Библиотека java книг - на главную
Авторов: 44291
Книг: 110160
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Маски. Карнавал судеб»

    
размер шрифта:AAA

Фреда Брайт
Маски. Карнавал судеб

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ

«Маривал»

Графиня де Гранж расположилась на кушетке с неподражаемой основательностью.
— Я так волнуюсь! — сообщила она, расправляя складки своей мини-юбки. Ее одеяние выглядело довольно забавно и больше подошло бы манекенщице, чем пухленькой вдовушке бельгийского пивовара. Нелепое платье. Нелепая женщина.
— Так волнуюсь! — повторила она, всплеснув руками. — А не хотите узнать, почему?
Питер Мэйнвэринг пробурчал в ответ что-то невнятное.
— Из-за Тото. Меня ужасает мысль, что мой дорогой не узнает меня, когда я вернусь домой.
Тото? Определенно, это не муж. Тогда любовник?
— Понятно, — нетвердо ответил Питер.
— Он меня просто обожает!
В ее голосе прозвучали кокетливые нотки. В чем дело? Питер пребывал в недоумении: обретя нового мужа, новое лицо, фальшивый титул, неужели эта зануда замахнулась и на него, Питера? Он старался не встречаться с ней глазами.
Но тут выяснилось, что «дорогой Тото» — всего-навсего самый очаровательный в мире коккер-спаниэль: а вдруг он не узнает свою «мамочку» в ее новом обличье? «Вдруг он решит, что я грабительница, и укусит меня?»
Питер дал себе клятву когда-нибудь написать историю своей жизни и назвать ее «Мемуары бесполезного человека».
— Милая леди, — начал он самым елейным голосом, на который был способен, — уверяю вас, ничего страшного не случится. Наши четвероногие любимцы, храни их Бог, воспринимают нас не по внешнему виду. Они узнают людей, которых любят, по… — По запаху? От женщины несло как от парфюмерной фабрики. — …по ауре, по голосу, по движениям. Тото, без всякого сомнения, придет в восторг, завидя вас!
Он пробормотал еще какие-то банальности, задал пару вопросов и позволил себе унестись мыслями в другом направлении. Слава Богу, совершенно не обязательно выслушивать, что ему отвечают: нужно только играть свою роль. Рассеянное «хмм», сопровождаемое потиранием рук, или заданный с важным видом вопрос: «А что вы сами думаете по этому поводу?» — обычно этого вполне достаточно. И все время надо утешать себя мыслью, что и эти пятьдесят минут когда-нибудь кончатся.
Теперь его пациентка перешла к Обсуждению других своих «проблем» — что-то связанное с ее домашним декоратором. Когда она делала резкое движение, ее мини-юбка задиралась еще выше. «Вам пятьдесят шесть лет! — хотелось закричать Питеру. — Ведите же себя подобающим этому возрасту образом!»
Внезапно его охватило чувство опустошенности. Четыре года… Четыре года он выслушивает пустую, бездушную болтовню глупых женщин и напыщенных мужчин. Четыре года терпит жалобное хныканье богатых и испорченных особ. Психиатр? Нет, он больше похож на няньку, утирающую их сопливые носы! И ради этого он с отличием закончил Кембридж? Ординатуру в Барте? Какой фарс!
Но Питер четко выполнял профессиональные обязанности, держа при себе свои мысли: ему нужны были деньги. Каждый месяц он получал солидный чек в швейцарских франках и помещал их на свой счет в Беркли.
От отца ему передалось презрение к деньгам и богачам.
— Любой дурак может сколотить состояние, если это предел его мечтаний, — поучал тот сына. — Но только настоящий мужчина, имеющий вкус к жизни, может тратить его должным образом.
Роджер Мэйнвэринг был именно таким.
Обаятельный и образованный человек, отец Питера пользовался репутацией опытного лингвиста, неплохого спортсмена и сочинителя эпиграмм, был третьеразрядным художником и первоклассным бонвиваном. Он умер, когда Питер еще учился в Кембридже, оставив сыну в наследство хорошую фигуру, способности к языкам и кучу долгов.
Решение Питера стать медиком носило прагматический характер. Мальчиком он в мечтах видел себя писателем, живущим на чердаке и созидающим изысканную прозу. Как и отец, он не был чужд романтизма.
Зато его мать приходила в ужас от подобных настроений.
— Только этого нам не хватало! — восклицала она, возводя глаза к небу. — Еще одна артистическая натура в семье! А кто будет платить мяснику, разрешите узнать?
Она была маленькой, но волевой женщиной — еврейская беженка из Вены, со здравым смыслом и сильным инстинктом выживания. Она обожала своего мужа, хотя и не вполне одобряла его, и дрожала от одной мысли о том, что сын может пойти по его стопам. Нет, ее Питер обязан занять в жизни достойное место — и ради своих родителей, и ради самого себя; иначе кто же еще будет служить им опорой и поддержкой в старости?
Так и было предопределено, что Питер станет врачом. В то время это казалось мудрым решением: юноша обладал ясным умом, прилежанием, способностью легко усваивать и переваривать массу информации. Однако его рукам недоставало необходимой для избранной профессии ловкости.
— Займитесь психиатрией, — посоветовал ему руководитель группы, наблюдая, как Питер мучается в анатомичке с трупом. — У вас хорошо получается общение с живыми людьми.
— Другими словами, со скальпелем в руках я опасен?
— Мы должны исходить из своих возможностей, — уклончиво ответил преподаватель и тут же выдал вдохновенный монолог о том, какая это благородная миссия — вступать в борьбу с психическими недугами, успокаивать мятущиеся души, залечивать невидимые глазу раны. — И потом, это прибыльное занятие, — добавил он под занавес.
Мать Питера была счастлива: «мой сын-психиатр» звучало даже значительнее, чем простое «мой сын-врач».
— Ты знаешь, дорогой, Зигмунд Фрейд был близким другом твоего дяди Макса. И, кажется, тетя Тилли имела какое-то отношение к доктору Адлеру… Так что это голос крови. В конце концов, ты наполовину венец!

Вскоре после получения степени Питеру предложили место в швейцарской клинике «Маривал» — главным образом благодаря его приятной внешности и манерам, а также знанию языков. Все вокруг убеждали его, что отказаться от такой подвалившей удачи было бы верхом глупости. Предложенный оклад для новоиспеченного врача превосходил все ожидания; кроме того, общаться пришлось бы с тем классом людей, которых называют сливками общества, а уже одно это могло послужить хорошей базой для будущего процветания.
— Чертов везунчик! — поздравил его сосед по комнате в студенческом общежитии. — Все эти сексуально озабоченные пташки будут лежать перед тобой на кушетке в ожидании облегчения своих мук, да еще и платить за это.
— Не за это, а за восстановление душевного покоя! — рассмеялся Питер.

«Поменьше дворца, но побольше шкатулки для драгоценностей», — говорилось в «Справочнике Мишлина» о «Маривале», где он был помечен тремя звездочками и охарактеризован как «типичный образец архитектуры эпохи феодализма».
Построенный в 1760 г. по заказу банкира Андрэ Буше и названный в честь его детей — Марианны и Валентина, — замок ко всему прочему стал своеобразным символом финансовой и политической предусмотрительности и расчетливости. На создание «Маривала» средств не жалели — в него была вложена большая часть состояния Буше. Чтобы на каждой из сорока пяти комнат лежал отпечаток особой роскоши, были приглашены лучшие европейские художники и мастера.
В 1934 году замок, уже давно заброшенный, с забитыми окнами, единственными обитателями которого остались лишь мыши и пауки, приобрел один из Ротшильдов — представитель английской ветви славной фамилии. С решительностью, которой отличалось все его семейство, новый владелец принялся за реставрацию всего, что еще можно было спасти, не забыв и о новых удобствах современного мира: он провел центральное отопление, оборудовал крытые теннисные корты и внутренние плавательные бассейны, годные для использования в любую погоду… Спальни обставлялись со всевозможной роскошью, танцзал был полностью реконструирован приверженцем кубизма. Сады разбивались по новой планировке, в английском стиле, даже дерн завезли из Сомерсетского графства…
Вскоре после окончания второй мировой войны дочь Ротшильда Эмми пожертвовала поместье Международной лиге спасения с условием, что там будет размещен Центр реабилитации жертв нацистских «медицинских исследований».
К тому времени подобралась команда первоклассных медиков — хирургов, дантистов, дерматологов, психиатров, физиотерапевтов. Северное крыло здания было переоборудовано в клинику пластической и восстановительной хирургии, южное — перестроено под жилые помещения, где ничто, по возможности, не напоминало больницу, потому что мисс Ротшильд надеялась как раз на то, что красота окружающего мира поможет людям забыть о пережитых страданиях.
— Душа нуждается в лечении не меньше, чем тело, — частенько говаривала она.
Поэтому комнаты были обставлены с довоенной роскошью и элегантностью, заново оборудованы сауны, теннисные корты и бассейн. Стены украшали чудесные картины, на кухне колдовали швейцарские повара, которые вместе с диетологами изобретали блюда, полезные для здоровья и изысканные одновременно. Каждый вечер из Лозанны приезжало струнное трио, чтобы развлекать обитателей «Маривала» за ужином; в большом зале показывали кинофильмы (преимущественно комедии). Нигде, ни в одном медицинском учреждении мира пациенты не были окружены таким вниманием и такой роскошью. Иногда с благотворительными целями здесь выступали даже мировые знаменитости (например, Артур Рубинштейн и Марсель Марсо).
И все-таки «Маривал» прославился прежде всего в области операционной деятельности. К 1950 году это название стало синонимом по отношению к самым передовым методам современной хирургии. Здесь творились чудеса, писалась новейшая история медицины — и все главным образом благодаря достижениям молодого швейцарского врача.
Доктор Рене Фрэнкл и сам был (впрочем, остается и по сей день) воистину чудом. Молодой, крепко сбитый уроженец Цюриха одним из первых занялся изучением возможностей микрохирургии, применением лазерной технологии при исправлении всевозможных дефектов кожи, расширением использования синтетических материалов в операциях разного рода. А кроме того, Фрэнкл был даже больше художником, чем просто хирургом, — своего рода Микельанджело. Коллеги постоянно подтрунивали над его мастерством, называя его «доктором Франкенштейном». Тот факт, что вымышленный персонаж проводил эксперименты в предместье Женевы, только усиливал сходство, но Фрэнкл относился к подобным остротам со спокойным достоинством.
— Франкенштейн творил чудовищ, — мягко отвечал он. — Я же создаю красоту.
В 1954 году выписался последний равенсбрюкский «подопытный кролик», и поскольку миссия «Мари-вала» подошла к концу, было объявлено о его продаже, и он перешел в руки концерна европейских предпринимателей. С этого момента он начал функционировать как коммерческий платный Центр пластической хирургии, приносящий доход своим акционерам. Во главе Центра был поставлен доктор Фрэнкл.
К концу десятилетия Центр вышел на международный уровень. Со всего света туда обращались люди как попросту тщеславные и скучающие, так и по-настоящему страдающие и отчаявшиеся. Единственное, что роднило их всех, — большие деньги. Будучи уверенным в своих успехах, персонал «Маривала» никогда не занимался открытой саморекламой: сдержанность и осторожность были его тактикой. Кстати брошенное словечко, ненавязчивое упоминание в колонке светской хроники — этого было достаточно, чтобы восемнадцать номеров никогда не пустовали.
Большинство клиентов оберегали свое инкогнито пуще зеницы ока, так как поначалу разговоры на тему пластической хирургии считались такими же неприличными, как, например, разорение или инцест. Поэтому в списках пациентов «Маривала» постоянно мелькали фамилии «миссис Смит» или «мсье Дюпон», но посвященные знали: в определенных кругах заявления типа «я собираюсь провести несколько недель на курорте в Швейцарии» воспринимались довольно скептически.
Опыт общения с жертвами войны научил доктора Фрэнкла, что процесс исцеления в той же степени зависит от душевного состояния, что и от физического. Термин «пациенты» был исключен из лексикона, вместо него персонал должен был употреблять слово «гости» и соответственно вести себя с ними, постоянно убеждая их не обращать внимания на свои шрамы и бинты, а чувствовать себя отдыхающими необыкновенного курорта на берегу Женевского озера.
Находясь на пути к выздоровлению, можно было покидать на время территорию «Маривала» и вкушать удовольствия, которые в изобилии предлагались за его пределами. Ведь ощущение счастья — лучшее лекарство! Концерты, прогулки на яхте, джазовый оркестр в Монтре, пикники в Шилоне, рулетка и «двадцать одно» в Дивонн-ле-Бэ… А самое приятное — обход магазинов в Лозанне и Женеве: приобрести милые пустячки от Картье — что еще сможет так улучшить самочувствие женщины? Если есть деньги — скучать не придется! Вот и стекался людской поток в «Маривал», словно к последнему источнику вечной юности: высохшие от ожидания суженого богатые наследницы, отчаявшиеся гомосексуалисты, латиноамериканские плейбои, увядающие кинозвезды, идущие в гору политические деятели, сорокалетние «первые жены», страшащиеся, что мужья бросят их ради более молодых и хорошеньких, «вторые жены», ставшие уже не такими молодыми и хорошенькими, как когда их брали замуж, и одержимые теми же страхами…
— Обретение нового лица может травмировать психику, — пришел к выводу доктор Фрэнкл. — Поэтому человеку необходима соответствующая психологическая подготовка.
Чтобы облегчить процесс перехода «гостей» от увядания к быстрому омоложению, и был приглашен доктор Питер Мэйнвэринг.
С течением времени он проявил себя добросовестным и отзывчивым врачом, хотя его поражало, что он всего-навсего апеллировал к здравому смыслу своих пациентов. Ну, может, немного больше, чем просто это… В «Маривале» не было настоящих душевнобольных, и у Питера не появлялось возможности всерьез заняться исследованием человеческой психики. В его обязанности входило лишь выслушивать и успокаивать своих клиентов, а не пытаться кардинально изменить их жизнь.
Он не мог, например, предложить стареющей вдове сесть на диету, а не «убирать животик» хирургическим путем, или намекнуть, что проблемы сходящих со сцены рок-звезд начинаются не с отвисшего подбородка, а со злоупотребления кокаином — такие действия противоречили бы самому духу «Маривала». Смысл существования клиники заключался в том, чтобы ее «гости» уезжали отсюда довольными и ублаженными. Очень скоро Питер осознал, что его наняли так, словно просто приобрели очередной предмет роскоши. Так же были выписаны шеф-кондитер из Парижа, парикмахер из Рима… Богатеи рассчитывали на получение комплекта определенных услуг, где бы они ни находились, а «Маривал» от начала до конца был коммерческим предприятием.
И Питер держал свое мнение при себе. У него были долги, которые требовали уплаты, мать, которую нужно было содержать… Кроме того, он, в конце концов, свято следовал первой заповеди Гиппократа: «Не навреди».
Но тут в «Маривал» приехала Кимберли Вест.
Питер пришел в ужас. Он ворвался в кабинет Фрэнкла, трясясь от гнева:
— Не верю, что вы пойдете на это! Оперировать здоровую и хорошенькую четырнадцатилетнюю девочку только потому, что ее ненормальная мать хочет сделать из нее «Мисс Америку»! Это же нарушение медицинской этики!
— Ну-ну-у… — успокаивающе протянул Фрэнкл. — Если этого не сделаем мы, мать повезет ее еще к кому-нибудь… кто окажется куда менее искусным — могу в этом поклясться. Так что считайте, что я просто разделяю с девочкой неоправданный риск. Кроме того, у меня тоже есть определенное моральное обязательство — перед акционерами. Так что занимайтесь своим делом, Питер, а я займусь своим.
Питер колебался. Раздумывал. Пытался определить, что важнее: потребность клиники в постоянном притоке клиентов со всего света и получение им стабильного дохода, который ему так необходим, или его, видимо, старомодные принципы. Кроме того, он не мог отрицать и логику доводов доктора Фрэнкла: эта ужасная дамочка Вест и в самом деле без труда нашла бы другого хирурга, чтобы осуществить свои параноидальные намерения!
И он остался в «Маривале». И даже утешался мыслью, что отдельные пациенты действительно нуждаются в его помощи…
Особенно одна из них.
Как и подобает начинающему врачу, Питер старался быть в курсе последних достижений медицины: периодически посещал конференции и семинары, выслушивал доклады, зачастую представлявшиеся ему какой-то наукообразной тарабарщиной. Чаще это приносило ему чувство неудовлетворенности — как обжоре в церковный пост. В последнее время он вообще стал сомневаться в некоторых основополагающих принципах своей профессии… если это вообще можно было назвать профессией. Его вдруг осенило, что психиатрия — и не искусство, и не наука: настоящим душевнобольным чаше всего помочь невозможно, а те, у кого были просто расстроены нервы, сопротивлялись любым переменам в своей жизни.
Сам же он погружался в повседневную рутину.
— …не стоило оборудовать спальню в розовато-лиловых тонах, — продолжала графиня. — Мой последний муж терпеть не мог этот цвет. Это важно.
— А что вы сами думаете по этому поводу? — проговорил Питер, полузакрыв глаза.
Пришло время расстаться с «Маривалом»: долги отца выплачены, мать снова вышла замуж. Самым разумным было бы заняться частной практикой в Лондоне или Нью-Йорке. У него, кстати, есть отличные связи для этого.
Но многое ли тогда изменится? Год за годом копаться в подробностях личной жизни богатых неврастеничек? Питеру стоило бы побеспокоиться и о собственном душевном равновесии! Ему давным-давно следовало бы уехать из «Маривала», и он бы сделал это, если бы не…
Питер взглянул на часы, считая минуты. Скоро она будет здесь. Их последняя встреча. Сегодня в пять вечера.
«Леди Икс», как прозвали ее эти американские подружки, Аликс Брайден и Кимберли Вест, окружив романтическим ореолом, хотя она не имела ничего общего с аристократическими кругами… Персонал клиники обращался к ней «мисси», доктор Фрэнкл называл ее теперь не иначе, как «мой шедевр».
Не больше шести человек знали ее настоящее имя.

Ее привезли в «Маривал» в карете «скорой помощи» три года назад. У нее ничего не было при себе, кроме паспорта и дамской сумочки.
На следующий день Рене Фрэнкл пригласил Питера на совещание.
— Интересный случай, — сказал он, — как для меня, так и для вас. Американка. Двадцать один год. В принципе — в прекрасной физической форме: абсолютно здоровые сердце и легкие. Правда, у меня нет возможности заглянуть в ее медицинскую карту, чтобы получить полную картину… Но, как я уже сказал, в целом у нее крепкое здоровье, иначе я не питал бы никаких надежд. Итак, ситуация заключается в следующем. Наша юная леди стала жертвой жестокого насилия, зверского нападения. Если посмотреть на ее раны, можно подумать, что их нанесло дикое животное, но это было бы клеветой на волков или шакалов: они на такое скотство неспособны. Нет, дружище, это был человек. Маньяк, вооруженный ножом. Возможно, еще и железной плетью или велосипедной цепью. Богатый и влиятельный маньяк, это точно, потому что мне не попадалась в прессе информация об этом преступлении.
Всеми финансовыми вопросами занимается парижский адвокат, мэтр Густав Виарно. Естественно, он отказывается назвать имя своего клиента. Впрочем, как этот Виарно дал мне понять, это все равно было бы бессмысленным: у его клиента статус дипломатической неприкосновенности, и он не может быть привлечен к уголовной ответственности. Повторяю, Питер, я не видел еще последствий столь звериной жестокости с тех времен, как занимался лечением жертв «Равенсбрюка».
Он покачал головой и достал большой конверт из плотной бумаги с водяными знаками.
— Что касается обстоятельств данного дела, мы не знаем практически ничего. Похоже, что это случилось где-то в окрестностях Луары, потому что девушку привезли сюда из небольшой сельской больницы, находящейся рядом с замком «Шамбор». Там ей смогли оказать лишь первую помощь сегодня утром.
Доктор Фрэнкл разложил на письменном столе серию фотографий. Питер мельком взглянул на них и тут же отвел взгляд.
— Как видите, от лица практически ничего не осталось: буквально вырваны куски мяса. Сломана челюсть. Невозможно было бы даже представить, как она выглядела раньше, если бы не маленькая фотография в паспорте, но вы же знаете, как мало отражают они сходство с оригиналом… Так что мы должны начать с нуля. Создать нечто из ничего. — Подобие улыбки мелькнуло в уголках губ Фрэнкла. — Можно сказать, она представляет собой чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать что угодно. Это серьезный вызов судьбе, Питер. Возможно, самый важный в моей карьере. Я должен буду создать заново все: костную структуру, кожу, черты лица. На это могут уйти годы… Каким-то чудом уцелели глаза, и это дает проблеск надежды. Но я хочу, чтобы она подольше не смотрелась в зеркало. Да, да, мы должны скрывать ее лицо под повязкой как можно дольше!
— Она заговорила? — спросил Питер. — Или все еще в шоке?
Фрэнкл вздохнул.
— А-а, вот здесь-то и проблема: он порезал ей горло, наш неистовый джентльмен, и, возможно, повредил голосовые связки. Я назначил на завтра предварительное обследование, чтобы выяснить, можно ли их восстановить. Но даже при положительном решении могут пройти месяцы, прежде чем она поправится настолько, чтобы говорить. Самые же главные ее переживания — впереди, и вот тут наступит ваш черед действовать. Ваша задача будет состоять в том, чтобы вдохнуть в нее желание жить.
— Желание жить? Но как? Что можно сделать с помощью терапевтических методов, если она не в состоянии говорить, выражать свои чувства…?
— Как вы справитесь с этим — ваша проблема, Питер, — ответил Фрэнкл. — Изыщите способ — мне все равно, какой. Но если я добьюсь успеха, то и вы обязаны сделать то же самое!

На следующий день Питер дождался, пока ее вывезут на каталке из операционной, — с торчащими отовсюду трубочками и шлангами. Он взял ее руку и сидел рядом с ней в палате до тех пор, пока она не пришла в себя после наркоза.
— Привет, — произнес он, обращаясь к ее лицу, представляющему собой белую маску из бинтов. — Меня зовут Питер Мэйнвэринг. Я здесь для того, чтобы помочь вам.
Ее синие глаза в испуге расширились.
— Все в порядке, — мягко произнес он. — Я ваш друг и обещаю не оставлять вас. А теперь отдохните.
Он просидел возле нее, держа за руку, пока она снова не заснула. Но он все не уходил, глубоко проникнутый состраданием.
Как психиатр он приучил себя держаться от своих пациентов на определенной дистанции — и физически, и эмоционально. Но с того момента, как он взял ее за руку, все эти установки были начисто забыты: в том состоянии, в котором находилось это несчастное создание, ему больше требовалось человеческое участие, чем помощь психиатра. Теплота и сочувствие.
Знала ли она, где находится? Наверное, нет. Как же это должно быть ужасно: боль, незнакомая обстановка, медперсонал, тараторящий по-французски и по-немецки…
Была ли у нее семья? Друзья, которым необходимо дать знать о происшедшем?
Питеру страстно хотелось помочь ей, но полное отсутствие информации обезоруживало его. Вся эта клиника кишела фальшивыми Смитами, Джонсами и Браунами. В ее паспорте значилась фамилия Джонсон. Еще он почерпнул оттуда, что она родилась в Чикаго. Сколько Джонсонов может быть в Чикаго, Питер даже и не пробовал подсчитать…
Когда она проснулась на следующий день, еще более настороженная, чем накануне, Питер уже был рядом — с бумагой и ручкой.
— Я знаю, что пока вы не можете говорить, так что даже не пытайтесь. Но если есть кто-то, кому вы хотели бы сообщить о себе…
В ответ ее сотряс приступ сильнейшей дрожи. Ее рот, превратившийся в зияющее отверстие, силился что-то произнести, и это «что-то» было явным «нет!!»
Питер не стал настаивать:
— Ну ладно, это неважно. Вместо них здесь буду я.
Через некоторое время, когда она уже смогла сидеть на кровати, Питер снова пришел к ней с бумагой и ручкой.
— Чего бы вам сейчас хотелось? — спросил он участливо.
Она долго сидела неподвижно, уставившись на чистый лист, а потом вывела на нем дрожащей рукой: Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ.
— Никогда! — коротко отрезал Питер. — Этого я не допущу. Во-первых, мы собираемся привести вас в порядок — доктор Фрэнкл и я. Во-вторых, мне необходимо ваше общество. Видите ли, у меня здесь почти нет возможности говорить на английском.
После этого случая, однако, он формулировал свои вопросы более осторожно:
— Может быть, вам что-нибудь принести? Книги? Пластинки? Например, Боб Дилан смог бы поднять вам настроение? Или Синатра? Вы любите джаз? Есть великолепная новая запись Эллы Фитцджеральд…
Синие глаза наполнились слезами, и он понял, что выиграл очко.
В тот же день он поехал в Лозанну и вернулся с дюжиной музыкальных альбомов. Ей больше нравились певицы — Элла, Сара Вог, Ника Симон — и она слушала их в своей комнате поздними вечерами. Иногда Питер по характеру музыки пытался определить ее настроение, стоя за дверью с другой стороны.
Он проводил с ней каждый вечер около часа — с пяти до шести, за исключением тех дней, когда ей делали операции — тридцать семь в общей сложности. Ее способность терпеть физическую боль потрясала его, ведь все говорило о том, что она испытывала мучительнейшие боли. Иногда, вцепившись в простыни, она металась по кровати как загнанное животное. Все ее существо будто кричало лишь одно: «Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ!»
В первые месяцы, когда ее связки еще не пришли в норму, Питер читал ей вслух — короткие новеллы, стихи, юмористические рассказы, детективы с участием Эркюля Пуаро, в которых он сам исполнял все роли.
Но чаще он просто садился рядом и болтал, перескакивая с одного, кажущегося безобидным, монолога на другой, затрагивая при этом самые разнообразные темы. Но в этой бессистемности и состоял его метод. Питер, словно рыболов, закидывал удочку и ждал, на какую же наживку клюнет его добыча.
Его стратегия заключалась в том, чтобы пробудить в ней хоть искру любопытства и оставить его неудовлетворенным до следующей встречи. Если заинтересованность сохранялась в течение последующих двадцати четырех часов, можно было считать, что за сутки он одержал пусть маленькую, но победу. Бейсбол, моды, эскалация войны во Вьетнаме — какая бы тема ни поддерживала в ней хоть слабый интерес к жизни, текущей за стенами «Маривала», — все пускалось им в ход, потому что давало надежду.
Вскоре он обнаружил, что больше всего ее заинтриговывают разговоры о нем самом. И в этом, в сущности, не было ничего странного: ведь именно он был единственной ниточкой, связывавшей ее с внешним миром. И Питер пользовался этим без зазрения совести, развлекая ее анекдотами об эксцентричности своего отца, выдумывая разные небылицы из собственного детства, проведенного в Англии, рассказывая об учебе в Кембридже, о годах, проведенных на государственной службе.
Подобные личные откровения выходили далеко за рамки профессиональных принципов Питера, но ему было наплевать на это. Раз что-то срабатывало — значит, так тому и быть. Он заботился только о том, чтобы не умирала надежда.
— Надеюсь, я не слишком вам надоедаю, — говорил он при этом.
Ее веки вздрагивали в немом ответе: «Нет, нет!»
— Доктор Фрэнкл удовлетворен полученными результатами, — заявил он после четвертого цикла операций. — На днях вами займется отоларинголог, чтобы заново научить вас говорить.
Померещилось ли ему, что ее глаза улыбаются? Неужели это сообщение доставило ей радость, несмотря на постоянную боль, которую она испытывала? Питер решил, что понял ее правильно…
А через несколько недель она попыталась утопиться, но ее спасла та самая Кимберли Вест — бесстрашная американская девчонка…
После того случая прошло два года и много операций.
За это время она научилась доверять Питеру, который, по ее собственному утверждению, знал о ней больше, чем она сама. Его ошеломляли свойства ее памяти: она могла вспомнить самые незначительные события — что говорили люди, во что они были одеты; могла описать место и время какого-то действия, картину, висевшую на стене, — и все в мельчайших и точных подробностях. Из нее бы вышел идеальный свидетель…
Но во всем, что касалось главной трагедии ее жизни, мозг этой женщины по-прежнему представлял собой tabula rasa — чистый лист бумаги. Она страдала посттравматической амнезией, и события того ужасного дня (а скорее, ночи) оставались для нее такой же загадкой, как и для ее лечащих врачей.
— Я ничего не помню, Питер. Ни названия города, ни погоду в то время, ни почему я вообще там оказалась…
Она так глубоко запрятала свои воспоминания, что никак нельзя было до них докопаться — даже с помощью гипноза. По всему выходило, что личность ее обидчика так и останется вечной тайной.
Мысль об этом звере, свободно разгуливающем среди нормальных людей и, возможно, выслеживающем новую жертву, постоянно преследовала Питера. Но прежде всего его заботило благополучие и спокойствие своей пациентки; кроме того, она все равно не могла ничего вспомнить.
Ее амнезия, скорее всего, сохранила ей рассудок.
Несмотря на все его настояния, она всячески избегала общения с другими пациентами «Маривала», предпочитая сидеть в одиночестве на берегу озера и читать или кормить хлебными крошками лебедей.
— …Я бросила школу в шестнадцать лет, — сообщила она Питеру. — Я простая девушка из рабочих слоев и не привыкла якшаться с герцогинями и миллионерами.
— Воображаете их недостойными вас? — поддразнил ее Питер. У нее был по-настоящему ясный и пытливый ум, и Питеру доставляло удовольствие рекомендовать ей прочитать ту или иную книгу, или послушать новые музыкальные записи, или возить ее, тщательно укрытую от посторонних глаз, на экскурсии в близлежащие церкви и музеи. Короче, быть для нее как бы колледжем с одним преподавателем.
Однажды в виде развлечения он свозил ее в маленькое казино в Дивонн-ле-Бэ, где она попытала счастья, делая небольшие ставки. Она быстро уловила смысл и правила игры.
— Рулетка, — заявила она, — детская забава. А вот «двадцать одно» мне понравилось. Там, откуда я родом, это называлось «Блэк Джек». Но «двадцать одно» звучит шикарнее.
Питер рассмеялся: «шикарно» — типично американское словечко. Однако ему пришло в голову, что эта недоучившаяся в свое время девчонка сама постепенно становилась «шикарной» юной леди. А по мере того, как начали исчезать шрамы, — еще и весьма привлекательной.

— Это мой шедевр! — взволнованно воскликнул Рене Фрэнкл.
В полдень, когда должны были быть сняты последние бинты, весь персонал клиники собрался, чтобы стать свидетелями свершившегося чуда.
Она сидела во вращающемся кресле в круге света.
— Смотрите! — доктор Фрэнкл поворачивал ее голову то в одну сторону, то в другую. — Посмотрите на эти глазные впадины… на выровненную челюсть… — Пункт за пунктом он перечислял проделанные им операции, указывая пальцем на полученные результаты, будто имел дело с гипсовым манекеном. Питер поморщился: тактичность не входила в число достоинств доктора Фрэнкла. Наконец инвентаризация была закончена. Раздались аплодисменты.
— Ну что ж, мисси, — заговорил Фрэнкл по-английски с заметным акцентом, — мои поздравления! Наша работа завершена.
Завершится и работа Питера. Сегодня в пять вечера.

Она вошла в его кабинет с последним ударом настенных часов. На ней было синее платье джерси под цвет глаз, ладно обтягивающее ее гибкое тело. Часом раньше она побывала в салоне красоты, и теперь ее каштановые волосы были подстрижены по последней итальянской моде и выглядели легкими и пушистыми, словно птичьи перышки.
Питер с одобрением внимательно ее разглядывал: искусно подведенные серыми тенями веки, покрытые сочной красной помадой губы; ногти, раньше обкусанные чуть не до корней, аккуратно подстрижены и отполированы.
Она смущенно крутнулась вокруг себя и нервно рассмеялась:
— Мое выходное пособие! Подарок доктора Фрэнкла. Завтра утром он меня выписывает.
— Вы великолепно выглядите, — искренне произнес Питер. — И абсолютно готовы к тому, чтобы распрощаться с этим заведением. Подумайте только: через двадцать четыре часа вы вернетесь в Штаты. Домой!
— Порой мне кажется, что мой дом здесь… Прошло столько времени… — Ее голос дрожал. — Невозможно передать словами, как я благодарна и что я сейчас чувствую… Сюда я попала конченым человеком. Беспомощным. Отчаявшимся. — Красивые глаза ее заблестели от подступивших слез.
Питер чувствовал, к чему все идет, и попытался отклонить удар.
— Да. Доктор Фрэнкл проделал отличную работу.
— Фрэнкл! — Она нетерпеливо покачала головой. — Он сделал мне новое лицо — и ничего больше. Но вы, Питер… Вы подарили мне жизнь. Я преодолела все: боль, стыд, одиночество — только ради вас. Вы были моим стимулом к жизни, моим миром. Я останусь здесь навсегда, если вы мне это позволите. Я поеду с вами куда захотите. Я люблю вас, Питер. Отчаянно. Безнадежно. Я знаю… — Она подавила всхлип. — Я знаю, что все это невозможно, но мои чувства не могут измениться. Я буду любить вас до самой смерти.
Питер почувствовал, как сжалось у него сердце. Они уже проходили через это…
— Это не любовь, дружок, — ответил он. — Просто переход в другое состояние. Такое частенько случается между пациентами и их психоаналитиками, и это нормально. Своеобразный знак того, что человек идет на поправку. Но сейчас вы уже совершенно здоровы — и душой, и телом. Настало время уехать отсюда и оставить прошлое позади. Налаживайте свою жизнь, и настоящая любовь придет к вам. Однажды вы встретите кого-нибудь, Марта…
— Не называйте меня этим именем! — вырвалось у нее. — Та женщина мертва, Питер. Она умерла три года назад в небольшой французской деревушке. Я никогда не смогу вернуться к прошлому. Как вы верно заметили, я должна идти вперед и строить новую жизнь. Я умею выживать! Уж если я пережила боль, которую невозможно даже вообразить, то сумею пережить и безответную любовь… Прошу вас только об одном, последнем одолжении: обещайте, что если кто-нибудь спросит обо мне, назвав имя той девушки, которой я была когда-то, — кто бы он ни был! — она настойчиво повторила последние слова дважды, — будь то мои, якобы, друзья, или детективы, или тот адвокат, который поместил меня сюда, — вы всем будете отвечать, что та девушка умерла от шока во время операции… что на самом-то деле правда: прежней меня больше нет. Я смотрю в зеркало и вижу отражение незнакомки. Лучшая подруга не узнала бы меня… Да и к чему? Я уже и внутренне какой-то другой человек. Так вы обещаете выполнить мою просьбу?
Питер обещал, покачав при этом головой:
— Но вы не сможете изменить свою натуру… свой характер, свои чувства.
— О, еще как смогу! Я это обязательно сделаю! Шаг за шагом. Я собираюсь построить новую жизнь — так же, как доктор Фрэнкл создал мне новое лицо. Я очень много обо всем этом думала, Питер. Вы, кажется, удивлены, но, понимаете, есть такие вещи, которыми я не делилась ни с кем, даже с вами. Тогда уж он никогда не сможет разыскать меня. — Она дотронулась рукой до горла. — Этот подонок! Я не знаю его имени, но он знает мое. Или знал. Ну все, хватит об этом! Я возведу вокруг себя крепость, непробиваемую стену из денег и власти, чтобы он никогда не смог добраться до меня. Ни он, ни кто другой. Клянусь, ни один мужчина в мире никогда больше не причинит мне вреда!
Встревоженный ее горячностью Питер все же понимающе кивнул.
— Было время, когда я опасался, что вы можете выследить его и убить. Но вы ведь не станете этого делать?
Она медленно покачала головой.
— Я размышляла над этим днем и ночью. Месть! Боже, как я жаждала мести! Но это бессмысленно: как можно выследить призрак? Нет-нет, мой дорогой! Я не собираюсь укорачивать отвоеванную жизнь, — ответила она, так сильно сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев. — И все-таки если когда-нибудь наши пути пересекутся — случайно или фатально, — я узнаю его! В этом я уверена. Мне подскажет сердце. Снова проснется утихшая боль: «Это он! Чудовище! Мерзавец!» И тогда я убью его. И ничто на свете меня не остановит!
Жестокие слова словно занавес упали между ними.
— Теперь вы понимаете, почему я не хочу, чтобы меня нашли, — сказала она тихо. — Даже вы. Прошлое — это прошлое. Впереди же только будущее.
Он протянул ей на прощанье руку. Она задержала ее в своей на несколько мгновений, а затем вышла. Не оглядываясь.

Садясь в такси, которое должно было отвезти ее в аэропорт, она помедлила и обернулась, чтобы окинуть последним взором свое пристанище.
Три года она прожила в этом волшебном особняке. «Маривал» был ее раем, ее миром… островом, на котором она укрылась от жизненных бурь и штормов.
Она придумала, как ее теперь будут звать. Имя было взято из произведения ее любимого Шекспира, фамилия — навеяна трагическими обстоятельствами.
Миранда Ви.
Миранда — имя героини Шекспира.
Ви — от «victim».
Миранда Ви — Миранда Жертва.

На следующей неделе Питер Мэйнвэринг подал заявление об уходе, в качестве причины указав профессиональный кризис.

Лондон

— Завтра наступит последний день самого плохого периода моей жизни! — заявил Питер. — Как бы напыщенно это ни звучало.
Было воскресенье, и Питер «отчитывался». Другими словами, чаевничал с матерью, что являлось ритуальным мероприятием, проводящимся в последнее воскресенье каждого месяца.
Мать нахмурилась.
— Если я правильно понимаю, ты хочешь сказать, что уходишь от Хоксмора? — спросила она и тут же сама ответила: — Это уже третья клиника после Швейцарии… Послушай, дорогой, не можешь же ты скакать с места на место и при этом рассчитывать сделать карьеру психиатра!
Питер расхохотался:
— А я и не собираюсь ее делать! Да, наверное, никогда и не собирался. Жаль тебя разочаровывать, но я просто не гожусь на эту работу, несмотря на текущую в моих жилах кровь венских евреев и общение дядюшки Макса со стариной Фрейдом. Откровенно говоря, я просто ненавижу эту работу! Все, что в ней зависит от меня лично, — это встать утром с постели в дни, когда нужно идти в клинику. Знаешь, чем я занимаюсь во время своих обходов? Выписываю «пилюли счастья» безумцам, которым больше ничем нельзя помочь. Вас преследуют марсиане? Три миллиграмма. Бессонница? Отсутствие аппетита? Не хотите больше жить? Три миллиграмма. С вами было очень приятно поговорить, мсье Бонапарт, мои наилучшие пожелания Жозефине…
— Ты не должен издеваться над ними, дорогой…
— Совершенно верно. Поэтому-то я и ухожу, пока самому не пришлось укладываться на кушетку и пудрить мозги какому-нибудь врачу-неудачнику вроде меня. Но теперь-то уж все кончено! Fini. Terminado. Kaputt.[1]
Насмешливым тоном Питер старался замаскировать истинную причину, хотя и чуть было не проговорился. А она заключалась в том, что он просто-напросто больше был не в силах нести на себе груз чужих страданий. Он возвратился из «Маривала» в надежде взбодриться «полезной деятельностью», но вместо этого обнаружил, что пациенты вгоняют его в состояние депрессии. Душевная болезнь — болезнь души — заразна в такой же степени, как, например, корь.
Несмотря на все свои дарования, Питер не умел одного: сняв с себя по окончании рабочего дня белый халат, забыть обо всем, что с ним связано, — как змея сбрасывает кожу. Захлопнув за собой дверь служебного кабинета, оставить там все как есть и удалиться, беспечно насвистывая себе под нос… Но можно ли прожить всю жизнь, насвистывая? А вот теперь он именно так и делал!
Мать Питера поджала губы и отрезала ему внушительный кусок пирога, который он проглотил в два приема.
— Лучший пирог в Лондоне! — заявил он, протягивая тарелку за добавкой. — Министерство здравоохранения должно было бы выписывать его как лекарство. Три больших дозы. Принимать внутрь.
Она проигнорировала комплимент.
— Но что же ты будешь делать, дорогой? На что жить?
Питер отложил вилку.
— Помнишь, когда мне было десять лет, я сказал, что хочу стать писателем? С тех пор ничего не изменилось, и это говорит о том, что в глубине души я так и остался десятилетним. Так что, мамочка, now or never — теперь или никогда. Я решился!
— Писателем? В самом деле? — Мысленно она опробовала на вкус, как это звучит: «Мой сын — писатель» вместо «мой сын — психиатр» — и нахмурилась. Потому что это звучало так же тревожно, как «мой муж — художник». — Ты будешь писать романы?
— Невероятно, но я хочу попробовать себя в комедийном жанре. Сценарий небольшого спектакля с несколькими друзьями для ночного клуба в «Пастушьей таверне».
Она помрачнела еще больше.
— А кто будет платить? Твои друзья?
— На свой страх и риск. Никакой предоплаты…
— О, Питер!
— …но зато не придется платить и никаких налогов, конечно.
«Мой сын — комедиант?»
Она пристально вгляделась в его лицо и заметила, что вертикальные морщинки на переносице, неизменные в течение всех последних лет, куда-то исчезли… И внезапно она почувствовала, что у нее поднялось настроение.
— Как ты становишься похож на своего отца, когда улыбаешься! Лишь бы ты был счастлив… — вздохнула она и отрезала ему еще кусок пирога.

Когда Питер учился в университете, самое острое удовольствие он получал, выступая в театрализованных представлениях, которыми славился Кембридж. Он вступил в престижный любительский драмкружок, принимал участие в маскарадах, устраиваемых жителями городка, включая профессуру и студентов. Но больше всего ему нравилось выступать в ревю «Огни рампы», уже тогда известном всей Англии. У Питера несомненно была комедийная жилка!
Ревю десятилетиями олицетворяло веселье, смену впечатлений, освобождение от забот и повседневной рутины. Спектакли, «капустники», сочиненные и разыгранные самими студентами, представляли собой сплав скетчей и музыкальных номеров, смесь интеллигентских экивоков и незамысловатых шуток. Постановки зачастую носили неприлично-непочтительный, иногда даже непристойный характер, всегда били точно в цель и были полны игривого, искрометного юмора. Ни одна «священная корова», принадлежащая к столпам британского общества, не была обойдена вниманием и подвергалась насмешкам — включая саму королеву. В течение спектакля его участники успевали сунуть нос не меньше чем в дюжину разных проблем одновременно и высказаться по ним — в той или иной форме.
Всему этому была одна причина: для большинства из них «Огни рампы» были последней или единственной возможностью дать выход бушующим страстям бескомпромиссной юности. А потом все эти подающие надежды молодые люди (да и девушки) подчинялись воле складывавшихся обстоятельств и направляли свою энергию на то, чтобы занять место под солнцем в том самом обществе, над которым совсем недавно издевались. Бывших питомцев своеобразного театрального братства под названием «Огни рампы» можно было встретить даже в высших слоях общества — в законодательных органах, правительстве, системе образования, науке: среди них было несколько членов парламента, бывший генеральный прокурор, ректор одного из главных университетов страны и целый ряд президентов компаний.
Но несмотря на все свои жизненные достижения, эти выпускники Кембриджа во вполне зрелом возрасте с удовольствием и вздохом сожаления вспоминали времена своей бурной молодости. Если один из ветеранов «Огней рампы» спустя многие годы сталкивался с другим — например, на заседании какой-нибудь правительственной комиссии, в аэропорту, в зале ожидания для высокопоставленных лиц, — все дела откладывались, пока они воскрешали в памяти старые прозвища и хихикали над старыми остротами, ставшими фольклором.
«То было время молодое,
Остроты резали ушко…
Но, друг, спокойно зрит в былое
Вот это круглое брюшко!»
И рано или поздно, к сожалению, наступало время раскрывать свои портфели, копошиться в деловых бумагах и снова начинать играть во взрослых, солидных людей.
— Прямо масоны какие-то, — заметила однажды жена верховного судьи жене архиепископа во время официального приема, наблюдая, как их мужья обмениваются загадочными репликами и смеются.
— Хуже! — ответила ее собеседница. — Те по крайней мере не афишируют это обстоятельство на людях!
Но не все ветераны театра, вышедшие из Кембриджа, посвятили себя обычным профессиям. Оставалось лишь удивляться, как много из них было безвозвратно потеряно для всех родов деятельности, кроме творчества! Они становились свободными художниками и творили — вернее, поддерживали традиционный, известный всему миру английский юмор на должном уровне. Потому что хотя Кембридж и считался интеллектуальной вотчиной Дарвина, Рассела и Кейнса, из его недр вышли также и прославленные комедийные авторы — Дэвид Фрост, Питер Кук, Алан Беннет — и, разумеется, это произошло не без влияния «Огней рампы».
Нечего и говорить, как завидовал их судьбе Питер Мэйнвэринг!
— По сути дела, нет ничего противоестественного в том, чтобы быть врачом, — утешал он себя, выписывая очередной рецепт успокоительного, — вспомни, ведь Джонатан Миллер тоже был врачом.
Но у доктора Миллера обнаружился и более интересный талант: ему удавалось смешить людей.

Таким образом, Питер практически созрел для жизненных перемен, когда за день до традиционного чаепития в материнском доме брел вверх по Кенсингтон-Черч-стрит, размышляя о ланче и кружке пива в баре. И вдруг кто-то прошептал ему на ухо:
«— Весна на носу уже?
 — Что за вопрос!
В саду у викария
Расцвел каучуконос!»
— Тэд Нортрап! — радостно воскликнул Питер. — Старая каналья! Я думал, ты в Адене.
— А я думал, ты в Швейцарии.
— А я думаю, нам надо заглянуть в «Созвездие Лебедя» и тяпнуть по одной-две кружки пива.
— Или по три-четыре.
— Мне всегда нравился этот кабачок, — сообщил Питер, прокладывая путь в тихий уголок. — И знаешь, почему? Это излюбленное место сборищ шарлатанов из Ноттингхилла. Квалифицированных, практикующих шарлатанов. Они встречаются здесь пару раз в неделю и обмениваются профессиональными ноу-хау… Ручаюсь, что и рецептами тоже. И, к моему удовольствию, считают меня своим. А почему бы и нет? Мы ведь из одной команды мошенников! И они, и я притворяемся, что знаем ответы на вопросы, на которые ответов не существует.
Тэд расхохотался:
— Я слышу нотки неудовлетворенности?
— А то нет!
К моменту, когда первая пинта пива подошла к концу, Питер окончательно облегчил душу. Когда друзья приступили ко второй, настала очередь Тэда поносить свою службу в Министерстве иностранных дел. За третьей порцией мужчины впали в состояние легкой задумчивости. Тэд поинтересовался, помнит ли Питер Джима Стокла. Так вот, у Джима есть подружка, некая Салли, которая организовала что-то вроде клуба в «Пастушьей таверне» и хочет превратить его в эдакий балаганчик.
— Песенки… Скетчи… Здорово смахивает на «Огни рампы», где каждому по плечу было любое амплуа, — только аудитория шире.
Сам Тэд ушел из своего министерства и теперь вместе с Джимом и Салли трудился над сценарием спектакля. И они могли бы использовать больше материала, чем у них есть сейчас, если бы…
Когда четвертая кружка была опорожнена, они уже обо всем договорились.
— Ну, тогда пока! — Тэд сжал Питеру руку. — В понедельник, в десять.
— В десять утра? — Питер в это время должен был совершать обход клиники… Слышите голоса? Три миллиграмма. О-о, ваше высочество принц Чарльз? Три миллиграмма… Он не колебался и доли секунды: к черту клинику! — Я приду, Тэд!

— Доктор! — Салли семенила через крохотную сцену к столу, за которым сидел Питер.
«Психиатр. Срочный прием», — гласила стоящая перед ним табличка.
— У меня проблема… — лепетала Салли и столбенела: на психиатре, сидевшем с загробным выражением лица, не было ничего, кроме очков в роговой оправе.
— Вы говорите, у меня проблема? — эхом отзывался он.
Так начинался спектакль, на протяжении которого доктор и пациент постоянно менялись ролями. Кто здравомыслящ? Кто безумен? В конце концов с ума сходили зрители — от смеха.
Через несколько недель пьеска стала известна уже всему Лондону под названием «Голый психиатр» (первоначально она называлась «В дебрях разума»). Она не только смешила, но и заставляла публику теряться в догадках: а было ли что-нибудь надето на «той самой» части тела сидящего доктора, скрытой под столом? Был ли он действительно врачом в жизни, как о том болтали?
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.