Библиотека java книг - на главную
Авторов: 37945
Книг: 96526
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Ученица Холмса»

    
размер шрифта:AAA

Лори Р. Кинг
Ученица Холмса

«The Beekeeper's Apprentice» 1994, перевод И. Холикова

Предисловие редактора

Первым делом спешу уверить читателя, что не имею никакого отношения к книге, которую вы держите в руках. Да, я пишу романы, но даже воспаленное воображение писателя-романиста имеет свои границы, мое же исчерпало себя задолго до того, как откуда-то появилась идея рассказать о Шерлоке Холмсе, взявшем себе в ученики бойкую на язык пятнадцатилетнюю полуамериканку, рьяную феминистку. И вот я думаю: если даже Конан Дойль не удержался от того, чтобы скинуть Холмса в пропасть со скалы, то уж, конечно, юная смышленая девица с ходу размозжила бы голову великому детективу.
Однако это не объясняет, как эта история стала достоянием печати.
Все началось несколько лет назад, когда подъехавший к моему дому почтальон привез не семена овощей, которые я заказывала, а очень большую, сплошь обклеенную упаковочной лентой, картонную коробку, вес которой достигал максимально разрешенного для пересылки по почте. После бесполезных расспросов проверив адрес на коробке, который оказался действительно моим, я вздохнула и поплелась на кухню за ножом, чтобы разрезать плотную липкую ленту. Покончив с лентой, принялась кромсать плотную упаковку, по щиколотку погружаясь в клочки картона. Надо сказать, мой нож оказался здесь не самым подходящим инструментом.
Внутри я обнаружила сундук – большой, тяжелый, старомодный металлический сундук, весь в наклейках разных отелей. Кто-то предусмотрительно обрывком липкой ленты прикрепил к нему сбоку ключ. Я вставила ключ и повернула его, чувствуя то, что, вероятно, ощущала Алиса, держа в руках бутылочку с надписью «Выпей меня». Пока я стояла, глядя на беспорядочно рассованное содержимое, к моему любопытству начала примешиваться тревога. Я отдернула руку и отошла от сундука; мысли о маньяках и безумцах пронеслись в моей голове подобно газетным заголовкам. Я спустилась с крыльца и обошла вокруг дома, всерьез собираясь вызвать полицию, но, вернувшись в дом через заднюю дверь, решила сначала сварить себе кофе. С чашкой в руке я подошла к окну, чтобы взглянуть на странный предмет еще раз. Сверху видны были побитый металл сундука и великолепный пурпурный бархат, который выстилал его; я наблюдала, как на него забрался кот и, пригревшись на солнышке, уснул. Мои опасения, связанные с подложенным взрывным устройством, тут же рассеялись, и через несколько секунд я уже стояла на коленях рядом с сундуком. Спихнув кота, я принялась изучать содержимое сундука.
Оно было весьма странным. Не столько сами вещи, сколько их сочетание, в котором не было никакого смысла: шитый бисером и украшенный каймою бархатный плащ, мужской купальный халат, расшитая кашемировая шаль удивительно тонкой работы, треснувшая лупа, два кусочка цветного стекла, которые могли быть только парой необычайно толстых и ужасно неудобных контактных линз, длинный кусок ткани, который, как впоследствии определил один из моих друзей, был раскрученным тюрбаном, восхитительное изумрудное ожерелье, которое я поспешно отнесла в дом, чтобы затолкать подальше под подушку, пустой спичечный коробок, мужская, с изумрудом, булавка для галстука, палочка для еды из слоновой кости, английский железнодорожный справочник с расписанием движения поездов на 1923 год, три странных камешка, толстый болт с проржавевшей гайкой, маленькая деревянная шкатулка, украшенная резьбой и инкрустацией, изображающими пальмы и тропических животных, «Новый завет» в потертом от частого употребления белом кожаном переплете с красными буквицами и золотым обрезом, монокль на ленте черного шелка, коробка с газетными вырезками, многие из которых содержали информацию о различных преступлениях, и масса других мелких вещичек, которые были в беспорядке напиханы в сундук.
А на самом его дне лежала рукопись, листы которой были прошнурованы узкой красной лентой и скреплены в месте узла восковой печатью с буквой Р.
За пару недель я прочитала ее в надежде разобраться, кто же все-таки прислал мне все это, но чтение ничего не дало, хотя истории, изложенные в рукописи, были интересными и даже захватывающими.
Я попыталась выяснить мучивший меня вопрос через почтовую контору, но в отделе доставки мне сказали лишь то, что некий молодой человек принес эту посылку и заплатил за ее доставку наличными.
Недоумевая, я уложила плащ, халат и бумаги обратно в сундук и задвинула его в шкаф (изумруды я отправила на хранение в банковский сейф).
С тех пор, месяц за месяцем, прошло несколько лет, пока однажды пасмурным днем, подобным целой веренице таких же серых дней, когда ничего не выходило из-под моего пера, а безденежье принимало угрожающие размеры, я с неожиданной завистью, вспомнила легкость стиля и несомненный дар рассказчика, которыми обладал автор той рукописи, что покоилась в глубине моего шкафа.
Я вытащила сундук, извлекла из него кипы бумаг и отправилась перечитывать их в кабинет; затем, подгоняемая отчаянием, равно как и необходимостью ремонта прохудившейся крыши, напоминавшей о себе течью в потолке, я принялась переписывать послание неизвестного автора. Сгорая от стыда, я послала рукопись моему издателю, но когда та позвонила мне через несколько дней и осторожно заметила, что это не похоже на другие мои труды, я ее прервала, во всем созналась, попросила вернуть мне рукопись почтой, уселась за стол и вновь уставилась в чистый лист бумаги.
На следующий день она позвонила опять, сказала, что проконсультировалась с юристом фирмы, что истории действительно ей понравились, хотя надо бы взглянуть на оригинал, и что она с удовольствием опубликовала бы ее, если бы я согласилась отказаться от своих прав на тот случай, если объявится настоящий автор.
Долго выбирать между гордостью и ремонтом крыши не пришлось. Само собой, я ради самоуважения подчеркнула, что мои права на эту рукопись весьма относительны.
Не знаю, какова во всем этом доля правды, но не могу отделаться от ощущения, что это не выдумка, как бы абсурдно это ни звучало. Все же я скорее предпочту продать рукопись (даже и отказавшись от авторских прав), нежели лишиться прекрасного изумрудного ожерелья, которое я, наверное, никогда не надену.
Далее читателю предлагается – практически в первозданном виде, так, как написал ее автор, первая из присланных мне историй. Все, что я сделала, это лишь поправила отвратительное правописание и сгладила неровности стиля. Собственно, я даже не знаю, что еще сказать. Я смею только надеяться, что публикация произведения, названного автором «На отречение королевы» (такое нескладное название – она явно не новеллист!), приведет не к судебной тяжбе, а хоть к каким-то ответам на мучащие меня вопросы. И если кто-нибудь из вас знает, кто такая Мэри Рассел, дайте мне знать, пожалуйста. Я умираю от любопытства.
Лори Р. Кинг

* * *

В результате небольшого расследования, которое я провела в библиотеке Калифорнийского университета, я выяснила, откуда были взяты цитаты, которыми автор начинает каждую главу: из философского трактата по пчеловодству 1901 года, принадлежащего перу Мориса Метерлинка, под названием «Жизнь пчелы».

Вступление: от автора

Пожилой философ, выйдя в отставку, уединился в этом месте...
Здесь он, утомленный людской назойливостью, нашел себе убежище...
Дорогой читатель!
С годами я стала понимать, что взросление не всегда желанно. Не спорю, в физическом плане в этом есть определенные прелести, но что меня раздражает больше всего, так это то, что прошлое, столь реальное для меня, в глазах окружающих погружалось в туман истории. События Первой мировой войны искажались в самодеятельных душевных песнях и приукрашенных образах, порой очень впечатляющих, но далеких от действительности; смерть на войне представлялась бескровной. Двадцатые годы превратились в глазах людей в карикатуру; одежда, которую мы носили, висит теперь в музеях, а те, кто еще помнят начало этого сумасшедшего века, начали потихоньку уходить. С нами уйдут и наши воспоминания.
Не знаю, когда я впервые осознала, что Шерлок Холмс из плоти и крови. Холмс, которого я так хорошо знала, был для всех остальных лишь плодом воображения некоего доктора. Но меня это по-настоящему захватило, и появилось ощущение, будто я тоже, заразившись Холмсом, участвую в процессе превращения реального события в факт литературы. Мое чувство юмора быстро вывело меня из этого состояния, но ощущение было весьма специфическим.
Теперь процесс этот давно завершен: истории Уотсона об этом человеке, которого мы оба знали, стали жить собственной жизнью, а живой Холмс стал полулегендой. Литературным персонажем.
С одной стороны, это забавно. Теперь многие авторы пишут романы о Шерлоке Холмсе, помещают его в необычайные ситуации, заставляют произносить немыслимые фразы, тем самым усугубляя легенду.
Я не удивлюсь, если мои собственные воспоминания будут расценены с той же позиции. Действительно забавно.
Как бы там ни было, но я должна заявить, что на этих страницах изложена история моего сотрудничества с Холмсом с самого начала. Читатель, ранее не знакомый с привычками и характером этого человека, может не заметить некоторых несоответствий известной версии. Те же, кто успел проглотить все тома сочинений Конан Дойля, смогут обнаружить у меня целый ряд мест, в которых очевидны отличия от рассказов доктора Уотсона, и подумают, что речь идет о каком-то другом, «ненастоящем» Шерлоке Холмсе.
Единственное, что я могу ответить на это, так это то, что они совершенно правы. Холмс, которого встретила я, отличался от детектива, жившего на Бейкер-стрит, 221-6. Он был уже в возрасте и недавно отошел от дел. Кроме того, все вокруг изменилось: мир был уже не таким, как во времена королевы Виктории, автомобили и электричество заменили кебы и газовые фонари, телефоны вмешались в жизнь даже сельских жителей, а ужасы на военных фронтах подтачивали здоровье каждой втянутой в орбиту войны нации.
Однако думаю, что даже если бы мир не изменился и я встретила бы Холмса в его молодые годы, все равно его портрет, написанный мною, разительно отличался бы от нарисованного Уотсоном. Уотсон всегда чрезвычайно высоко оценивал своего друга, исходя при этом из того, что сам считал себя ниже и всегда испытывал влияние Холмса. Не поймите меня превратно – я очень уважаю доктора Уотсона, но он всегда был таким наивным и порой не замечал очевидных вещей, несмотря на свои благоразумие и человечность. Я же явилась в этот мир бунтаркой, уже в три года вертела как хотела моей невозмутимой няней-шотландкой и растеряла наивность и благоразумие, которые, возможно, у меня были, уже к подростковому возрасту.
Мне потребовалось много времени, чтобы обрести их вновь.
Мы с Холмсом подходили друг другу. Его опыт, конечно, не шел ни в какое сравнение с моим, но его наблюдательность никогда не превышала моей так, как это было с доктором Уотсоном. Мои глаза и ум функционировали по той же самой модели. Мы действовали на одной территории. Так что я вполне допускаю, что мой Холмс не тот, что Холмс Уотсона. Мой ракурс, моя кисть, мое использование красок и теней резко отличаются от его. Предмет всегда один, только глаза и руки художника изменяют его по собственному усмотрению.
М.Р.Х.

Книга первая
Ученичество
Ученица пчеловода

Глава 1
Два оборванца

Когда мы обнаруживаем признаки мощного интеллекта в ком-то другом, это производит на нас такое впечатление, какое произвел на Робинзона Крузо отпечаток человеческой ноги, увиденный им на песчаном пляже его острова.
Мне было пятнадцать, когда я впервые встретила Шерлока Холмса. Уткнувшись носом в книгу, я прогуливалась по Суссекским холмам и едва не сбила его с ног. В свое оправдание могу сказать, что это была интереснейшая книга, а кроме того, было очень трудно наткнуться на кого-то, вообще встретить другого человека в этом безлюдном уголке земли в этом военном 1915 году. За семь недель, что я блуждала с книгой в руках среди овец, которые сами уходили с моего пути, и между зарослями терновника, которые я, в результате довольно болезненного опыта, научилась инстинктивно избегать, мне не доводилось ни разу налетать на человека.
Было начало апреля, стоял прохладный солнечный день. Автором книги, что я читала, был Вергилий. Я улизнула из тихого фермерского домика на рассвете, избрав довольно необычное для себя направление – на юго-восток, к морю, где и провела не один час, сражаясь с латинскими глаголами, при этом немыслимым образом преодолевая каменные преграды и огибая изгороди; я, наверное, не заметила бы и моря, если бы, споткнувшись о гальку, не ступила ногой в воду.
Именно в этот момент я почувствовала, что кроме меня во всей Вселенной все-таки есть еще кто-то, и сейчас этот кто-то, не далее чем в четырех футах от меня, кашлянул, прочищая горло. Книга выпала у меня из рук; с бьющимся сердцем, собрав все свое достоинство, я поверх очков уставилась на фигуру, сгорбившуюся у моих ног. Это был худой, седеющий мужчина лет пятидесяти в суконной кепке, допотопном твидовом пальто и довольно приличных туфлях. Позади него на земле лежал потрепанный армейский рюкзак. Должно быть, это был бродяга, оставивший остальные свои пожитки за кустами, или просто чудак, но явно не пастух.
Мужчина ничего не сказал, он просто с иронией смотрел на меня. Я подняла книгу и смахнула с нее пыль.
– Ну и что вы тут делаете? Лежите в засаде, подстерегая кого-то? – спросила я.
В ответ на это он приподнял бровь, улыбнулся снисходительной и в то же время раздражающей улыбкой и открыл рот, чтобы заговорить с той манерной медлительностью речи, что так отличает хорошо образованного английского джентльмена из высших слоев общества.
– Думаю, про меня с трудом можно сказать «лежу в засаде», – заметил он, – поскольку я открыто сижу здесь на берегу и занимаюсь своим делом. И, конечно же, я не мог предположить, что на меня будет совершено столь решительное нападение.
Скажи он что-нибудь другое или хотя бы в ином тоне, я бы просто извинилась и ушла, и тогда жизнь моя сложилась бы по-другому. Но он, сам того не подозревая, задел какие-то чувствительные струны моей души. Как я уже говорила, в то утро я покинула дом с первыми лучами солнца, чтобы избежать встречи с тетей. Причиной столь раннего моего ухода была ссора, за день до того вспыхнувшая между нами. Поводом же к ней послужил тот факт, что за три месяца моего пребывания в ее доме я успела второй раз вырасти из туфель. Небольшого роста, опрятная, ворчливая, остроумная и находчивая женщина, моя тетя гордилась своими миниатюрными руками и ногами. Она постоянно заставляла меня чувствовать себя неуклюжей, нескладной и к тому же готовой моментально обидеться, когда речь шла о моем росте и, соответственно, о размере ноги. В довершение всего она в качестве аргумента в этих бесконечных перепалках со мной привлекла и финансовую проблему и, понятно, вышла победителем.
Невинные слова незнакомца и далеко не невинный тон подействовали на меня как красная тряпка на быка. Расправив плечи и вздернув подбородок, я приготовилась дать достойный отпор. Я понятия не имела, где очутилась и кем был этот человек, мне было наплевать, находилась ли я на его земле или он на моей, был ли он опасным душевнобольным, беглым каторжником или лордом. Я была в ярости.
– Вы не ответили на мой вопрос, сэр, – напомнила я.
Не обратив никакого внимания на мое возбуждение, незнакомец заставил меня предположить, что он, в общем-то, ничего и не заметил.
– Вы имеете в виду, что я тут делаю?
– Именно так.
– Я наблюдаю за пчелами, – сказал он и, отвернувшись, продолжал созерцать склон холма.
Ничто в этих словах не выдавало признаков безумия. Тем не менее, сунув книгу в карман и усевшись на землю на безопасном от него расстоянии, я продолжала настороженно за ним наблюдать.
Вдруг я заметила какое-то движение в цветах. Это действительно были пчелы, неутомимо собирающие пыльцу, перелетающие от одного цветка к другому. Я разглядывала их, не находя ничего заслуживающего внимания, как вдруг заметила только что прилетевших, странно отмеченных особей. С виду это были обыкновенные пчелы, но с маленькой отметиной на спинке. Любопытно, что же он наблюдал? Я взглянула на чудака, который сосредоточенно уставился куда-то в пространство, и, сгорая от любопытства, повнимательнее посмотрела на пчел. И быстро пришла к выводу, что пятна на спинках у пчел вовсе не были естественными, это была краска. Затем я увидела одну пчелу с немного смещенной отметиной и еще одну, на спинке у которой было не только красное, но и синее пятнышко. Пока я наблюдала за всем происходящим, еще две пчелы, на этот раз с красными отметинами, улетели в северо-западном направлении. Я внимательно следила за красно-синей пчелой, пока та не набрала вдоволь пыльцы и не улетела на северо-восток.
Немного подумав, я встала и, распугивая овец и ягнят, поднялась по склону холма. Взглянув оттуда на деревню и реку, я сразу определила свое местонахождение. Мой дом был почти в двух милях отсюда. Я уныло покачала головой и, подумав о странном человеке и его пчелах с красными и синими отметинами, вернулась, чтобы с ним попрощаться. Он не поднял глаз, и я сказала ему:
– Мне кажется, что для нового улья вам лучше выбрать пчел с синими отметинами. Те, которых вы пометили только красными, похоже, из сада мистера Уорнера, синие же живут намного дальше и, скорее всего, они дикие.
Я достала книгу из кармана и, взглянув на незнакомца, собралась пожелать ему всего хорошего, но заметила на его лице такое выражение, что невольно онемела, слова будто застряли у меня в горле. Он стоял с открытым ртом, немного похожий на вытащенную из воды рыбу, и глазел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Он медленно поднялся, при этом все же закрыв рот, но взгляд его оставался прежним.
– Что вы сказали?
– Прошу прощения, вы что, плохо слышите? – На этот раз я немного повысила голос и повторила: – Для нового улья вам придется выбрать пчел с синими пятнами, потому как те, что с красными, наверняка принадлежат мистеру Уорнеру.
– Я не туг на ухо, просто не сразу сообразил, о чем вы. Скажите, а как вы узнали о моих намерениях?
– Мне кажется, это очевидно, – сказала я бесстрастно, хотя даже тогда знала, что подобные вещи не кажутся очевидными большинству людей. – Об этом свидетельствуют пятна краски на ваших пальцах и носовом платке. Единственной причиной для того, чтобы метить пчел, на мой взгляд, является желание выяснить, где находится их улей. Итак, вас интересуют либо сами пчелы, либо их мед, но сейчас не время собирать мед: три месяца назад были сильные заморозки, которые погубили многие ульи. Поэтому полагаю, вы выслеживаете этих пчел для того, чтобы устроить собственный улей.
В выражении его лица не было больше ничего рыбьего. Скорее он напоминал теперь хищного орла, который с высоты своего полета холодно-пренебрежительно смотрит на жалкие создания, копошащиеся внизу.
– Бог ты мой, – насмешливо произнес незнакомец, – оно еще и мыслит.
Мой недавний гнев постепенно утих, пока я наблюдала за пчелами, но после такого оскорбления вспыхнул с новой силой. Чего добивался этот тощий, высокий, возмутительный человек от меня, юной и безобидной незнакомки?
– Более того, оно полагает, что пожилым людям следовало бы иметь манеры получше, – набросилась я на него и вдруг вспомнила сплетни, которые слышала, и книгу, которую читала во время долгой болезни, узнала его и ужаснулась. Я всегда считала, что большая часть историй доктора Уотсона является плодом больного воображения сего джентльмена. При этом меня раздражало, что читателя он считал таким же недалеким тугодумом, как он сам. Но как бы там ни было, за всей этой литературной поделкой стояла фигура настоящего гения, одного из величайших умов своего поколения, человека-легенды.
Я пришла в ужас: мне довелось увидеть такого замечательного человека, и я еще его оскорбляла и мешала ему сосредоточиться, подобно Моське, лающей на слона. Я была готова провалиться сквозь землю.
К моему удивлению и испугу, он только насмешливо улыбнулся и наклонился, чтобы поднять свой рюкзак, внутри которого позвякивали баночки с краской. Шерлок Холмс выпрямился, поглубже натянул свою старомодную кепку на седеющие волосы и посмотрел на меня усталыми глазами.
– Молодой человек, я...
«Молодой человек!» Это было уже слишком. Ярость вновь вспыхнула во мне с новой силой. И пусть я не была слишком чувствительной, пусть оделась в мужскую одежду, но все равно это было слишком. К черту страх! К черту «легенду»!
– Молодой человек?! – повторила я. – Чертовски здорово, что вы ушли на покой, если это все, что осталось от ума величайшего детектива! – С этими словами я сорвала свою кепку, и длинные светлые косы упали мне на плечи.
На его лице можно было прочесть целую гамму эмоций (отличная награда за мою победу): простое удивление сменилось унылым признанием поражения. Он удивил меня: лицо его расслабилось, тонкие губы дрогнули, вокруг серых глаз сетью собрались легкие морщинки, и наконец, закинув голову назад, он разразился восторженным смехом. Так я впервые услышала, как смеется Шерлок Холмс. И хотя это было далеко не в последний раз, я никогда не переставала удивляться, как этот аскет с гордым лицом разразился тогда таким обезоруживающим смехом. Всегда хотя бы малая доля его смеха относилась к нему самому, и этот раз не был исключением. Я сдалась.
Достав платок, торчащий из кармана пальто, он вытер глаза. Небольшое пятнышко синей краски появилось на его переносице. А потом он взглянул на меня так, будто видел впервые. Спустя минуту, махнув рукой в сторону цветов, он спросил:
– Вы знаете что-нибудь о пчелах?
– Совсем немного, – призналась я.
– Но вы интересуетесь ими? – предположил он.
– Нет.
На этот раз обе его брови поднялись вверх.
– Почему же так категорично?
– Насколько я знаю, эти неразумные существа всего лишь инструмент для появления плода на дереве. Рабочие пчелы трудятся неустанно, трутни делают... в общем-то, делают они немного. Матки же обречены до конца своих дней плодить новых особей на благо улья. А что происходит, когда появляется еще одна матка? Ее заставляют драться с другими матками до смерти, тоже на благо улья. Пчелы – великие труженицы, это так, но производит каждая пчела за всю свою жизнь даже меньше простой десертной ложки меда. Каждый улей мирится с тем, что регулярно сотни тысяч часов кропотливой работы идут насмарку, мед похищается людьми только для того, чтобы намазать им тост, воск уходит на свечи. И нет того, чтобы объявить войну или устроить забастовку, как это сделала бы любая мыслящая и уважающая себя раса. Мне кажется, у людей с пчелами много общего.
Пока я говорила, Холмс присел на корточки, наблюдая за пчелой с синим пятном. Когда я замолчала, он ничего не сказал, лишь протянул свой тонкий длинный палец и нежно коснулся мохнатого тельца, ничуть его не беспокоя. На несколько минут воцарилась тишина, и так продолжалось до тех пор, пока нагруженная пыльцой пчела не улетела на северо-восток. Он проводил ее взглядом и почти про себя пробормотал:
– Да, очень похоже на гомо сапиенс. Наверное, поэтому они так меня интересуют.
– Интересно, насколько «сапиенс» вы находите большинство «гомо»? – теперь я была на знакомой почве, на почве разума и логики, моя любимая почва, на которую я не ступала много месяцев. К моему удовольствию, он ответил:
– "Гомо" вообще или только мужчин? – спросил он с подчеркнутой серьезностью, заставившей меня подумать, не смеется ли он надо мной.
– О нет. Я феминистка, но не мужененавистница. Вы, сэр, в общем-то, больше похожи на мизантропа. Но как бы там ни было, в отличие от вас, я считаю женскую половину расы намного более разумной.
Он опять рассмеялся, более сдержанно на этот раз, и я поймала себя на том, что теперь уже сама пытаюсь спровоцировать его.
– Молодая леди, – произнес он с легкой иронией, делая ударение на втором слове, – вы дважды рассмешили меня за один день, это больше, чем удавалось кому бы то ни было за такой же промежуток времени. Я не могу предложить вам взамен столь много юмора, но если вас не затруднит дойти со мной до моего дома, я, пожалуй, угощу вас хоть чашкой чая.
– Было бы очень приятно, мистер Холмс.
– Ах, у вас неоспоримое передо мной преимущество. Вы определенно знаете мое имя, и к тому же здесь некому меня представить.
Высокопарность его речи была забавна, учитывая, что оба мы выглядели сущими оборванцами.
– Меня зовут Мэри Рассел. – Я протянула руку, которую он взял в свою тонкую, сухую ладонь. Мы обменялись рукопожатием, будто скрепляя мирный договор.
– Мэри, – произнес он на ирландский манер, растягивая первый слог, – подходящее ортодоксальное имя для такой смиренной девушки, как вы.
– Я думаю, меня так назвали в честь Магдалины, а не Пресвятой Девы.
– Ах, тогда все понятно. Ну что ж, пойдемте, мисс Рассел? Моя хозяйка наверняка найдет, что поставить на стол.
Это была чудесная прогулка, почти четыре мили по холмам. Мы коснулись множества тем, которые легко нанизывались на общую нить пчеловодства. Холмс увлеченно жестикулировал, сравнивая разведение пчел с теорией Макиавелли о государстве, и коровы, фыркая, разбегались в стороны.
Он остановился посреди ручья, чтобы проиллюстрировать свою теорию, сопоставляя процесс роения пчел с экономическими корнями войны, приводя в качестве примеров германское вторжение во Францию и «нутряной» патриотизм англичан. Он достиг высот ораторского искусства на вершине холма и стремительно спустился по другой его стороне, напоминая большую птицу, собирающуюся взлететь.
Остановившись, он обернулся и, увидев, что я за ним не поспеваю как в прямом, так и в переносном смысле, умерил свой пыл. Чувствовалось, что у него обширные познания в этой области, более того, выяснилось, что он даже написал книгу под названием «Практическое руководство по пчеловодству». Он с гордостью заявил, что принята она была хорошо (и это говорил человек, который, как я помнила, некогда отказался от рыцарского звания, пожалованного ему покойной королевой); в книге описывались эксперименты, проделанные над одним ульем, названным Королевской Резиденцией, – этим и объясняется ее провокационный подзаголовок – «С некоторыми наблюдениями за отречением королевы».
Мы шли, Холмс говорил, и под действием солнца и успокаивающего, хотя местами и непонятного монолога я ощущала, как что-то тяжелое и давящее где-то внутри меня понемногу отступает и интерес к жизни, который, как я думала, навсегда потерян, начал все более ощутимо давать о себе знать. Когда мы подошли к его дому, мы были уже закадычными друзьями.
Стало заявлять о себе и нечто другое, причем с увеличивающейся настойчивостью, – за последние месяцы я привыкла не обращать внимания на голод, но здоровому молодому организму после долгого дня на свежем воздухе, после всего лишь одного бутерброда на завтрак трудно сконцентрироваться на какой-нибудь другой мысли, кроме как о еде. Я надеялась, что «чашка чая» будет поосновательней, и размышляла, как бы подкинуть подобную идею на тот случай, если она не будет осуществлена сразу. Когда хозяйка появилась в дверях, я на время забыла о своих волнениях. Это была та самая многострадальная миссис Хадсон. Миссис Хадсон, которую я всегда недооценивала, читая все эти истории доктора Уотсона. Вот вам еще один пример человеческой тупости – неспособность признать камень действительно драгоценным до тех пор, пока его не поместят в золотую оправу.
Дорогая миссис Хадсон! Она стала для меня впоследствии замечательным другом. В ту же первую встречу она была, как всегда, невозмутима. И сразу заметила то, чего не заметил ее работодатель, – что я была жутко голодна, – и захлопотала над своими припасами, дабы удовлетворить мой ненасытный аппетит. Мистер Холмс запротестовал, когда на столе стали одна за другой появляться тарелки с хлебом, сыром, разными закусками и пирожками, но замолчал, увидев, как я со всем этим справилась. Я была благодарна ему за то, что он, в отличие от тети, не смущал меня комментариями по поводу моего аппетита, а наоборот, пытался поддержать меня, сделав вид, что тоже ест. Когда я откинулась на спинку стула с третьей чашкой чая, то почувствовала себя впервые за много недель вполне удовлетворенной. Миссис Хадсон убрала со стола.
– Большое спасибо, мадам, – сказала я.
– Я рада, что вам понравилось, – ответила она, не глядя на мистера Холмса, – мне не приходится слишком уж заботиться о еде, разве только доктор Уотсон приедет. Он, – кивнула она в сторону человека, сидевшего напротив меня с трубкой, – он ест меньше кошки. Совсем меня не ценит, совсем.
– Миссис Хадсон, – запротестовал он, – я ем как всегда, это вы готовите столько, будто в доме живет человек десять.
– Кошка бы и то голодала, – убежденно повторила она. – Но вы хоть что-то съели сегодня, и меня это радует. Если вы закончили, то вас дожидается Уилл, он хочет переговорить с вами по поводу дальней изгороди.
– Меня вовсе не волнует дальняя изгородь, – возмутился он. – Я плачу ему, чтобы это он за меня заботился об изгородях, стенах и всем таком прочем.
– Ему нужно с вами поговорить, – настаивала миссис Хадсон. Я отметила, что мягкая настойчивость, видимо, была ее излюбленным методом, позволяющим ладить с ним.
– О черт! Зачем я уехал из Лондона? Мне надо было поставить ульи где-нибудь в пригороде и остаться на Бейкер-стрит. Посмотрите по книжным полкам, мисс Рассел, может, вас тут что-нибудь заинтересует. Я буду через пару минут. – Он схватил трубку, спички и вышел; миссис Хадсон возвела очи горе и исчезла на кухне, а я осталась одна в тихой комнате.
Дом Шерлока Холмса был типичным суссекским коттеджем. Вместо главной комнаты на первом этаже когда-то было две, но сейчас она представляла собой широкое помещение с огромным каменным камином, темными потолочными балками, дубовой дверью, ведущей на кухню, и удивительно широкими окнами, выходящими на южную сторону, где холмы постепенно сменялись морем. Два кресла-качалки, видавший виды плетеный стул и диван стояли вокруг камина, круглый стол и четыре стула разместились на солнечной стороне у южного окна (где я сидела). Письменный стол, стоявший на западной стороне, был завален грудой бумаг и разных предметов. Стены занимали шкафы и книжные полки.
Сегодня меня больше интересовал сам хозяин, нежели его книги, но все же я с любопытством взглянула на названия. («Кровавые случайности Борнео» стояли между «Размышлениями о Гете» и «Преступлениями страсти в Италии восемнадцатого века»). Я обошла комнату (табак все так же в персидской комнатной туфле у камина, я улыбнулась, увидев это; несколько разобранных револьверов в деревянном ящике с надписью «Лимоны из Испании» на одном из столов, на другом – три пары почти одинаковых карманных часов, уложенных с большой тщательностью, так что их цепочки были параллельны; мощная лупа, набор кронциркулей, листы бумаги, исписанные колонками цифр).
Я успела бросить лишь беглый взгляд на четкий почерк писавшего, как услышала за дверью голос Холмса.
– Может быть, присядем на террасе?
Я быстро положила на место взятый со стола листок, который, похоже, являлся трактатом о семи видах гипсовых растворов и их сравнительной эффективности при снятии отпечатков с различных типов почвы, и согласилась, что действительно было бы приятно посидеть на свежем воздухе. Мы взяли наши чашки, но когда я последовала за Холмсом к французскому окну, мое внимание привлек странный предмет, прикрепленный к южной стене. Это был длинный ящик, всего лишь несколько дюймов в ширину, но высотой почти в три фута, и в комнату выступал дюймов на восемнадцать. Казалось бы, ничего особенного – ящик как ящик, но, приглядевшись, я заметила, что его стенки были съемными.
– Мой экспериментальный улей, – сказал мистер Холмс.
– Пчелы? – воскликнула я. – Прямо в доме? Вместо ответа он отодвинул одну из съемных панелей, обнаружив под ней изящный пчелиный улей со стеклянной передней стенкой. Я присела от восторга. Внутри улья шла своя бурная жизнь, хотя на первый взгляд казалось, что пчелы просто бесцельно мечутся взад-вперед.
Я смотрела, пытаясь понять смысл хаотичного движения. Через трубу в днище нагруженные пыльцой пчелы попадали в улей и через нее же вылетали, избавившись от груза. Труба меньшего размера вверху, вероятно, сделана для вентиляции.
– Видите матку? – спросил мистер Холмс.
– Она здесь? Интересно, найду ли я ее.
Я знала, что матка – самая большая пчела в улье, но все же мне потребовалось довольно много времени, чтобы узнать ее среди двух сотен сыновей и дочерей. Наконец я ее нашла и удивилась, как это мне не удалось сразу ее разглядеть. В два раза больше остальных пчел, она казалась представительницей другой расы. Я задала хозяину несколько вопросов – не боятся ли они света, было ли потомство таким же стабильным, как в обыкновенных ульях, – и он задвинул панель, провожая меня в сад. Ведь меня, как я запоздало вспомнила, не интересовали пчелы.
За французским окном мне открылось пространство, выложенное каменными плитами и защищенное от ветра с одной стороны стеклянной теплицей, пристроенной к стене кухни, и старой каменной оградой с двух других. Терраса была нагрета до такой степени, что воздух над ней колебался, w я почувствовала облегчение, когда мы спустились ниже, под сень медно-красного бука, где стояло несколько уютных деревянных стульев. Я выбрала стул, с которого открывался вид на Ла-Манш и маленький сад, разбитый чуть ниже дома. Мне были видны опрятные ульи среди деревьев, и пчелы, обрабатывающие едва распустившиеся цветы. Защебетала птичка. Из-за ограды послышались два мужских голоса, постепенно удалившиеся. С кухни едва доносился негромкий звон посуды. На горизонте появилась маленькая рыбацкая лодка, которая потихоньку плыла в нашем направлении.
Внезапно я осознала, что мне, как гостю, надо бы начать разговор. Я поставила свой холодный чай на стол и повернулась к хозяину дома.
– Вы сделали это своими руками? – спросила я, показывая на сад.
Он иронично улыбнулся, то ли из-за ноток сомнения, прозвучавших в моем голосе, то ли уловив в моем вопросе обычную дань приличиям, – точно сказать не могу.
– Нет, это все миссис Хадсон со старым Уиллом Томпсоном, который был когда-то садовником в этом поместье. Когда я впервые приехал сюда, я заинтересовался садоводством, но с моей работой это плохо сочеталось. Я бы возвращался каждый раз после многодневного отсутствия к засохшим грядкам или к зарослям ежевики. Но миссис Хадсон находит в этом удовольствие, надо же заниматься чем-то еще, кроме как заставлять меня есть ее стряпню. Для меня же это просто хорошее место, где можно посидеть и спокойно поразмышлять. Кроме того, сад кормит моих пчел, ведь большинство цветов выбрано с учетом качества получаемого с них меда.
– Очень приятное место. Оно напоминает мне наш сад, в котором я играла, когда была совсем маленькой.
– Расскажите мне о себе, мисс Рассел.
Я послушно начала было излагать свою незамысловатую биографию, но какая-то легкая тень невнимания с его стороны меня остановила. Я усмехнулась.
– Почему бы вам самому не рассказать обо мне, мистер Холмс?
– Так... похоже, это вызов?
В его глазах сверкнула искорка интереса.
– Точно.
– Очень хорошо, но с двумя условиями. Во-первых, вы простите издержки моего старого перегруженного интеллекта, который порядком поизносился и заржавел без долгих тренировок. Жизнь с миссис Хадсон и Уиллом – не лучший шлифовальный камень для острого ума.
– Не думаю, что ваш ум так уж сильно заржавел, но принимаю это условие. Каково же другое?
– Что вы таким же образом расскажете обо мне, когда я закончу.
– Ладно, я попробую, даже если придется стать объектом ваших насмешек. – В итоге мне явно не удалось этого избежать.
– Прекрасно. – Он потер руки, и внезапно я почувствовала, как на мне сосредоточился пытливый взгляд ученого. – Передо мной некая Мэри Рассел, названная так в честь своей бабушки по отцовской линии.
На мгновение я опешила, но, догадавшись, откуда ветер дует, дотронулась до старинного медальона с инициалами М.М.Р., который проглядывал в распахнутом вороте моей рубашки. Я кивнула.
– Ей, вероятно, шестнадцать? Или пятнадцать? Да, пятнадцать лет, но несмотря на молодость и на то, что она не учится в школе, она собирается сдавать вступительные экзамены в университет.
Я ощупала книгу в своем кармане и вновь кивнула.
– Она, очевидно, левша, и один из ее родителей – еврей, наверное, мать. Да, определенно мать. И она умеет читать и писать на иврите. В настоящее время она ростом на четыре дюйма ниже, чем ее отец, ведь это его костюм? Ну как? – спросил он, явно довольный собой.
Я лихорадочно соображала.
– Иврит? – спросила я.
– Такие следы чернил на ваших пальцах могли остаться только при письме справа налево.
– Да, конечно. – Я посмотрела на следы чернил возле ногтя на большом пальце левой руки. – Весьма впечатляюще.
Он махнул рукой.
– Ерунда. Но акценты небезынтересны. – Он вновь уставился на меня, потом откинулся на спинку кресла, положил локти на подлокотники, сцепил пальцы и, закрыв глаза, продолжил: – Итак, акценты. Она недавно переехала из отцовского дома в западной части Соединенных Штатов, скорей всего из Северной Калифорнии. Ее мать была еврейкой-кокни, а сама мисс Рассел выросла на юго-западной окраине Лондона. Она переехала в Калифорнию год или два назад. Произнесите, пожалуйста, слово «мученик». – Я произнесла. – Да, два года назад. Вскоре родители погибли, вероятно, при том же несчастном случае, в который мисс Рассел попала в сентябре или октябре прошлого года. Несчастный случай, который оставил рубцы на ее шее, голове и правой руке, а также некоторую слабость в той же руке и не очень хорошо сгибающееся левое колено.
Игра внезапно перестала быть забавной. Я сидела как замороженная, с лихорадочно бьющимся сердцем, слушая холодный, сухой звук его голоса.
– После выздоровления она вернулась в семью матери, к малосимпатичной и скуповатой родственнице, которая едва ее кормит. О последнем свидетельствуют худоба ее хорошо сложенного тела и то количество пищи, которое она бы никогда не проглотила за столом у незнакомого человека, если бы руководствовалась исключительно хорошими манерами. – Тут он открыл глаза и увидел мое лицо.
– О Боже. – В его голосе прозвучала странная смесь добродушия и невольного раздражения. – Мне ведь уже указывали на эту мою бесцеремонность. Извините, что расстроил вас.
Я покачала головой и потянулась за остатками холодного чая в моей чашке. Мне было трудно говорить, впечатление было такое, будто в горле огромный ком.
Мистер Холмс встал и ушел в дом. Немного погодя он вернулся с двумя изящными фужерами и бутылкой светлого напитка. Он налил его в фужеры и предложил мне, назвав напиток медовым вином, конечно же, собственного приготовления. Он сел, и мы оба отпили по глотку чего-то очень душистого, похожего на ликер. Наконец ком рассосался, и я снова услышала пение птиц. Я глубоко вздохнула и посмотрела на него.
– Двести лет назад вас бы сожгли, – попыталась пошутить я.
– Мне говорили об этом и раньше, – отметил он, – хотя я с трудом представляю себя в роли ведьмы, колдующей над своими горшками со снадобьями.
Я слабо улыбнулась. Он откашлялся.
– Гм, стоит ли мне закончить? – спросил он.
– Как хотите, – с трепетом ответила я.
– Родители этой молодой леди были весьма обеспеченны. Их наследство в сочетании с ее ошеломляющим интеллектом не позволили неимущей родственнице подмять ее под себя. Поэтому леди и шатается по холмам, предоставленная самой себе.
Похоже, он заканчивал, и я собрала свои рассеянные мысли.
– Вы совершенно правы, мистер Холмс. Я являюсь наследницей, а что касается тети, то ее представления о том, что должна делать молодая девушка, явно не совпадают с моими. А поскольку ключи от кладовой находятся у нее, а мое послушание она пытается купить за еду, я частенько ухожу в таком состоянии, в каком ушла и сегодня. Как бы то ни было, в ваших рассуждениях есть два изъяна.
– О?
– Во-первых, не я приехала в Суссекс к тете. Дом и ферма принадлежали моей матери. Когда я была маленькой, мы часто бывали здесь летом. Это были самые счастливые дни моей жизни. Тетя была вроде смотрительницы поместья. И хотя она будет опекать меня в течение еще шести лет, по правде говоря, это она живет со мной, а не я с ней. – Кто-нибудь другой, может, и не уловил бы нотки отвращения в моем голосе. Поэтому я быстро переменила тему, дабы не выдать еще каких-нибудь подробностей своей личной жизни. – Во-первых, я всегда рассчитываю время так, чтобы возвращаться домой до наступления темноты. Мне скоро надо будет уходить, поскольку через пару часов уже стемнеет, а мой дом в двух милях от того места, где мы встретились.
– Мисс Рассел, – спокойно сказал он, не настаивая на предыдущей теме, – один из моих соседей удовлетворяет свою страсть к автомобилям, работая таксистом. Миссис Хадсон пошла попросить его подбросить вас до вашей дорогой тетушки. Так что можете спокойно отдыхать еще часа полтора.
Я опустила глаза в смущении.
– Мистер Холмс, боюсь, мои сбережения не настолько велики, чтобы позволить себе такие траты. Ведь я уже и так потратилась на Вергилия.
– Мисс Рассел, у меня солидные сбережения, но трачу я очень мало. Прошу вас разрешить мне эту маленькую причуду.
– Нет-нет, я не могу.
Он посмотрел на меня и сдался.
– Ну ладно, тогда предлагаю компромисс. Я возьму на себя эту и последующие траты, как бы предоставляя вам заем. Полагаю, ваше будущее наследство позволит вам рассчитаться со мной.
– О да, – засмеялась я, живо вспомнив сцену в нотариальной конторе, когда глаза тети загорелись от жадности, – с этим проблем не будет.
Он посмотрел на меня проницательным взглядом и, поколебавшись, деликатно заговорил:
– Простите за навязчивость, мисс Рассел, но меня интересуют темные стороны человеческой натуры. Позвольте узнать, а что если?..
Я мрачно улыбнулась.
– В случае моей смерти тетя будет получать лишь определенную ежегодную выплату. Едва ли больше того, что она имеет сейчас.
– Понятно, а теперь насчет займа. У вас будут мучительно болеть ноги, если вы отправитесь домой в этих туфлях. Хотя бы сегодня воспользуйтесь такси.
Было что-то странное и ироничное в его последнем предложении. Мы сидели и смотрели друг на друга в тихом вечернем саду, и мне показалось, что он нашел во мне приятного собеседника. Мы составляли странную пару: очкастая девчонка и высокий язвительный отшельник, наделенный блестящим умом. Я уже не сомневалась, что это далеко не последний визит в этот дом. Я заговорила, принимая его скрытое предложение дружбы:
– Когда по три-четыре часа в день проводишь в дороге, остается очень мало времени на что-то другое. Я принимаю ваше предложение о займе. Пусть только миссис Хадсон все записывает.
– Она очень скрупулезна в подсчетах, в отличие от меня. Выпейте еще моего вина и расскажите Шерлоку Холмсу о нем самом.
– Так вы уже закончили?
– Ну, можно еще поговорить об очевидных вещах, упомянуть о вашей обуви, о позднем чтении при плохом свете, о том, что у вас есть несколько дурных привычек, что ваш отец курил и, в отличие от большинства американцев, в одежде предпочитал качество моде. Я все-таки остановлюсь. Теперь ваша очередь, но предупреждаю, я хочу услышать от вас что-нибудь отличное от того, что вы могли почерпнуть у моего восторженного друга Уотсона.
– Я постараюсь избежать заимствования его проницательных наблюдений, – сухо сказала я, – хотя интересно, если написать вашу биографию по его историям, не будет ли это палкой о двух концах. На мой взгляд, опусам Уотсона не всегда можно верить, иногда они представляют вас намного старше. Я не очень хорошо угадываю возраст, но вам ведь ненамного больше пятидесяти? О, извините. Некоторые люди не любят говорить о своем возрасте.
– Сейчас мне пятьдесят четыре. Конан Дойль и иже с ним посчитали, что я буду выглядеть более привлекательно, если мне увеличить возраст. Юность не внушает доверия, неважно в книгах или в жизни, – к этому, увы, я пришел, когда обосновался на Бейкер-стрит. Мне тогда едва исполнился двадцать один год, и у меня было еще очень мало дел. Между прочим, надеюсь, у вас нет привычки угадывать. Гадание – это слабость, которая появляется от лени и не имеет ничего общего с интуицией.
– Буду иметь это в виду, – сказала я, протягивая руку за фужером, чтобы сделать глоток и заодно поразмыслить о том, что я видела у него в комнате. Я тщательно взвешивала слова: – Ну, для начала: вы выходец из состоятельной семьи, хотя ваши отношения с родителями едва ли были безоблачными. И по сей день вы частенько думаете о них, пытаясь сжиться с этой частью прошлого. – Увидев, что его бровь поднялась, я объяснила: – Поэтому вы держите старую семейную фотографию на своем рабочем столе, а не повесили ее на стену, чтобы забыть. – Ах, как приятно было прочитать на его лице высокую оценку и услышать, как он пробормотал: «Очень хорошо, действительно очень хорошо». Я почувствовала себя уверенней.
– Могу еще добавить, что именно поэтому вы никогда не говорили с доктором Уотсоном о своем детстве. Ему было бы трудно понять странности одаренного ума. Я не буду совать нос в чужие дела, но осмелюсь заметить, что это способствовало вашему раннему решению отдалить себя от женщин, поскольку женщина могла стать бы для вас всем и это бы не сочеталось с вашим причудливым партнерством с доктором Уотсоном. – Выражение его лица невозможно было описать – нечто среднее между оскорбленным и веселым, с примесью злости и раздражения. В конце концов оно стало насмешливым. Я почувствовала себя значительно лучше, переварив боль, которую он случайно мне причинил, и поднажала.
– Как бы там ни было, я не собираюсь вторгаться в вашу личную жизнь. Прошлое важно лишь в той мере, в какой оно соотносится с настоящим. Вы здесь потому, что хотели избежать жизни среди ограниченных умов, умов, неспособных вас понять уже только в силу их неполноценности. Вы очень рано отошли от дел, двенадцать лет назад, очевидно, чтобы изучать совершенство и единство пчелиного общества и работать над вашим опусом по сыскному делу. На книжной полке возле вашего письменного стола я увидела семь законченных томов, и, судя по количеству чистой бумаги, вам предстоит написать по меньшей мере столько же. – Он кивнул и подлил нам вина. Бутылка была почти пустой.
– Что касается вас и доктора Уотсона, – продолжала я, – то здесь вряд ли можно сказать что-нибудь новое. Кстати, мне кажется, вы едва ли оставили свои химические опыты, о чем свидетельствуют состояние ваших манжет и эти довольно свежие кислотные ожоги на руках. Вы больше не курите сигарет, судя по вашим пальцам, но часто пользуетесь трубкой, а еще ваши пальцы говорят о том, что вы по-прежнему дружите со скрипкой. Вас совершенно не заботят пчелиные укусы (так же как и ваши финансы и сад), потому что на вашей коже их очень много – как новых, так и старых, – а гибкость вашего тела доказывает справедливость некоторых теорий о пчелиных укусах как средства от ревматизма. Или от остеохондроза?
– В моем случае это ревматизм.
– Кроме того, вы не оставили своей прежней жизни – точнее, она не оставила вас. На вашем подбородке можно различить светлое пятно, свидетельствующее о том, что прошлым летом вы носили бородку, которую потом сбрили. Дело в том, что солнечных дней было еще слишком мало, чтобы пятно исчезло полностью. А поскольку обычно вы не носите бороды и выглядели бы с ней, на мой взгляд, весьма неприятно, то, вероятно, вы носили ее в качестве маскировки в течение нескольких месяцев. Возможно, это было связано с началом войны, может быть, вы следили за кайзером.
Он уставился на меня рассеянным взглядом, не выражающим ничего, и долго изучал меня. Я улыбнулась самодовольной улыбкой. Наконец он заговорил:
– Я сам вас просил об этом, не так ли? Вы знакомы с работами доктора Зигмунда Фрейда?
– Да, но Фрейд слишком увлечен патологией поведения.
Внезапно в цветочной клумбе послышался шум. Два рыжих кота как ошпаренные выскочили оттуда и, промчавшись по лужайке, исчезли в проломе садовой стены.
– Двадцать лет назад, – пробормотал он, – даже десять. Но здесь? Сейчас? – Он покачал головой и опять посмотрел на меня. – Что же вы будете изучать в университете?
Я улыбнулась. Трудно было удержаться; я знала, как он на это отреагирует, и предвкушала его смущение.
– Геологию.
Его реакция была бурной, как я и предполагала. Мы встали и немного прошлись. Я полюбовалась морем, пока он обдумывал мой ответ, и к моменту нашего возвращения он согласился, что теология не хуже, чем что-нибудь другое, хотя и отметил, что считает это пустой тратой времени. Я не стала спорить.
Вскоре приехала машина, и миссис Хадсон вышла, чтобы заплатить водителю. Холмс ввел ее в курс нашего договора, чем сильно ее позабавил. Она пообещала все записывать.
– Мне нужно закончить один опыт, поэтому прошу извинить меня, – сказал он. Как я поняла позже, он просто не любил говорить «до свидания». Я протянула ему руку и едва не отдернула, когда он поднес ее к губам, вместо того чтобы пожать, как это было раньше. Он дотронулся до нее сухими губами и отпустил.
– Приходите к нам в любое время. Кстати, у нас есть телефон. Но спрашивайте лучше миссис Хадсон, так как она старается оградить меня от нежелательных звонков. – Кивнув, он повернулся, чтобы уйти, но я его остановила.
– Мистер Холмс, – спросила я, чувствуя, что краснею, – разрешите задать вам один вопрос.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • marival о книге: Ирина Матлак - Волки выбирают пряности
    Спасибо автору, но согласна с комментарием предыдущим, не хватило эмоций, чувств, динамики какой то, а так очень интересно

  • ХмурыйКот об авторе Алескандр Зайцев
    Как заметила, у автора проблемы с финалами своих произведений. Нет, они завершены, но скомканно, странно, дергано и "на отвали"

  • ХмурыйКот о книге: Алескандр Зайцев - Суррогат Героя. Том II [СИ]
    Если, читая первую, я думала: "Божечки, как все круто, именно этого я и ждала так долго!", то вторая уже.. ну такое. Вторая часть менее продумана, и над шлифовкой ее, думаю, затрачено гораздо меньше времени. Это видно

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Альтернатива. Точка отсчета [СИ]
    Цикл однозначно понравился.
    Я вообще неравнодушна к ЛитРПГ, «патамушта боевик и там никого в реале не убивают».

    Перед нами - довольно необычное ЛИТРпг в постапокалиптическом жанре, максимально приближенное к "Фоллауту". Как всегда, герой Красникова - боец-одиночка, проходящий игру своим собственным путем, и не вступающий в долговременные союзы. Такая концепция нравится мне значительно больше, чем унылые клоны Росгарда, не способные ни на что без поддержки сильного клана.
    Как всегда у Красникова - герой совершенно неожиданно получает фантастические ачивки, и столь же неожиданно огребает люлей, причем одно уравновешивает другое. И как всегда, герой достигает успеха совершенно не там. где планировал - это так же приближает игру к лучшим образцам жанра, лишая персонажа "унылой непобедимости".
    Ну и отдельное спасибо автору за очень оригинальную концовку второго тома.

    В общем, книги Красникова стали для меня свежей струёй в довольно закомплексованной и шаблонной современной литературе. Они ценны не столько своей читабельностью, сколько тем, что автор не боится экспериментировать, и решительно осваивает новые горизонты.

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Точка кипения
    Цикл однозначно понравился.
    Я вообще неравнодушна к ЛитРПГ, «патамушта боевик и там никого в реале не убивают».

    Перед нами - довольно необычное ЛИТРпг в постапокалиптическом жанре, максимально приближенное к "Фоллауту". Как всегда, герой Красникова - боец-одиночка, проходящий игру своим собственным путем, и не вступающий в долговременные союзы. Такая концепция нравится мне значительно больше, чем унылые клоны Росгарда, не способные ни на что без поддержки сильного клана.
    Как всегда у Красникова - герой совершенно неожиданно получает фантастические ачивки, и столь же неожиданно огребает люлей, причем одно уравновешивает другое. И как всегда, герой достигает успеха совершенно не там. где планировал - это так же приближает игру к лучшим образцам жанра, лишая персонажа "унылой непобедимости".
    Ну и отдельное спасибо автору за очень оригинальную концовку второго тома.

    В общем, книги Красникова стали для меня свежей струёй в довольно закомплексованной и шаблонной современной литературе. Они ценны не столько своей читабельностью, сколько тем, что автор не боится экспериментировать, и решительно осваивает новые горизонты.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2018г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.