Библиотека java книг - на главную
Авторов: 37945
Книг: 96526
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Вуали Фредегонды»

    
размер шрифта:AAA

Жан-Луи Фетжен

Вуали Фредегонды

(Сага об эпохе Меровингов — 1)

Исторические персонажи:
БРУНХИЛЬДА (543–613) — младшая дочь Атангильда, короля вестготов Испании. Королева Остразии.
ГАЛСУИНТА — старшая дочь Атангильда Вторая жена Хильперика и королева Руана.
ГОНТРАН (532–593) — второй сын Хлотара. Король Орлеана и Бургундии.
ЗЙГЕБЕР (535–575) — третий сын Хлотара. Король Остразии, муж Брунхильды.
КАРИБЕР (520–567) — король Парижский, старший сын Хлотара.
ОДОВЕРА — первая жена Хильперика. Мать Теодебера, Мерове, Хловиса и Базины.
ПРЕТЕКСТАТ — епископ Руанский.
ФОРТУНАТ (Венантиус Гонориус Клементиамус Фортунатус) — римский поэт при королевском дворе Остразии.
ФРЕДЕГОНДА (543–597) — третья жена Хильперика. Королева Нейстрии.
ХИЛЬДЕБЕР (495–558) — брат Хлотара. Первый король Парижский.
ХИЛЬПЕРИК (539–584) — четвертый сын Хлотара Король Суассона, затем — Нейстрии.
ХЛОТАР (498–561) — сын Хловиса Франкский король. Отец Карибера, Гонтрана, Зигебера и Хильперика
ЭГИДИЙ — епископ Реймский.

Предисловие автора:

Меровинги

История королевской династии Меровингов реально начинается в 388 году, когда король Хлодион встает во главе салических франков — одного из многочисленных германских племен, которые постепенно наступают на Римскую империю. Салические[1] франки одними из первых становятся союзниками Рима и располагаются между Северным морем и Мезом, на севере современной Бельгии. У Хлодиона, первого исторического короля франков, рождается сын Мерове, который и становится основателем династии «волосатых королей»,[2] получившей впоследствии его имя. Правление Мерове будет кратким, но он прославится участием в битве в Каталоникийских полях в союзе с римскими легионами Аэтиуса против гуннов Аттилы. Это было величайшее сражение: в нем участвовали пятьсот тысяч человек и погибли около ста пятидесяти тысяч воинов. Мерове, бесспорно, оправдал свое имя (Marowech означает Великая битва).
После смерти Мерове в 457 году его сын Хильдерик укрепил союз с римлянами, в частности затем, чтобы не опасаться за свой трон, которому угрожали внутренние междоусобицы. Он умер в 481 году, оставив четырех детей, из них одного сына, Хловиса.
Последнему, чье имя на самом деле звучало как Хлодвиг (Clodowig) — Славная битва, на момент смерти отца было 15 лет. Он оказался правителем довольно скромной территории, расположенной между Рейном и Соммой (примерно совпадающей с границами современной Бельгии), со столицей в Туре. По сравнению с ней «римское» королевство Суагриуса, центром которого был Париж, а также владения вестготов в Аквитании, бургундов — от Бургундии до самого Прованса и даже рипуарских франков и аламанов были гораздо более обширными. В течение последующих тридцати лет Хловис завоевал все эти территории, кроме бургундских, и его королевство стало самым обширным на Западе.
По легенде, во время битвы при Тольбиаке он пообещал обратиться в веру своей супруги Хлотильды, Умер Хловис в 511 году, оставив страну мирной и процветающей, управляемой галло-романской администрацией при надежной поддержке Церкви, Согласно салической традиции, четверо его сыновей разделили его владения.

Хлотар

Хлотар был самым младшим и самым жестоким из всех четверых, в наибольшей степени лишенным моральных принципов. Об этом особенно красноречиво свидетельствует следующий эпизод: когда братья предприняли завоевание Бургундии, все еще остававшейся независимой, один из них, Хлодомир, был убит в сражении. Узнав о его смерти, Хлотар велел доставить к себе вдову брата и женился на ней, присоединив таким образом и его владения. Но у Хлодомира было трое сыновей, которые не желали мириться с этим захватом. Их приняла у себя вдовствующая королева Хлотильда, их бабка, и отдала их под покровительство своего другого сына, Хильдебера, короля Парижского. Последний отправил послание своему брату Хлотару: «Наша мать оставила при себе трех наших племянников и хочет видеть их наследниками королевства. Поторопись в Париж, мы посоветуемся и решим их участь: либо они обрежут волосы, как все, кто находится на положении королевских слуг, либо они умрут».[3]
В итоге, обоими дядьями был выбран второй вариант: они собственноручно закололи кинжалами несчастных детей — десятилетнего Теодебальда и семилетнего Гюнтера. Лишь самый младший, двухлетний Хлодоальд, смог избежать этой резни. Слугам удалось спрятать его и затем увезти в Прованс, к величайшей ярости обоих королей. В старости Хлодоальд вновь вернулся в королевство Парижское, где оставался до конца своих дней, ведя благочестивую жизнь. После смерти он был канонизирован как святой Клод. Его именем был назван город, в котором сохранились его мощи. То место, где находилась его монашеская келья, превратилось в Селль-Сен-Клод.[4]
Когда старший из сыновей Хловиса, Тьерри, король Остразии (владения на востоке, между Сеной и Везером), умер от болезни в 534 году, Хильдебер собирался усыновить его сына Тильбера, но тот, уже пятнадцатилетний, предпочел править своими владениями самостоятельно. Так продолжалось до несчастного случая на охоте, послужившего причиной его гибели. После его смерти владения перешли к Хлотару.
В конце концов со смертью Хильдебера 13 декабря 558 года Хлотар становится единственным правителем всех франкских земель. Таким образом, понадобилось 47 лет, чтобы королевство Хловиса вновь обрело единственного правителя.

Владения франков

Эта страна, которую порой называли Франкия, но чаще по имени короля или названию столицы, стала наиболее обширной и могущественной в Европе. Ее территория (не считая расположенной на западе Бретани, остававшейся независимой), простиралась за пределы современной Франции и включала в себя современные Бельгию и Швейцарию, а также часть Германии (до Везера).
Однако сами франки составляли не слишком большую часть ее населения. В период правления Хловиса франков было всего лишь сто тысяч на шесть — десять миллионов галлов. Но зато они были воинами, тогда как галльское население уже давно не брало в руки оружия. Администрация по-прежнему испытывала на себе римское влияние. Впрочем, франки охотно отказались от своего родного германского языка в пользу вульгарной латыни, на которой более или менее свободно изъяснялось все население страны (галльский язык в основном звучал в деревнях, так же как и многочисленные местные диалекты). Оставшиеся франкские слова, довольно немногочисленные, сохранились в основном в области военного дела (виды оружия, воинские звания), а также как составные элементы имен, которые, подобно именам североамериканских индейцев, всегда имели собственное значение. Эти имена, сохранившиеся и до наших дней (Жерар, Робер, Тьерри, Бернар, Ришар и другие), вошли в моду и быстро распространились среди галло-романского населения. Однако некоторые имена могли даваться лишь знатным особам.
Хловис, таким образом, — франкский вариант имени, означающего Славная битва. Приставка Сlо-(Хло-), прерогатива королевских особ, очень распространена в именах Меровингов: Хлодион (Славный), Хлотар (Вооруженный славой), а также Хлодоальд, Хлодобер, Хлотильда, Хлодомир… То же самое с суффиксом -bert (-бер), означающим «блистательный»: Зигебер (Блистательный победитель), Хильдебер (Блистательная битва), Гарибер (Блистающий оружием), Дагобер (Блистательный день) и т. д. В них легко можно запутаться, поскольку в королевских семьях младенцу обычно давали наряду с его собственным именем целый ряд имен прославленных предков. Король Хильперик, внук прославленного Хловиса, назовет трех своих сыновей Мерове, Хлотар и Хловис, чтобы подчеркнуть их благородное происхождение.
На момент начала данного повествования Хлотар и Хильдебер, два младших сына Хловиса, правят страной, истощаемой бесконечными войнами, восточным границам которой угрожают саксонцы и тюрингцы, а последних, в свою очередь, теснят гунны. Однако в будущем самой страшной угрозой станут не они, а смертельная обоюдная ненависть двух женщин, двух «пурпурных королев» — Фредегонды и Брунхильды.

Это случится сегодня ночью. Я не знаю, когда они придут, не знаю, кто придет. Нет сомнения, что это будет кто-то, кою я не опасаюсь. Служанка, паж… Или друг. Я даже не знаю, как они собираются меня убить. Ядом, ножом?.. Я предпочла бы нож. Так погиб и твой отец…
Я рассказала бы тебе обо всем, вместо того чтобы, писать, но ты еще слишком мал, чтобы понять ту, кто была твоей матерью. Потом тебе скажут, что я была святой, что я была ведьмой, что я была убийцей королей, принцев и епископов… и даже твоего отца. Однако та единственная особа, которую я по-настоящему ненавижу, до сих пор жива. И именно по ее приказу меня убьют.
Я бы так хотела взглянуть на тебя в последний раз! Стоит мне лишь представить, как ты спишь в своей колыбельке, у меня выступают слезы на глаза и вся моя смелость куда-то исчезает… Я боюсь не смерти — я перестала ее бояться, с тех пор как стала ее ждать, — но того, что отныне ты останешься один и я не смогу защитить тебя.
Так странно сознавать, что я жива сейчас, когда пишу эти строки, но меня уже не будет, когда ты станешь их читать… Надеюсь, мне дадут время, чтобы я смогла рассказать тебе обо всем. Как бы я хотела увидеть тебя снова, поцеловать тебя в щечку и прижать к себе крепко-крепко! Но, даже если я смогу выйти из этой комнаты, мне не удастся до тебя дойти. Эта ночь слишком коротка, чтобы еще укорачивать ее, блуждая по темным коридорам этой крепости. Обреченная на смерть, я предпочту лицом к лицу встретиться с тем, кто придет меня убить, чтобы он не смог избежать угрызений совести в тот момент, когда нанесет удар. Я хочу, чтобы мой последний взгляд преследовал его до конца его дней. И еще я хочу, чтобы ты отомстил за меня, сын мой, — когда будешь достаточно взрослым, чтобы это сделать.

Глава 1. Январские календы

Зима 557 г.

Уаба была уже довольно стара, чтобы обнажаться. Кожа у нее была такой же белой, как у Бовинды, чью маску она носила, но танец — тяжелым, неуклюжим, почти жалким. В свете факелов, в оглушительном шуме нестройных песнопений, хохота и пьяных выкриков собравшиеся простолюдины, спотыкаясь и пошатываясь, с еще большим трудом повторяли за ней движения ритуального танца — три шага вправо, три шага влево, — настолько пьяные и возбужденные, что почти не слышали цитр и флейт. На них тоже были маски — в основном маски животных, сделанные из кожи и соломы. Некоторые женщины были одеты, как мужчины, а мужчины — как женщины. Одни выглядели нелепо, другие — пугающе. Они с силой ударяли босыми подошвами в каменный пол пещеры, их тела уже блестели от пота, а глаза — от желания. Те, что были еще не слишком пьяны, сосредоточенно напивались, немногословные, серьезные, несмотря на свои Шутовские наряды. Снаружи было холодно и шел Дождь со снегом, под которыми мокла тощая скотина, предназначенная в уплату подати франкскому графу и церковной десятины — епископу. Напившись как следует, можно было обо всем забыть, даже собственное имя, превратиться в оленя, быка или корову, брать и отдаваться без разбора, больше не быть уродливым, старым, толстым, бедным… Только один раз в году — в ночь сатурналий, на двадцать седьмую ночь январских календ, — не было ни господ, ни слуг, ни лиц, ни возраста; можно было забыть землю и небо, законы божеские и человеческие.
Спрятавшись в каменном углублении в стене пещеры, затянутом куском холста и выстланном сеном, которое зимой служило постелью пастухам, две девочки наблюдали за происходящим во все глаза, тесно прижавшись друг к другу. Младшей было тринадцать лет, старшей еще не исполнилось пятнадцати. Обе были еще девственницами — и вскоре должны были перестать ими быть, — и у обеих не было имен. Когда хотели позвать кого-то из них, говорили просто Geneta.[5] Так было с тех пор, как чума унесла их семьи. Чума, или голод, или война — кто сейчас об этом помнил? Две безымянные девчонки… Их взяла к себе Мать и воспитала для служения Бовинде, Белой Корове, которая с незапамятных времен охраняла их племя, гораздо раньше, чем появились римляне и франки, а уж тем более епископ со своим единым Богом… Долгие годы Уаба не допускала их к празднику зимнего солнцестояния, но девочки постепенно подрастали, а она старела.
Они в первый раз видели, как Мать танцевала, — ее пугающе бледная кожа блестела от пота в гуще толпы, все росшей и мало-помалу начинавшей двигаться в одинаковом с Уабой ритме. Три шага, полуоборот, хлопок в ладоши — все это в сопровождении монотонного пения, заглушённого маской, из которого девочки слышали только отдельные резкие вскрики. В центре круга на полу лежал плащ, который она недавно сбросила, — до этого собравшиеся лишь иногда могли разглядеть ее пышные формы, открывавшиеся взорам при резких движениях, от которых плащ распахивался. Уаба искусно манипулировала своим плащом, чтобы постепенно разжечь во всех мужчинах и женщинах огонь желания, который в определенный момент, выбранный ею самой, должен был вырваться на свободу.
Затем ритм танца изменился.
Когда Уаба незаметным движением расстегнула фибулу,[6] удерживающую плащ у нее на плече, и внезапно предстала абсолютно обнаженной, почти ослепляя собравшихся неожиданно яркой белизной кожи, все ощутили волнение, к которому примешивался страх, даже девочки. Бесстыдная до отвращения, полностью открытая разгоряченным взорам, Бовинда ждала своего возлюбленного. Начиналась ритуальная часть праздника. Все понемногу притихли. Уже не было слышно ни смеха, ни криков; замолчали даже люди, сидевшие за столами в отдалении. Теперь движения танцующих были медленными и торжественными, даже немного жутковатыми. Все стояли настолько плотно друг к другу, что хоровод уже с трудом мог двигаться, и в красноватом полусумраке виднелась сплошная стена разгоряченных тел, чьи огромные искаженные тени колыхались под сводами пещеры. Однако порой все еще раздавались слабые звуки флейт и цитр, перемежаемые монотонным пением Матери и оглушительным хлопаньем в ладоши всех остальных, — каждый раз это напоминало раскат грома, — и обе девочки вздрагивали. Вначале хлопки были слабыми и неритмичными, но постепенно становились все громче и обретали ритм. Вскоре из центра круга донеслись хриплые стоны.
— Это Уаба! — прошептала младшая из девочек, с длинными черными волосами, в глазах у которой стояли слезы. — Они делают ей больно!
Другая, Старшая, как ее иногда называли, рывком поднялась и с блуждающей на губах улыбкой прильнула к просвету между холстом и стеной.
— Ты нарочно притворяешься или взаправду ничего не понимаешь? — прошептала она. — Началось… Кернуннос соединяется с Бовиндой, чтобы зачать весну. Послушай хорошенько. Думаешь, так стонут от боли?
— Но она сама говорила, что это больно.
— Это вначале больно, а потом хорошо… Интересно, кто стал Великим Быком на этот раз? Ну, разойдитесь же, тупицы! Хочется же его увидеть… Как ты думаешь, это Даго? Однажды он на меня так странно смотрел…
— Он мне не нравится, этот Даго.
Старшая взглянула на младшую с легким сожалением. Единственной одеждой обеих были льняные простыни, подвязанные веревками на талии и мало что скрывавшие. Младшая девочка еще сильнее забилась в угол, обхватив руками колени и тесно прижав их к едва оформившейся груди. Ее лицо было наполовину закрыто длинными черными волосами, но по тому, как вздрагивали ее плечики, Старшая догадалась, что она плачет. Бросив последний взгляд из-за холщовой занавески на происходящее в центре пещеры, она подошла к младшей и присела на корточки рядом с ней.
— Никто не может тебя заставить, ты же знаешь. Но если ты никого не выберешь, ты не станешь gatalis,[7] и тогда Матери придется тебя отослать. Понимаешь?
Младшая тряхнула головой и подняла глаза. Краска вокруг глаз размазалась, оставив черноватые потеки на скулах.
— Они тебя продадут, это будет еще хуже, — продолжала ее подружка, осторожно стирая следы краски. — Будешь работать в поле, под открытым небом, или где-нибудь на болотах… Будешь мерзнуть, голодать. Все время будешь грязной. И к тому же любой, кто пожелает, сможет переспать с тобой — уже не спрашивая, хочешь ты или нет…
Она вздохнула, чуть смочила слюной край простыни, в которую была закутана, и продолжила свое занятие.
— Помнишь секретные слова? — спросила она,
— Колдовские… — прошептала малышка.
— Это магия женщин…Uiro nasei es menio… Повторяй за мной.
Взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, они едва слышным шепотом произносили заклинание, которое сто раз повторяла им Мать.
— Uiro nasei es menio, olloncue medenti. Langom nathanom est… Uiro nasei es menio…
Снова и снова, с каждым разом все громче. Эти слова уже не имели никакого смысла — никто больше не говорил на древнем языке, и редко кто его понимал. Но Мать верила в силу этих неизменных слов, а девочки верили в могущество Матери. По крайней мере, младшая перестала плакать.
Они даже улыбнулись друг другу, как вдруг новый шквал громких воплей заставил их вздрогнуть. Но Старшая мгновенно пришла в себя. Затем наскоро стерла со щек подруги остатки краски, поправила ей волосы и выпрямилась — сердце у нее трепетало. Пещера снова наполнилась смехом, криками и пением.
— Поторопись… Они вот-вот придут.
Другая еще не успела подняться, как занавеска отлетела в сторону. Это была Мать, все еще в маске Бовинды. Ее запястья и лодыжки украшали широкие медные браслеты, талию стягивал кожаный пояс, к которому были прикреплены перья, костяные амулеты и продырявленные монетки. Выпиравший из-под него живот блестел от пота. Она тут же задернула за собой занавеску, но девочки успели различить собравшихся неподалеку претендентов, похожих на дикое стадо в своих звериных масках.
Уаба резким жестом сняла свою собственную маску, открыв побагровевшее лицо и слипшиеся от пота волосы.
— Год будет хорошим… Кернуннос оказался отличным любовником… и быстрым.
Несколько мгновений она смотрела на девочек с легкой улыбкой, потом распахнула им объятия и они, смеясь, прижались к ней.
— Быстрым, говоришь? — произнесла Старшая.
— Как раз настолько, чтобы вызвать у меня жажду-фыркнула Уаба, — Natha uimpi, curmi dа.[8] Дай мне пива, говорю.
Но младшая не шевелилась, продолжая прижиматься к потному телу Уабы, уткнувшись лицом ей в грудь, обхватив руками спину с налипшим на нее песком. Она больше не смеялась. Она дрожала.
— На первый раз выбери кого помоложе, — прошептала Уаба ей на ухо. — Не слишком сильного, не слишком красивого. Он будет так же бояться, как и ты, и все пройдет быстро… А потом, если хочешь, забирай Великого Быка. Вот это будет хорошо…
Она мягко отстранила девочку, чуть приподняла ее голову за подбородок и еще раз внимательно посмотрела на ее высокие скулы, зеленые глаза и черные: волосы, которые еще сильнее подчеркивали белизну кожи.
— Ты красивая… Гораздо красивее, чем я была в твои годы. Они будут по тебе с ума сходить. Ты будешь deva- богиня, о которой эти мужланы будут мечтать каждую ночь, заваливая своих баб…
Уаба поцеловала девочку, потом они отстранились Друг от друга Старшая в этот момент подала Матери кувшинчик со свежим пивом.
— Нужно идти, — сказала Уаба, осушив его в несколько глотков. — Не бойтесь, я тоже буду там.
— Я не боюсь, — заявила старшая девочка. Мало-помалу священная куртизанка отдышалась, и ее лицо снова стало таким же бледным, как обычно. Она улыбнулась, вылила остаток пива на разгоряченное тело, наскоро обтерлась простыней и протянула руку младшей.
— И помните: Langom nathanom esti…
Девочки удивленно переглянулись, и этот взгляд не ускользнул от Матери.
— Идемте, они нас ждут…
Движением подбородка она велела откинуть занавеску, и они вышли все втроем. Их тут же окутали волны жара, насыщенные удушливо-едкими запахами дыма, пота и пива. Толпа мужчин в масках медленно расступилась. Старшая шла между ними, горделиво выпрямившись, иногда касаясь чьего-то обнаженного торса и приветствуя кивками каждого, кто снял маску, чтобы быть узнанными. Так она миновала всех и наконец остановилась перед Кернунносом, голова которого была увенчана ветвистыми оленьими рогами. В свете факелов он и в самом деле походил на какого-то странного лесного зверя. На мгновение девочка обернулась к Уабе, которая едва заметно покачала головой. Потом она встретилась взглядом со своей младшей подружкой — такой маленькой и хрупкой, такой испуганной… Старшая резким, почти грубым жестом схватила Кернунноса за руку и увлекла его под навес. Проходя мимо Уабы и младшей девочки, она опустила глаза, чтобы не видеть их.
Остальные снова тесно сомкнулись вокруг Матери и младшей девочки. Чьи-то тела прижимались к ним, чьи-то руки их гладили. Давка все усиливалась, и вскоре малышка уже не видела Уабу — до нее донесся лишь низкий горловой смех Матери. Теперь вокруг нее были только мужчины — разгоряченные, возбужденные, они что-то бормотали ей на ухо, всхрапывая, будто хряки или жеребцы, — это сходство еще усилилось из-за масок и звериных шкур. И вдруг перед ней мелькнуло знакомое лицо — это был подросток из Ла Сельвы, ближайшего к их поселку городка. Его звали Акселлос. До этого дня они даже ни разу не разговаривай, но сейчас она вцепилась в него, как утопающий хватается за соломинку.
Некоторое время, пока они выбирались из толпы, их мотало во все стороны, словно лодку, попавшую в бурю. Их грубо хватали чьи-то руки, и они почти оглохли от громового смеха, оскорблений и Непристойных шуток, которые все выкрикивали им прямо в уши. Затем, когда они наконец оказались на некотором расстоянии от остальных, малышка осмелилась поднять голову. Акселлос крепко прижимал ее к себе, и его лицо светилось от идиотской гордости.
— Ты хорошо сделала, что выбрала меня, Geneta, — Акселлос ждал ответа. Но она лишь смотрела на нее, и он невольно смутился под этим пристальным взглядом ярко-зеленых глаз. Ему вдруг показалось, что девочка вообще его не видит. — Идем.
Он разжал руки, схватил ее за запястье и увлек за собой под навес. Ей пришлось почти бежать, чтобы успевать за ним, не рискуя оказаться с вывихнутой рукой. Она поискала глазами Мать, но не увидела ее. Все вокруг были словно охвачены повальным безумием. Большинство сбросили одежду и совокуплялись в животном исступлении прямо на полу. Тут же в беспорядке валялись растоптанные маски, опрокинутые кружки, разбитые кувшины. Те, кто еще стоял на ногах, пили, ели и танцевали как одержимые.
Когда они подошли к занавесу, подросток заколебался. Девочка мгновенно отшатнулась, наконец стряхнув с себя оцепенение, — она знала, что Кернуннос был там с ее подругой, и ей меньше всего хотелось их видеть — сплетенными, конвульсивно дергающимися, потными, стонущими… Пусть по крайней мере никто их не увидит.
— Вон туда, — проговорила она еле слышно. — Там будет хорошо…
Между холщовой занавеской и шероховатой каменной стеной пещеры была еще одна ниша, вход в которую был почти не заметен снаружи. Девочка мягко освободила руку из пальцев Акселлоса и легла на землю, не отрывая от него глаз. Подросток неуверенно опустился на колени и склонился над ней. Потом положил руку ей на бедро и сдвинул ткань, в которую она была закутана. Она закрыла глаза и слегка раздвинула бедра. Этого оказалось достаточно, чтобы его распалить. Он торопливо стянул штаны, потом рывком сдернул ткань, все еще закрывавшую живот девочки. И в тот же момент с громким воплем отпрянул. В полусумраке пещеры ему показалось, что он увидел змею, обвившуюся вокруг ее талии. Это был всего лишь пояс, на котором висели крошечные мешочки и магические амулеты, — такой же пояс, как у Бовинды, однако в самом деле сделанный из змеиной кожи, черной с зеленоватым отливом, слегка поблескивающей, а треугольная головка змеи покоилась как раз между ног девочки. Она даже не шелохнулась, продолжая пристально смотреть на него.
— Ты сумасшедшая! — злобно выкрикнул Акселлос и резко вскочил на ноги.
Затем, одновременно разъяренный, смущенный и испуганный, он рывком натянул штаны, плюнул на нее а бросился бежать.
Девочка долгое время лежала не шевелясь. Льняная ткань разметалась вокруг нее. Она конвульсивно вздрагивала всем телом, глаза ее были полны слез. Под водами пещеры по-прежнему стоял страшный шум. Сейчас они придут. Акселлос наверно уже все рассказал Матери. Теперь они ее выгонят. Или изнасилуют — все вместе. Инстинктивным жестом она стиснула кожаный мешочек, висевший на поясе. В нем лежало змеиное яйцо. Но даже этот амулет вряд ли защитит ее…
Она поднялась одним прыжком, подобрала с полу льняную простыню и со всех ног бросилась бежать по низкому сводчатому коридору пещеры. Ее слепили слезы и спадавшие на лицо волосы. Никто не обращал на нее внимания — все были слишком пьяны, даже Акселлос, судя по всему, утешился с кем-то еще и думать забыл о перепуганной девчонке — любая из собравшихся здесь женщин могла принадлежать ему. Она ничего об этом не знала и не хотела знать — сбивая босые ноги о камни и царапая руки об острые выступы, она наконец добралась до конца туннеля, где был единственный выход из пещеры, он же вход.
Порыв ледяного ветра заставил ее на мгновение остановиться. Она плотнее запахнула льняную ткань вокруг себя и побежала дальше, теперь уже не пытать сдержать слез и громко всхлипывая. Снаррки была непроглядная тьма. Завывал ветер, шел дождь со снегом. Девочка смогла пробежать лишь несколько туазов и без сил рухнула в снег. Пусть придут волки и съедят ее, пусть она замерзнет насмерть, пусть эта ночь поглотит ее навсегда и снег засыплет ее, словно деревянную колоду… Она обманула ожидания Матери и не соблазнила Акселлоса — должно быть, страх сделал ее уродливой…
— Смотрите-ка!
Девочка подняла голову. Над ней, как дерево, возвышался человек — казалось, его голова упирается прямо в небо. Он был в подбитом мехом плаще и держал в руке факел, потрескивавший при порывах ветра. Мужчина осторожно наклонился над ней и укрыл ее плащом.
— Пресвятая Дева, да она почти голая! Эй, подите сюда!
Сквозь пелену застывших слез она различила грубоватое, но улыбающееся лицо, заросшее черной бородой. Волосы у человека были чуть светлее бороды и коротко подстрижены. Он опирался на копье, а на поясе у него висел длинный кинжал. Солдат. Франк.
Потом он осторожно подхватил ее на руки, поднял — легко, как щенка, — и закутал в плащ. Тем временем приблизились и другие. Солдат был горячим, от него пахло потом. Девочка почти утонула в складках плаща — она чувствовала, что проваливается в бездну.
— Чего тут у тебя? — раздался чей-то хриплый голос. — Эй, смотрите, Арнульф нашел девчонку в снегу!
Голоса, смешки… Всего их было человек десять, столпившихся вокруг. Они были похожи на медведей-бородатые, в меховых плащах. Над ними поднимались густые клубы пара, вырывавшиеся изо рта и ноздрей. Их копья и топоры поблескивали в свете факелов. Но тут послышался чей-то резкий оклик, и все голоса одновременно стихли. Солдаты расступится и над ней склонилось новое лицо — на сей раз молодое, гладко выбритое, обрамленное складками капюшона. Девочка почувствовала, как руки новоприбывшего резко сдергивают плащ, в который франк ее укутал. Тут же ее кожа покрылась мурашками от ледяного ветра.
— Господи Боже, да она голая! И посмотрите на ее лицо — она накрашена! Это одна из тех шлюх! Должно быть, их вертеп где-то недалеко!
— Это вряд ли, мессир аббат, — серьезным тоном возразил Арнульф. — Она совсем девчонка… И к тому же она откуда-то убегала — вон ее следы в снегу…
Наступило молчание. Ледяная рука юного аббата запрокинула ей голову, его глаза пристально взглянули ей в лицо.
— Ты прав… Должно быть, этот несчастный ребенок убегал как раз из того притона, от кошмарных языческих оргий… Но по ее следам мы доберемся до них, и все, кто там есть, получат по заслугам!
Его пальцы разжались, на лице появилась почти блаженная улыбка. Он снова запахнул на девочке меховой плащ.
— Приготовьтесь, храбрецы! — закричал он, обернувшись к солдатам — Сейчас мы им покажем, как не уважать Господа Бога и монсеньора епископа!
Ответом было лишь недовольное ворчание, но тем не менее все направились вслед за аббатом в сторону пещеры, до которой было совсем недалеко.
— Эй, — окликнул он Арнульфа, — девчонку отведешь ко мне.

Это произошло несколькими годами раньше. Мне, должно быть, было тогда шесть или семь лет. Даже сегодня я все еще помню мрачное завывание ветра в кронах деревьев и запах прелой листвы после дождя… Мы ехали верхом на рабочей лошади, слишком большой для таких девчонок, как мы, и дрожали — больше от страха, чем от холода. Однако я верила, что мы сможем преодолеть этот страх и вместе с ним — искушение признаться друг другу, что боимся повернуть с полдороги и вернуться ни с чем. Это была безлунная ночь в канун зимнего солнцестояния — единственная в году, когда можно собирать змеиные яйца для амулетов… Знай, что, если собирать их в это время, соблюдая все необходимые обряды, змеиные яйца могут стать могущественными талисманами, способными заставить замолчать клеветников, а также снискать своему владельцу благосклонность владык. Во всяком случае, так говорила Мать…
Несколько дней назад, когда мы привели стадо свиней в лес, чтобы они поискали себе желудей, мы случайно наткнулись на гнездо гадюк — в тридцати шагах от огромного, одиноко росшего дуба — его можно увидеть, если ехать со стороны Ла Сельвы. Но среди ночи, при свете всего одного чадившего факела, все наши ориентиры полностью растворились в темноте.
Мы продвигались вперед лишь по воле лошади, как вдруг она начала фыркать и так сильно мотать головой вверх-вниз, что я свалилась на землю. Факел выпал у меня из руки, и в тот момент, когда я подбирала его, я как раз и увидела знакомый куст букса. Я осторожно подошла к нему и, подняв повыше факел, увидела неподалеку дуб — он выделялся среди гладких буков, чьи раскидистые кроны вздымались над оголенной поляной. Не дожидаясь своей подруги, я бросилась к нему и стала лихорадочно отсчитывать шаги, приподняв подол платья, чтобы не споткнуться. Тридцать шагов к востоку по прямой… Гнездо было здесь. В свете факела яйца, поблескивающие от дождя между грубыми замшелыми камнями, были похожи на речную гальку. Я не боялась — да и к тому же рядом не было ни одной змеи. Согласно ритуалу, нужно было схватить яйцо правой рукой, подбросить в воздух и поймать в полу плаща, не давая ему упасть на землю.
Укрепив факел среди веток ежевики, я протянула руку и схватила первое яйцо, потом второе. Они были влажные и чуть-чуть клейкие на ощупь. Мне пришлось подбрасывать и ловить их очень быстро, потому что от одного моего неловкого движения факел провалился глубже в заросли ежевики. И, прежде чем он с шипением погас, я успела заметить какое-то резкое движение, а потом разглядела на камнях отблеск чешуи.
Вот тогда я испугалась. Даже не знаю, как я смогла мгновенно вскочить и со всех ног броситься бежать к дубу, возле которого стояла лошадь. Мать предостерегала, что если змеи заметят нас, то будут преследовать и не остановятся, пока путь им не преградит вода. А здесь не было даже самого маленького ручейка… Глядя в темноту расширенными от страха глазами, то и дело спотыкаясь о корни, я слышала лишь ^лобное шипение гадюк за спиной. Мне казалось, что они плюются ядовитой слюной от ярости.
Мое платье цеплялось за кусты ежевики, ветки хлестали меня по лицу, но я продолжала бежать, завывая от страха и крепко прижимая к себе свою добычу. Но вдруг подол платья очень крепко за что-то зацепился, и я изо всех сил стала дергать его, пытаясь освободиться. И тогда я увидела их — они казались еще более черными, чем окружающий сумрак. Они приближались, медленно скользя по моим следам, и уже подползали к самым башмакам…Ивот одна из них обвилась вокруг моей нош… Я ничего не помню о том, что было дальше.

Глава 2. Туманный день

Ветер стих к утру. Ледяной сырой туман окутал все вокруг, заглушая звуки и не давая ничего увидеть дальше, чем на несколько туазов, — словно бы окружающий мир, как и жители поселка, недавно проснулся с похмелья и теперь пребывал в тупом оцепенении. Столпившись вокруг колодца, в центре Ла Сельвы, они жались друг к другу, словно овцы в гурте, склонив отяжелевшие головы и чувствуя ломоту во всем теле. Провести почти всю ночь на таком холоде было тяжким испытанием Самым пьяным удалось заснуть, остальные, некоторые полураздетые, тряслись и стучали зубами, лишь ненадолго впадая в дремоту. Рассвет окончательно пробудил их — жалкое отупевшее человеческое стадо, с желтовато-бледными лицами, налитыми кровью глазами, в пестрых лохмотьях — остатках тех причудливых нарядов животных, в которые они были облачены в ночь священного праздника. Окружавшие их стражники-франки топтались на месте, постукивая одной ногой о другую, — они тоже замерзли, несмотря на кожаные сапоги и подбитые мехом плащи. Большинство из них собрались вокруг костра, ничуть не беспокоясь о жалком сброде, захваченном ночью в пещере. Те, у кого хватило бы сил или решительности убежать, оставляли это намерение всякий раз, когда их глаза невольно косились в сторону двух неподвижных тел, укрытых холстиной, лежавших чуть поодаль. От холода и застывшей крови, бурые пятна которой во многих местах пропитали холстину, ткань полностью задубела. Там же лежал и третий, уже полумертвый, и слабо стонал. Только эти трое попытались сопротивляться…
Мало-помалу поселок пробуждался, и жители выходили поглазеть на необычное зрелище. Аббат Претекстат на это и рассчитывал — пусть насмешки и оскорбления послужат этим язычникам дополнительным наказанием, в придачу к холодной ночи, проведенной на улице. Пусть их родители, жены и дети увидят их такими — избитыми, дрожащими, жалкими в своих звериных шкурах, страдающими от похмелья, униженными. Он медленно, почти против воли, отодвинул кожаную штору, закрывавшую узкое окно в его комнате. Претекстат тут же вздрогнул от утреннего холода, несмотря на плащ, подбитый волчьим мехом Юный аббат поспешил раздуть огонь в камине и, выхватив оттуда горящую головню, зажег две сальные свечи, стоявшие на столе. Он тоже почти не спал этой ночью. Возбуждение, вызванное ночной охотой, оглушительный шум в пещере, в которую они ворвались, крики, удары кинжалов и гибель тех несчастных безумцев, которые осмелились напасть на франкских солдат-, и сам этот адский дебош, чад факелов, резкая вонь пота и пива, с порога ударившая ему в ноздри, отвратительное скопление голых тел, маски животных… Он сел за стол и начал писать проповедь, которую собирался произнести сегодня утром В тишине этой мрачной комнаты, предоставленной в его распоряжение сотником,[9] перо в руке аббата долго скребло по пергаменту до тех пор, пока его самого не сморила усталость. И в этот момент он вспомнил о ней. Послушался ли его тот солдат, Арнульф? Претекстат заглянул в смежную комнату. Девочка была там, спала в его постели.
Утром она по-прежнему оставалась там, и аббат долгое время смотрел на закрытую дверь. Воспоминание о ее обнаженном плече, вынырнувшем из складок плаща, не оставляло его всю ночь, накладываясь на другое, более смутное воспоминание о ее теле, которое он увидел позже, откинув с нее одеяло, в дрожащем свете факелов. Совсем юная девушка, слишком юная даже для того, чтобы стать куртизанкой… но тем не менее накрашенная точно так же, как все прочие женщины, участвовавшие в той ритуальной оргии… В конце концов она вполне могла быть одной из них. Такой же шлюхой. У этих варваров было принято выдавать замуж и более юных, чем она Да, она убегала оттуда, но у нее могли быть разные причины для бегства«. Претекстат встряхнулся, запахнул плащ и вернулся к листу пергамента У него еще будет время заняться ею…
Потом, выйдя в коридор, он окликнул одного из стражников, приказал ему оставаться на посту возле дверей своей комнаты и никого не впускать, а сам отправился вслед за сотником Жераром и его людьми. Те уже вышли за бревенчатый палисад, окружавший небольшую крепость, и направлялись к пленникам Издалека заметив аббата, командир франков остановился и приветствовал его небрежным кивком. Это был настоящий воин, гордящийся своей статью и силой, похожий на медведя грубыми чертами лица и развалистой походкой, который много лет с честью служил королю Хлотару в войнах против тюрингцев. Он был в два раза старше аббата (так что вполне годился ему в отцы) и почти в два раза массивнее. Его единственным оружием, как и у его подчиненных, был длинный кинжал, который они называли «скрамасакс», — с широким лезвием, скорее похожий на нож мясника, чем на меч.
— Ну что, аббат? — хрипло крикнул он. — Что будем делать с вашими пьянчугами?
Претекстат плотнее запахнул полы плаща Он одевался второпях, поэтому не надел ни шапочки, прикрывающей тонзуру, ни перчаток, и теперь этот проклятый туман пробирал его до костей. К тому же сапоги из слишком тонкой колеи явно не были предназначены для ходьбы по глубокому снегу…
— Мы их отпустим, — ответил он, наконец поравнявшись с сотником — Не думаю, что они когда-нибудь осмелятся взяться за старое… Ваши люди их как следует проучили вчера вечером.
Жерар на мгновение нахмурился, потом пожал плечами и взглянул на трупы, лежавшие поодаль:
— А, это… Да, мне же сказали вчера. Вот что бывает, когда эти деревенские дураки упьются пивом. Жаль, но что поделаешь. По крайней мере, у них достало храбрости… Я распоряжусь, чтобы их похоронили.
— Мессир, я не сомневаюсь. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы поговорить с остальными.
— Говорите, сколько хотите, аббат.
И сотник улыбнулся язвительной улыбкой. Аббат предпочел сделать вид, что не заметил ее так же, как и язвительных взглядов остальных. Он кивком поблагодарил Жерара и уже повернулся, когда тот удержал его за рукав.
— Когда вы закончите с ними, займемся этой ведьмой и ее плясуньями. Я велел собрать совет на холме.
Претекстат посмотрел в ту сторону, куда он указывал, но густой туман не позволял видеть дальше, чем на расстояние броска камня. Согласно обычаю салических франков, судилище должно было проходить на возвышении, чтобы каждый мог за ним наблюдать.
— Вы, конечно, будете в числе судей вместе с нами.
— Хорошо, — пробормотал аббат.
Он снова увидел, как глаза Жерара насмешливо блеснули, и это вызвало у него раздражение.
— Прикажите им встать, — резко произнес он, указывая подбородком на пленников, сидевших вокруг колодца — И пусть приведут всех остальных — женщин, стариков и детей, волей или неволей.
Франк поклонился, отдал несколько приказов подчиненным и пошел прочь, сопровождаемый остальными. Претекстат смотрел, как они удаляются, недовольный тем, что этот грубиян опередил его, раздраженный его бесцеремонным обращением, а больше всего тем, что, судя по всему, наболтал всем Арнульф о нем самом. Жерар наверняка знал о том, что девчонка сейчас в комнате священника, да и улыбочки остальных были почти оскорбительными.
Некоторое время он наблюдал за суетой деревенских жителей возле убогих хижин и за беспокойными движениями пленников, которые видели, как те собираются вокруг них. Затем, словно в порыве внезапного вдохновения, он широкими шагами приблизился к лежавшим в отдалении телам.
Умирающий уже прекратил стонать. Аббат опустился на колени рядом с ним и осторожно перевернул его на спину. Остекленевшие глаза, синие губы, бледная кожа… Без всякого сомнения, этот несчастный умер скорее от холода, чем от полученных ран. Сознавая, что все остальные в это время смотрят на него, Претекстат склонил голову и начал вполголоса читать заупокойную молитву о душе этой заблудшей овцы, умершей вдали от Господа. Затем он тяжело поднялся, неловким жестом перекрестил троих умерших и обернулся. Взгляды большинства пленников были прикованы к нему. Проходя мимо них, он невольно замедлил шаг.
— Бог мне свидетель, я сделал все, чтобы этого избежать, — пробормотал он, впрочем, достаточно громко, чтобы его могли расслышать.
Вернувшись к воротам крепости, он взглядом поискал Жерара и его людей. Франк наблюдал за ним издали, скрестив руки на груди и пренебрежительно покачивая головой. Аббат, остановившись, смотрел на крепость снизу вверх. Жерар был облечен властью графом, а тот — епископом, а стало быть, Богом, а власть Бога не ограничивалась никем и ничем.
Претекстат, в скверном расположении духа, с нетерпением ждал, пока все деревенские жители соберутся на холме. Захваченные накануне в пещере во время сатурналий были приведены на холм и бесцеремонно построены в ряд. Жалкие в своих растерзанных костюмах зверей, они стояли, опустив глаза, словно дети, застигнутые за какой-то провинностью, и от этого аббат слегка приободрился.
— Братья мои! — воскликнул он во весь голос, чтобы привлечь к себе внимание собравшихся. — Братья мои, сегодня печальный день, день холода и тумана… У нас трое умерших.
Он протянул руку, указывая на мертвые тела, но глаза его не отрывались от собрания, пока он не встретился взглядом с обезумевшей от горя и тревоги женщиной, крепко вцепившейся в руку мужчины, стоявшего рядом с ней. Один из троих убитых был ее сыном.
Претекстат смиренно склонил голову в знак сочувствия. Она тут же разразилась рыданиями, и, словно эхо, со всех сторон послышался плач других женщин.
— Братья мои, не вините в их гибели ни небеса, ни правосудие вашего господина, — заговорил он снова, набрав в легкие побольше воздуху, — но лишь недостаток веры, невежество, презрение к Господу нашему! Разве вы не знали о языческих обрядах, что творятся в той пещере, недалеко от селения Бальма? Но вы допустили, чтобы они шли навстречу своей погибели и погибели души, что еще страшнее, чем потеря жизни! Посмотрите на них!
И он в первый раз обернулся к цепочке пленников.
— Посмотрите, до чего доводит презрение к Господу! И ведь это люди, созданные по образу и подобию Божьему!
Он медленно отошел от них и приблизился к толпе.
— Я испытываю стыд при мысли о том, что монсеньер епископ узнает о том, что подобные ритуалы еще существуют в этом крае… Слушайте, братья мои, слушайте слово Августина!
Он вынул из кармана плаща пергамент, над которым корпел полночи, и поднял высоко над головой, чтобы все могли его увидеть. Слова, написанные на нем, имели священную ценность, как для франков, так и для галлов.
— Вот собственные слова святого епископа Августина: «И поелику я вижу здесь множество народу, собравшегося, чтобы отпраздновать Рождество, надлежит добавить: близятся январские календы. Милостью Божьей вы живете в христианском городе. Дане узрите вы здесь того, что ненавистно Господу: мерзких игрищ, непотребных развлечений. Слушайте меня! Вы христиане, приобщенные к телу Христову. Подумайте о том, кто вы есть и какой ценой заплачено за ваше спасение. И если говорить начистоту — ведомо ли вам, что есть ваши обряды? Я обращаюсь сейчас к тем, кто им привержен. Да не смутятся те, кому они ненавистны: я жду от них предостережений, воззваний, разоблачений. Слушайте меня, прошу вас! Слушайте меня — это моя просьба и одновременно ваш долг: да не склонится больше никто к языческим обрядам!».[10]
Претекстат опустил руку со свитком, взглянул на толпу и снова приблизился к людям по собственным следам в снегу.
— Это было написано почти два века назад. И что же изменилось? Ничего! Итак, говорю вам: покайтесь, ибо все вы виновны в глазах Господа!
Дыхание у него перехватило, и он замолчал, выдыхая клубы пара в морозный воздух. Туман понемногу рассеивался. Тоненький лучик солнца пробился сквозь облака. Аббат решил обратить это себе на пользу. Туман и сумрак рассеялись — теперь настало время просить у Бога прощения и света.
— Трое наших братьев мертвы, — повторил он уже тише, приближаясь к пленным. — Пусть эта жертва искупит вашу вину, и да не удалитесь вы отныне от Божественного света… Идите. Возвращайтесь к своим семьям.
На некоторое время пленники оцепенели от изумления, потом начали понемногу расходиться — вначале медленно и несмело, еще не веря в неожиданную милость этого напыщенного аббата; затем, видя, что он улыбается, а франкские солдаты не двигаются с места, они со всех ног бросились к своим, встречавшим их плачем или, наоборот, радостными возгласами.
Уаба и Старшая остались позади всех. Ступая по снегу босиком, прижавшиеся друг к другу и обе укрытые лишь одним шерстяным плащом, они были в числе последних. Однако аббат в сопровождении двух стражников преградил им дорогу:
— А вы останьтесь.

* * * * *

К полудню в городке воцарилась тишина. На улицах не было видно ни одной живой души, кроме франкских солдат. Все не покидали домов, даже те, кому было не в чем себя упрекнуть, словно бы новое внезапное вмешательство аббата или командира франков могло в одно мгновение нарушить это хрупкое спокойствие. Да и к тому же была зима — время, когда делать особо нечего. Прясть шерсть, чесать пеньку, задавать корм свиньям, чинить одежду — вот пожалуй и все. В другой день мужчины могли отправиться рыбачить на пруды близ Суассона, в шести лье отсюда, ставить силки или собирать хворост, но только не сегодня. Страх в сердцах местных жителей был все еще силен.
Суд на холме прошел очень быстро — никто не захотел ничего сказать в защиту Уабы и ее подопечной. Обеих приговорили к рабству. Претекстат, освободивший всех остальных, по сути, возложил весь груз вины на двух женщин. Наряду с этим он лишил Жерара возможности получить существенную прибыль в виде части выкупа,[11] но надеялся, что обе рабыни будут для него достаточной наградой.
Уаба и Старшая были обвинены в том, что навели чары на остальных и обманом завлекли их в пещеру сатурналий. По закону салических франков это считалось святотатством и могло быть прощено только за выкуп размером в две с половиной тысячи денье, шестьдесят два с половиной золотых су,[12] — это была огромная сумма, которую несчастные конечно же не могли заплатить. Дело было решено быстро. Чтобы еще усилить наказание, был послан военный отряд сжечь селение Бальма и завалить камнями вход в пещеру.
Спускаясь с холма, аббат чувствовал себя неуютно под взглядами Жерара и его подчиненных. Обе женщины, конечно, могли развлечь сотника, по крайней мере время зимы, но была и еще одна, самая младшая из всех — та, которую Арнульф отвел в комнату аббата по его собственному распоряжению… Претекстат ускорил шаги и, поскользнувшись, едва не упал в жидкую грязь, утратив тем самым некоторую часть своего достоинства, которое так старался поддерживать. До бревенчатого палисада, огораживающего небольшую крепость Жерара, аббат добрался почти бегом Он миновал стражников у ворот, опустив голову, и вошел в крепость, не сбавляя шагу. Лишь оказавшись в спасительном укрытии каменных стен, он остановился, чтобы перевести дыхание, и расстегнул плащ, отяжелевший от мокрого снега Здесь было хоть немного теплее, чем на улице, и от его одежды начал подниматься пар, а на полу образовалась грязноватая лужа Аббата бил озноб, и от холода и усталости он никак не мог собраться с мыслями. Недавний суд можно было, конечно, считать победой, как над языческими верованиями жителей убогой деревушки, так и над мирской властью — что наверняка обрадует епископа Но эта полуголая девчонка у него в комнате. Несомненно, это было ошибкой. Почему он не оставил ее ночевать в караульной, среди стражников? По крайней мере, тогда он мог бы спокойно выспаться в своей кровати и сейчас не чувствовал бы себя таким разбитым.
Он всполошил двух окоченевших женщин, дрожавших под одним тонким плащом на ветру, обдувавшем вершину холма со всех сторон. Они тоже были накрашены, как и девочка, и младшая из двух чем-то походила на нее. Должно быть, его первая интуитивная догадка была верной. Несмотря на свой возраст и кажущуюся невинность, это наверняка была meretrix,[13] шлюха из языческого лупанария,[14] творившая нечестивые обряды. Вот кого они спасли благодаря этому болвану Арнульфу! Battationes, saltationes out coratdas auf cantica diabolica…[15] Он медленно, почти против воли пошел по коридору. Стражник, которому он велел оставаться у дверей своей комнаты, был по-прежнему на посту. Девчонка наверняка еще спала.
— Благодарю, — пробормотал он, обращаясь к франку и пытаясь улыбнуться. — Можешь идти.
Стражник кивнул, пробормотал что-то — аббат даже не пытался разобрать его слов — и медленными шагами удалился в сумрак коридора Претекстат подождал еще немного и вошел в комнату.
Девочка была здесь. Завернувшись в холщовую простыню, с голыми ногами, она сидела перед очагом Увидев его, она вздрогнула.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • ХмурыйКот об авторе Алескандр Зайцев
    Как заметила, у автора проблемы с финалами своих произведений. Нет, они завершены, но скомканно, странно, дергано и "на отвали"

  • ХмурыйКот о книге: Алескандр Зайцев - Суррогат Героя. Том II [СИ]
    Если, читая первую, я думала: "Божечки, как все круто, именно этого я и ждала так долго!", то вторая уже.. ну такое. Вторая часть менее продумана, и над шлифовкой ее, думаю, затрачено гораздо меньше времени. Это видно

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Альтернатива. Точка отсчета [СИ]
    Цикл однозначно понравился.
    Я вообще неравнодушна к ЛитРПГ, «патамушта боевик и там никого в реале не убивают».

    Перед нами - довольно необычное ЛИТРпг в постапокалиптическом жанре, максимально приближенное к "Фоллауту". Как всегда, герой Красникова - боец-одиночка, проходящий игру своим собственным путем, и не вступающий в долговременные союзы. Такая концепция нравится мне значительно больше, чем унылые клоны Росгарда, не способные ни на что без поддержки сильного клана.
    Как всегда у Красникова - герой совершенно неожиданно получает фантастические ачивки, и столь же неожиданно огребает люлей, причем одно уравновешивает другое. И как всегда, герой достигает успеха совершенно не там. где планировал - это так же приближает игру к лучшим образцам жанра, лишая персонажа "унылой непобедимости".
    Ну и отдельное спасибо автору за очень оригинальную концовку второго тома.

    В общем, книги Красникова стали для меня свежей струёй в довольно закомплексованной и шаблонной современной литературе. Они ценны не столько своей читабельностью, сколько тем, что автор не боится экспериментировать, и решительно осваивает новые горизонты.

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Точка кипения
    Цикл однозначно понравился.
    Я вообще неравнодушна к ЛитРПГ, «патамушта боевик и там никого в реале не убивают».

    Перед нами - довольно необычное ЛИТРпг в постапокалиптическом жанре, максимально приближенное к "Фоллауту". Как всегда, герой Красникова - боец-одиночка, проходящий игру своим собственным путем, и не вступающий в долговременные союзы. Такая концепция нравится мне значительно больше, чем унылые клоны Росгарда, не способные ни на что без поддержки сильного клана.
    Как всегда у Красникова - герой совершенно неожиданно получает фантастические ачивки, и столь же неожиданно огребает люлей, причем одно уравновешивает другое. И как всегда, герой достигает успеха совершенно не там. где планировал - это так же приближает игру к лучшим образцам жанра, лишая персонажа "унылой непобедимости".
    Ну и отдельное спасибо автору за очень оригинальную концовку второго тома.

    В общем, книги Красникова стали для меня свежей струёй в довольно закомплексованной и шаблонной современной литературе. Они ценны не столько своей читабельностью, сколько тем, что автор не боится экспериментировать, и решительно осваивает новые горизонты.

  • Фета о книге: Екатерина Васина - Бунтарка. (Не)правильная любовь
    Замечательная и захватывающая история. Интересный подход автора к данному союзу, видение и предоставление нам его. К сожалению у нас менталитет в стране не приемлет подобного, это как в "СССР секса нет", видимо все от туда. Я считаю лишь бы им это нравилось, обоюдно и не нарушало закон. Интересная героиня с не легким детством, тонко прописаны метания Кристины. Яркие мужчины типичные мачо со своими тараканами и змеями)). Немного не хватило развернутый концовки, т.е. именно диалогов и действий. А в целом книга великолепна, легкая не смотря на тяжелые ситуации в жизни героев. Огромное спасибо автор, вдохновения вам!!!

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2018г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.