есть на минимальном самообеспечении, и надолго забыли о Габриэле.
Судьба самого дальнего форпоста Доминиона изменилась нежданно, и произошло это спустя три десятилетия после основания колонии.
Сейчас уже мало кто помнит, в чем заключался Кейптаунский инцидент. Я – помнил, но только потому, что история техногенных катастроф интересовала меня профессионально. В те годы Пенроузовская Академия – научно-исследовательский институт, занятый проблемами Физики, как прикладной, так и сугубо теоретической, – располагалась в еще не начавших выпадать понемногу из Ядра Соединенных Штатах, а экспериментальный ее отдел – в Южной Африке, под Кейптауном.
Разумеется, детали того опыта и по сей день засекречены, но кое-что я все же сумел вызнать. Лаборатория, конечно, была оружейная. Ядерные бомбы, к сожалению, оставляют по себе неприятный осадок – радиоактивный, я имею в виду. Аннигиляция Пенроуза чище, но проходить может только в рабочем пространстве ТФ-деструктора; сделать ее дальнодействующим оружием невозможно. Ушлые ребята из Кейптауна нашли, как им казалось, удачный суррогат. Два пенроузовских солитона, складываясь в одной области пространства, стягивают вещество в этой области в сингулярность, образуя метастабильную черную дыру крайне малой массы. Поскольку время квантового испарения такой дыры пренебрежимо мало, то за долю мгновения вся она переходит в гамма-излучение. Эффект был равносилен взрыву антиматерии, и реализовываться мог на любом расстоянии от источника. Технически проблема сводилась к наводке двух ТФ-«бичей» на точку распада.
К сожалению, применить на практике этот метод оказалось трудно, поскольку псевдоаннигиляция крайне чувствительна к плотности вещества в зоне распада. В день инцидента планировалось провести небольшой взрыв с распадом нескольких граммов воздуха. Полигон размещался в пригороде Кейптауна, заняв десяток квадратных километров бывшего вельда. К сожалению, от случайностей никто не застрахован – в момент проведения опыта на полигон залетел стервятник. Кто может прикинуть в уме сравнительную плотность воздуха и мышечной ткани, поймет, почему взрывная волна снесла половину города, а жесткое излучение оставило выживших без потомства.
В те времена Колониальная служба, в ведении которой находилась Академия, еще не набрала такую силу, так что волна негодования, поднявшаяся отнюдь не в одной Южной Африке, не прошла бесследно. Повсюду звучало нечто вроде «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…». И сановные голубцы постановили вывести опасную контору с Земли, разместив на какой-нибудь отдаленной планете. Выбрали, само собой, не самую населенную колонию и самую отдаленную, разумно решив, что пятнадцати парсек не преодолеют последствия никаких экспериментов, проведенных человеческими руками. Так на Габриэле появилась Пенроузовская Академия.
Южноафриканскому Союзу в качестве компенсации выделили подарок совершенно царский – эксклюзивное право на колонизацию. Правда, шуточка вышла в голубцовском стиле, потому что выделенная ЮАС планета оказалась той самой, что отдали для опытов Академии, уже налифтнувшей пару миллионов кейптаунцев. Само собой, южноафриканцы эмигрировать не стали. Вместо этого Манделабург наладил бойкую торговлю лицензиями на выезд. В результате на Габриэль отправлялись по большей части добровольные уезжанты, люди тертые, деловитые и хоть к какому-то занятию приспособленные. Институтских иммигранты недолюбливали, а те их – презирали.
И еще одно учреждение разместилось тут – Институт прекурсологии. Почему именно здесь – я не выяснил, но подозревал, что именно по той причине, что именно на Габриэле, да и во всей системе Адоны, никаких следов Предтеч найдено не было. Совсем. То ли в те эпохи, когда расцветали межзвездные империи инопланетян, хи Геркулеса располагалась намного выше галактической плоскости, то ли по какой-то иной причине, но ни одна дочеловеческая цивилизация не соизволила потоптаться по ее планетам. Выселить сюда институт, занятый изучением этих самых Предтеч, было крайне разумно: чтобы ученые мужи не повыдергали друг другу патлы, обсуждая, какой артефакт важнее – приснопамятный Памятник Кларку или вездесущие колоссы. Так на Габриэле появилась еще одна башня из слоновой кости, обитатели которой свысока посматривали на деловитую муравейную суету простых колонюг.
Такое вот общество и сложилось на пустынной планете и даже процветало каким-то образом в рамках экспортных квот. Настоящий пустынный Эдем, в котором завелся змей. Жалко, что меня зовут не Патрик, а то у меня был бы отличный шанс заделаться святым.
Так что вместо того, чтобы слушать, как скучный голос ведущего повествует об особенностях местного бытия, я принялся глядеть по сторонам.
Не знаю, что я надеялся увидеть. Поселения на Габриэле жались к источникам воды, к спускающимся в сухие ложа древних морей ледникам. На континентальных плоскогорьях даже лишайники не росли – марсианская пустыня иззавидуется. И хотя мы находились, по всей видимости, на бывшем шельфе, вблизи города, а значит – недалеко от моря, унылый пейзаж не нарушала ни травинка, ни кактус. Небо было неопределенного цвета; при попытке поднять взгляд кибер-контроллер закрывал мне зрачки, тревожа неслышным для окружающих алярменным воем. Наверное, оно было голубое, потому что над самым горизонтом плыла, искрясь, синеватая мгла – это ветер нес соляную пыль. Хотя по работе мне приходилось бывать на самых разных планетах – пожалуй, я обошел четверть Доминиона, – столь удручающего зрелища мне не попадалось даже на каторжном Аверне. Там низкое небо подметали древовидные лишайники, плескалась в лужах какая-то мелочь… Здесь – пусто. Мертвая пустыня умирающей планеты.
Планетографическая история Габриэля была печальна и небогата событиями. Планета сделалась, по сути дела, заложницей собственного орбитального положения.
Когда б не споры Аррениуса, все шло бы прекрасно. Четвертый мирок бешеной звезды класса F располагался от нее слишком далеко, чтобы с заметной скоростью терять водород (как это происходило на Самаэле, изрядно схожем с нашей Венерой), и платил за это низкой, по сравнению с Землей, средней температурой, но парниковый эффект не давал Габриэлю вымерзнуть. Так было до тех пор, пока на планете не появилась жизнь.
Органические осадочные породы – очень эффективный способ связывать лишний углерод. Содержание углекислоты в атмосфере планеты неуклонно снижалось, хотя происходило это медленно даже по меркам геологическим. Будь Габриэль немного потяжелее или поплотнее, запас энергии в его ядре позволил бы перемалывать осадки чуть более эффективно, противодействуя карбонат-силикатному циклу. А так планета все глубже погружалась в ледниковый период, хотя на экваторе жизнь процветала. Так было до тех пор, пока температура в сердце расползшихся до шестидесятой параллели полярных шапок не понизилась до температуры вымерзания двуокиси углерода.
Дальнейшее, как и любой процесс с положительной обратной связью, произошло очень быстро. По мере вымерзания углекислоты парниковый эффект слабел, и температура понижалась – а углекислота вымерзала еще быстрее. Влага из атмосферы оседала на полюсах, но окраины ледовых щитов не таяли. Уровень морей понижался, покуда то, что осталось в опустевших котловинах, не стало напоминать скорее рапу, полную соляной шуги.
Планета пыталась сопротивляться. Давление полярных шапок прогибало, корежило кору, заставляя извергаться вулканы, но выброшенная в атмосферу углекислота очень быстро оказывалась связана на полюсах. За считаные сотни тысячелетий Габриэль приобрел нынешний вид, и никакие спазмы атрофичного орогенеза уже не могли поколебать сложившегося равновесия.
Поразительно, но биосфера планеты пережила катастрофу. Конечно, пустыни бывших материков не могли обеспечить пропитанием даже бактерию, но по берегам съежившихся океанов, на окраинах ледяных полей и вокруг вулканических оазисов процветали биоценозы, приспособившиеся к холоду, недостатку влаги и вездесущей соляной пыли. Растения вырабатывали поразительное количество различных биологических антифризов для долгих и очень холодных ночей. Животные научились сохранять воду и выводить избыток минералов чуть ли не в порошке. Некоторые формы вообще не имели аналогов в биосферах прочих известных миров Доминиона.
Теоретически этот мир можно было вернуть к жизни. Это потребовало бы колоссальных затрат, но даже я, дилетант, мог с ходу назвать три-четыре способа растопить полярные шапки, что высвободило бы в атмосферу миллионы тонн углекислого газа. Запасы угля и нефти можно просто сжечь, но, пока действует этот адский холодильник, все осядет на полюсах сухим льдом.
Другое дело, что это никому не нужно. В конце концов, можно и Марс терраформировать, и медведя за комп усадить. За те же деньги проще построить десяток лифтоносцев, и те найдут парочку райских мирков, куда можно сразу же начинать массовую эмиграцию.
А все попытки заняться обустройством таких вот не очень приютливых планет силами колонистов Служба незаметно давит. И правильно. Нечего подрывать основы. Потому что я лично на этих самых основах паразитирую.
Ховер вдруг притормозил, оторвав меня от раздумий. Я поднял взгляд. С горизонтом творилось что-то несуразное. Казалось, будто какой-то великан разломил вафельно-плоскую равнину напополам и мы стремительно приближались к краю, где она обрывалась в бездну. А потом ховер круто, по-лихачески развернулся, и я вместе со всем салоном ахнул.
Никакие обзоры и лекции не подготовили меня к взгляду на Узкое море. Одно дело – знать, что столица домена лежит на берегу одного из последних водоемов, на дне океанского разлома. И совсем другое – смотреть, как склон обрывистыми ступенями уходит вниз, словно поржавелая лестница. По моим прикидкам, до дна там было километра полтора. Каждый уступ на ярком солнце переливался бессчетными оттенками рыжего, желтого, алого, бежевого и бурого. Синяя лента дороги петляла, перекидываясь со ступеньки на ступеньку, будто пояс от халата, брошенный небрежной красавицей на лесенке по дороге в спальню. Большой Каньон мог смело закрываться на ремонт. От зависти. Потому что внизу не тонкая серебряная нить реки Колорадо продергивала себя между скал – нет, мутное серебро стелилось раскаленной лужей до самого окоема. Это море только звалось Узким; даже с высоты полутора километров невозможно было углядеть вдали второй такой же стены, не позволявшей драгоценным испарениям рассеиваться над пустыней, чтобы потом медленным инеем осесть в промороженных умеренных широтах. Конечно, долина Маринера и глубже – около шести километров, – и шире, но между Габриэлем и Марсом есть существенная разница: на Марсе никто не живет, и наблюдать эту красоту некому, кроме горстки прекурсологов, куда больше озабоченных состоянием пресловутых сфинксов.
Между стеной и берегом тянулась с севера на юг, сколько хватало глаз, зеленоватая полоса растительности. Я подал команду имплантату, и дно колоссальной впадины прыгнуло мне навстречу. Да, все верно. Расчерченные по линейке поля, верней сказать – пленочные теплицы, сетка дорог, и всюду – трубы, трубы. Приглядевшись, я сумел вычленить утолщения в баррикаде, отделявшей окультуренные земли от искрящейся солью прибрежной полосы. Опреснительные станции? Но отвалов соли незаметно, а ведь мертвую морскую воду нельзя переработать иначе… Вот оно что! От каждой станции отходят едва заметные нити канатной дороги. Вагонетки сбрасывают соль обратно в море. Город – с высоты он казался совсем маленьким – лежал прямо под нами, обнимая неглубокую бухту, одну из многих на сильно изрезанном, украшенном соляными фестонами берегу. Алмазную ленту местами покрывали лиловые и сизые пятна – колонии бактерий?
Ховер запетлял по дороге вниз, и я поспешно перенастроил глаза на обычное фокусное расстояние. И так мне удалось удержаться от рвотных спазмов, лишь подав несколько подавляющих импульсов на блуждающий нерв. Кому-то за моей спиной повезло меньше – а может, у бедолаги просто не был установлен контрольный чип. Как обычно бывает, мерзкие звуки убедили сомневающихся, что вывернуться наизнанку сейчас самое время, и человек пять разом попытались взять пример с морской звезды. Лектор с экрана еще бубнил что-то, но его уже никто не слушал.
К концу маршрута я пришел к выводу, что ховер управляется автопилотом, причем самым примитивным. Если заставить не то что живого оператора, а хотя бы псевдоразумную программу день за днем исполнять те акробатические трюки, что выделывал наш транспорт, пытаясь не вылететь за ограждение, то и сьюд рано или поздно ошибется.
Но в конце концов спуск остался позади. Мелькнул столбик с надписью «Бэйтаун».
Ховер остановился на площади, стиснутой с трех сторон административными корпусами в стиле «барачного монументализма». Что-то похожее мне доводилось видеть на каждой планете Доминиона. Впрочем, в колониях не до архитектурных изысков. Если на Земле переизбыток рабочих рук, то на иных мирах людей постоянно не хватает. Даже при том, что лифт-кабины ежеминутно шныряют туда-сюда между орбитальными пересадочными станциями. Впрочем, Габриэль такую уйму колонистов и не переварит. Сюда рейсы совершаются пореже, остается место для грузов, для ученых и курьеров от обоих институтов… и для туристов, хотя только очень богатый человек может позволить себе билет на лифт в два конца.
Мой клиент богатым человеком не был – точней сказать, не настолько богатым, чтобы совершить поездку на свои деньги. Но ему это и не требовалось. Любимому племяннику его превосходительства позволялось многое, за что простых смертных отправили бы на Миктлан ковырять лед. В частности, у него имелся постоянный пропуск работника Службы – такой же, как у меня, только Бертрану Бартоломью Сайксу не приходилось отчитываться за каждый джоуль, растраченный на ТФ-переброску его мускулистого тела, и бесполезно занятое место в лифт-кабине. У меня не было сомнений – мертвое тело Сайкса-младшего, если его удастся обнаружить, отправят обратно за счет все той же Службы, к которой тот при жизни имел сугубо… родственное, я бы сказал, отношение.
Правда, для этого тело надо найти. А заодно – уточнить причину смерти. Потому что у моего начальника, Джонатана Джозии Сайкса (наверное, у них это семейное – давать детям идиотские имена), возникли серьезные подозрения, будто племянник его погиб вовсе не случайно.
Сам я придерживался мнения совершенно противоположного. Экстремальный туризм – для любителей поиграть со смертью, и бывает, что костлявая сгребет банк. Как утверждалось в предмиссионном инструктаже, за последние три года Сайкс-младший посетил четыре планеты из наименее освоенных, не считая тура «по самым опасным местам Земли». Включая окраины Калькутты, откуда он вышел живым, что лишний раз показало мне: парень – тертый калач. Такой может погибнуть только случайно, потому что заведомый риск им давно просчитан и сведен почти к нулю.
Но так или иначе, а именно расследованием этого банального дела мне и предстояло заняться на Габриэле. Что ж, по Сеньке и шапка – серьезными происшествиями занимаются штатники, угрюмые педерасты, до костей мозгов нашпигованные наращениями. Мне остается слегка постыдная рутина.
Дождавшись, пока новые колонисты покинут ховер и, слегка пошатываясь, двинутся гурьбой в сторону роскошного барака с вывеской «Иммиграционный контроль», я выпрыгнул из машины. «Можете снять респираторы», – проскрипел мне в спину синтезированный голос, прежде чем двери захлопнулись и ховер, взревев пропеллерами, двинулся обратно.
Я для пробы отогнул краешек маски и попробовал на вкус местный воздух. Здесь, в котловине, концентрация углекислоты была повыше – во всяком случае, дышать хотелось регулярно – однако от избытка кислорода кружилась голова. Сухой воздух обжигал носоглотку. Пахло пылью и солью. На слабом ветерке шелестела листва неведомых мне деревьев в сквере по другую сторону площади и неслышно склонялась почти белая трава. Седая пыль собиралась во всех щелях, повисала в воздухе, стоило сделать шаг. Отменного уродства подвижную скульптуру – местного, надо полагать, производства, потому что тащить этакую тяжесть лифтом никто бы не позволил, – поела ржа; угловатые конечности шевелились вяло, по временам замирая, хотя, быть может, так и задумывал художник-висельник.
Я шагнул было вслед уходящим переселенцам и остановился в раздумье. Как представитель Службы, я имел полное право не регистрировать свое прибытие в местной администрации… но наспех сляпанная легенда этим разрушалась окончательно.
Как часто бывает, решение за меня принял Великий Мэрфи.
– Заблудились? – безразлично окликнули меня.
Я обернулся. Рослый негр в голубом мундире колониальщика, но с нашивками местных «сил порядка», многозначительно похлопывал по бедру тонфой – мол, не задерживай, колонюга. Маска среагировала за меня.
– Э, офицер… – Я выставил вперед большой палец левой руки, где у меня стоит чип-паспорт, и беспомощно повел плечами. – Не подскажете, куда мне обратиться?.. Я, видите ли, в научной командировке…
Голубец дотошно отсканировал мои данные и снисходительно буркнул, что меня уже дожидаются в имм-контроле, чтобы выдать временный опознаватель. А потом – извольте на паром, потому что если Институт прекурсологии стоит прямо за городом, то Пенроузовская Академия, извините, на другом берегу Узкого моря… вдруг жахнет?
Под его бдительным оком мне не оставалось ничего иного, как отправиться за опознавателем. Проходя в здание, я окончательно решил, что судьба распорядилась верно. Так или иначе, мне пришлось бы действовать через местные власти… но от директората Академии мне проще будет добиться сотрудничества, нежели от городской (читай – колониальной) администрации. Хотя и те, и другие номинально обязаны «оказывать содействие», но мне за несколько лет работы уже столько навставляли палок… в колеса… в разных инстанциях, включая местное отделение Службы на очень независимом острове Маврикий, состоявшее ровным счетом из одного квелого от тропической жары сержанта, что я старался пореже пользоваться своими полномочиями – все равно люди не поймут. Машины – дело другое, но доступ к терминалам местных сетей контролируют те же опоенные властью клерки, которые гнутся – со скрипом – только под угрозой расстрела. А лицензии на убийство сотрудников Службы у меня, увы, нет. Можно было бы воспользоваться весьма обширными полномочиями в киберпространстве, однако раньше времени раскрывать масштаб этих полномочий было бы неразумно… кроме того, я всегда чувствую себя неловко, фрондируя паролями.
Под сводами из фальшивого мрамора мне пришлось отстоять изрядную очередь, прежде чем немолодая женщина с отсутствующим взглядом активировала генератор временных опознавательных кодов, чтобы записать мне в чип уникальную цепочку символов, отличавших теперь меня от любого другого поселенца или гостя планеты. Процедура эта заняла неожиданно много времени, так что операторша смерила меня недовольным взглядом – решила, должно быть, что виной тому нестандартный или устарелый вшитик. На самом деле лишние секунды потребовались моему секретарю, чтобы при помощи дозволяющего пароля Службы скопировать во внутреннюю память оверрайды местной административной сети. Это бывает очень полезно – сэкономить те пару мгновений, что требуются компьютерной системе для проверки высокоуровневого пароля. И недовольная гримаса за них – очень низкая цена. Операторша мотнула головой – проходи, мол – и с коровьим вздохом налепила на шею звездочку транк-мушки.
Страницы:

1 2 3 4 5 6





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2018г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.