Библиотека java книг - на главную
Авторов: 37926
Книг: 96458
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «См. статью «Любовь»»

    
размер шрифта:AAA

Давид Гроссман
См. статью «Любовь»


Часть первая
МОМИК

Вышло так, что через несколько месяцев после того, как бабушка Хени умерла и ее закопали в землю, Момик получил нового дедушку. Этот дедушка появился в месяце шват года Ташат, который по-гойски тысяча девятьсот пятьдесят девятый, и не через программу «Приветы от новых репатриантов», которую Момик должен был слушать каждый день с часу двадцати до часу тридцати, пока обедал, и очень-очень внимательно прислушиваться, не скажут ли по радио одно из тех имен, которые папа написал ему на листе бумаги, — нет, дедушка появился на санитарной перевозке с голубым Щитом Давида, которая посреди ужасной грозы, случившейся после обеда, остановилась возле лавки-кафе Бейлы Маркус, и из машины вылез толстый загорелый человек, но не из «черных», не из шварце, а из наших, и спросил у Бейлы, знает ли она здесь, на этой улице, семью Нойманов, и Бейла перепугалась, скоренько обтерла руки о передник и сказала: «Да-да, случилось что-нибудь, не приведи Господь?» И этот человек ответил, что не надо пугаться, ничего не случилось, что такое должно случиться, только вот прислали к ним тут одного родственника, и указал большим пальцем через плечо на перевозку, которая выглядела совершенно тихой и пустой, и Бейла сделалась вдруг белая, как вот эта стенка, а все знают, что она ничего не боится, и вообще не пошла к машине, а наоборот отступила немного назад, к Момику, который сидел за одним из маленьких столиков и делал уроки по Торе, и сказала: вей из мир! — почему вдруг родственник — теперь?! И дяденька сказал: «Ну, мидам — гиверет, нет у нас времени, если ты знаешь их, так, может, скажешь, где они, потому что у них дома есть никого». Он говорил неправильно, с ошибками, хотя по виду был старожил, и Бейла тотчас сказала ему: уж понятно, что у них теперь никого нет дома, потому что они не паразиты какие-нибудь, они люди, которые очень тяжело трудятся ради куска хлеба, с раннего утра и до самого вечера они там, на другой улице, в этом ящике, в киоске «Лотерея счастья», а этот вот, мальчик, он ихний, а вы подождите, господин, минуточку, я мигом пойду позову их. И Бейла побежала, даже передник свой не сняла, а дяденька поглядел так немного на Момика и подмигнул ему, а Момик никак не ответил ему, потому что он прекрасно знает, как следует и как не следует вести себя с чужими людьми, с которыми он совершенно не знаком, и тогда дяденька пожал так плечами и принялся читать газету, которую Бейла оставила раскрытой, и сказал в пространство, что даже с этим дождем, который льет теперь, это будет засушливый год, и этого только, в самом деле, нам не хватало. Но Момик, который вообще-то всегда вежливый мальчик, не стал его слушать, а вышел наружу, под дождь, к перевозке, залез на ступеньку, которая у нее сзади, протер от дождя маленькое круглое оконце, и заглянул внутрь, и увидел там человека — самого старого человека на свете, который плавал внутри, как, скажем, рыба в аквариуме, и был одет в пижаму в синюю полоску и сморщен, как изюмина, — как бабушка Хени прямо перед тем, как умерла. У него была такая немного желтая и немного коричневая кожа, как у черепахи, и она свисала у него складками с шеи и с рук, которые были очень худые, а голова у него была совсем лысая, и глаза голубые и как будто пустые. Он подскакивал и плавал в пространстве машины, махал изо всех сил руками во все стороны и плавал, и тут Момик вспомнил грустного швейцарского крестьянина, которого тетя Итка и дядя Шимек принесли ему в подарок, — упрятанного в маленький круглый стеклянный шар, в котором шел снег, — а Момик нечаянно разбил его. И вот, не долго думая, Момик открыл дверцу машины и испугался, когда услышал, что человек разговаривает сам с собой странным таким голосом, то громко, то еле слышно, то с жаром и воодушевлением, то чуть ли не со слезами, как будто он выступает на сцене или рассказывает кому-то такую историю, в которую никто не хочет поверить, и сразу же, в ту же секунду — и это правда трудно понять, — Момик знал на тысячу процентов, что старик — это Аншел, младший брат бабушки Хени, мамин дядя, про которого всегда говорили, что Момик на него похож, в особенности подбородок, лоб и нос, и который писал рассказы для маленьких детей в газетах Там у них, в той стране, но ведь Аншел умер у нацистов, да сотрется их имя и память о них! А этот выглядел живым, и Момик стал надеяться, что родители согласятся растить его в доме, потому что после того, как бабушка Хени умерла, мама сказала, что она желает только одного — окончить свои дни спокойно. И именно в эту минуту появилась мама, жалко, что Момик не подумал тогда о Мессии, а за ней бежала Бейла, еле волоча свои больные ноги, которые, ноги, — большое счастье Мэрилин Монро, и кричала маме на идише: только не пугаться и не путать ребенка! — а позади мамы и Бейлы тащился папа, громадный такой, и с трудом дышал — лицо у него было красное, и Момик подумал, что это, видно, очень серьезное дело, если они оба вместе покинули свой ящик с лотереей счастья. Ладно, водитель перевозки сложил не торопясь газету и спросил, верно ли, что они Нойманы, родственники Хени Минц, да будет память ее благословенна, и мама сказала странным таким непохожим голосом: «Да, это была моя мама, а что уже случилось?» Толстый водитель расплылся в жирной улыбке и сказал, что ничего не случилось, что должно случиться, вечно все ожидают, чтобы что-то случилось, а мы просто привезли вам в добрый час вашего дедушку. И тогда все пошли вместе к задней дверце машины, и водитель залез внутрь и запросто поднял старика на руки, а мама сказала: «Ой, чтобы мне так жить, ведь это Аншел!» — и начала раскачиваться из стороны в сторону, без конца так раскачиваться, и Бейла побежала быстрей в свое кафе и притащила для нее стул (как раз вовремя), чтобы она не упала, и водитель опять сказал, что не нужно так пугаться, не хватает только, чтобы мы получили тут, не дай Бог, чего-нибудь нехорошее, и после, когда поставил старика на ноги, шлепнул его так дружески по ссохшейся спине, которая к тому же была совершенно согнутой, и сказал ему: «Ну, вот твоя семья, мишпухе твоя, господин Вассерман! — И сказал папе и маме: — Вот, десять лет уже он у нас в лечебнице для душевно тронутых — в Бат-Яме, и никогда не можно понять его, вечно тянет какие-то свои пей-й-сни, что ли, и разговаривает сам с собой, как вот сейчас, не то молится, не то неизвестно что, и вообще не слышит, что ему скажут — глухой, бедняга, небех, вот твоя мишпухе. — Он кричал ему в самое ухо, чтобы показать всем, что старик и вправду глухой: — Ха, глухой как пень! Как пробка! Кто может знать, что они там ему сделали, да сотрется их имя, ну, мы не ведаем даже, где он был, в каком лагере или где там еще, ведь привозили к нам людей и похуже, вы должны были видеть, не дай Бог вам такое узнать, но вот месяц назад, или вроде того, открывает он вдруг рот и начинает говорить всякие имена, разных людей, и говорит тоже: „Хани Минц“. Так наш заведующий проделал такую небольшую работу, вроде как сыщик, и выяснил, что все люди, которых он назвал, уже умерли, да будет их память благословенна, а госпожа Хани Минц записана тут, в Бет-Мазмиле в Иерусалиме, но и она, да будет память ее благословенна, тоже померла, и что вы ее единственные родственники, ну, и что там — господин Вассерман здоровее уже, верно, так и так не станет, но он молодцом: умеет потихоньку кушать самостоятельно, и, извиняюсь, нужду свою тоже справляет самостоятельно, а государство наше несчастное, небех, нищее, и врачи у нас сказали, что можно держать его даже в таком его состоянии дома, наконец-то семья, верно? И вот пакет со всеми его вещичками, одежонка его и бумаги про болезнь, документес то есть его, и всякие рецептес на лекарства, которые он у нас получал, а он, правда, очень удобный — послушный и тихий, кроме, конечно, как эти его размахивания и еще что бормочет, но это ничего, ничего такого страшного, в самом деле пустяки, ерунда, у нас все его любили, называли его семья Малевских — за то, что все время пел, это, понятно, смехом, в шутку, ну, скажи уже „здравствуйте“, „шалом“ скажи своим детям! — проорал он старику в ухо. — Ха, ничего, глухой как пень, и вот, господин Нойман, подпиши ты мне тут и тут, что получил его от меня, может, есть у тебя какая-нибудь бумага, удостоверение какой-нибудь личности? Нет? Не страшно. Я и так верю. Ну, шойн, ладно, чтоб было в добрый час, это большая радость, я так понимаю, ну, прямо как младенчик родился, да, ничего, вы привыкнете к нему, ну, мы должны вернуться уже в Бат-Ям, есть еще много работы, благословен Господь, до свиданья, господин Вассерман, не забывай нас!» И он засмеялся прямо перед самым лицом старика, который вообще не замечал, что он там, тотчас забрался в свою перевозку и скоренько укатил.
Бейла побежала взять ломтик лимона, чтобы помочь маме как-нибудь немножко прийти в себя. Папа стоял, не двигаясь, и смотрел вниз на потоки дождя, стекавшие в пустую яму, в которой муниципалитет так и не высадил сосну. Вода струилась по маминому лицу — она сидела на стуле под дождем с закрытыми глазами, коротышка такая, толстые ноги не доставали до земли. Момик приблизился к старику, осторожно взял его за худую руку и потянул под навес, который над Бейлиной лавкой, чтобы лучше уж он стоял под навесом, чем под дождем. Момик и старик были почти одинакового роста, потому что старик был совершенно сгорбленный и еще у него была небольшая шишка под шеей. И еще в ту же самую минуту Момик увидел, что на руке у этого нового дедушки выбит номер, как у папы и тети Итки и как у Бейлы, но Момик сразу понял, что это другой номер, и тотчас начал заучивать его. Тем временем Бейла вернулась с лимоном и принялась тереть маме лоб и виски, и воздух наполнился приятным запахом, но Момик еще не двигался и ждал, поскольку знал, что мама не так уж быстро приходит в себя.
И в это же самое время в конце переулка показались Макс и Мориц, которых по правде звали Гинцбург и Зайдман, но никто не помнил этого, кроме Момика, который помнил все. Они были два старикана, которые везде были вместе и вместе жили в подвале двенадцатого блока, набивали его всяким вонючим тряпьем, старым барахлом и прочей холерой, которую собирали где только можно. Когда из муниципалитета пришли вышвырнуть их из подвала, Бейла так кричала, что их оставили в покое и вообще убрались восвояси. Макс и Мориц никогда не разговаривали с другими людьми, только между собой. Гинцбург, который был жутко противный и вонючий, все время ходил и спрашивал: «Кто я? Кто я?» Это оттого, что у него пропала память Там, у тех, да сотрется их имя, а низенький, Зайдман, лыбился во весь рот на весь белый свет, и про него все говорили, что он пустой внутри. Ни единого шага они не делали друг без друга — черный Гинцбург тащится впереди, а за ним Зайдман, и держит свой черный мешок, который воняет за километр, и лыбится в пространство. Когда мама Момика видела их, как они идут, она всегда говорила про себя тихонько, скороговоркой: ойф але пусте вэлдер, ойф але висте вэлдер, только чтобы несчастье обрушилось на пустые леса и на дикие леса — и, конечно, повторяла Момику, чтоб не смел приближаться к ним, но он знал, что они в порядке: факт, что Бейла не согласилась, чтобы их вышвырнули из подвала, хотя сама она тоже в шутку обзывала их по-всякому: и скоморохи, и паяцы, и Пат и Паташон — и говорила, что они два Микки-Мауса, как те, которые были в газетах в той стране, откуда они все прибыли.
И вот оба они приблизились так медленно-медленно, только было странно, что на этот раз они как будто не боялись людей, а, наоборот подошли совсем близко, и стали прямо около дедушки, и уставились на него, а Момик посмотрел на дедушку и увидел, что нос у него слегка шевелится, как будто он обнюхивает их, но это, понятно, не фокус — унюхать их, Гинцбурга может унюхать даже тот, у кого совсем нет носа, но тут было что-то другое, потому что дедушка вдруг прекратил свое пей-й-ние и стал смотреть на этих двух чокнутых — мама называла их так тоже, — и Момик почувствовал, как все три старика вдруг одновременно насторожились и напряглись, будто разом что-то учуяли, и тогда новый дедушка ни с того ни с сего отвернулся от них с ужасной досадой, как будто напрасно потерял драгоценное время, которое ему никак нельзя было терять, и тотчас вернулся к своему противному завыванию, и снова как будто ничего не видел, только взмахивал с силой руками, словно он плавает в воздухе или говорит с кем-то, кого здесь нет, а Макс и Мориц посмотрели на него, и низенький, Зайдман, начал повторять те же движения и завывать таким же голосом, как дедушка, — он всегда делает то же самое, что другие люди, которых он видит перед собой, и Гинцбург строго осадил его, издал такой сердитый звук и стал уходить, и Зайдман потащился за ним следом.
И когда Момик рисует их на марках своего королевства, они тоже всегда вместе.
Ладно, тем временем мама поднялась, вся белая, как стенка, выкрашенная известкой, и закачалась, как будто совсем без сил, и Бейла взяла ее под руку и сказала: «Обопрись на меня, Гизла», и мама вообще не поглядела на нового дедушку и сказала Бейле: «Это убьет меня, попомни мои слова, это убьет меня, почему только Господь не оставляет нас капельку в покое, не дает нам немного пожить?» И Бейла сказала: «Тьфу, как ты говоришь, Гизла, ведь это не кошка, это живой человек, нехорошо так». И мама сказала: «Не хватает с меня, что я осталась сиротой, и сколько мы настрадались в последнее время с моей мамой, так теперь все сначала, посмотри на него, как он выглядит, он пришел умереть у меня — это то, зачем он пришел!» И Бейла сказала: «Ша, ша, тихо!» И взяла ее за руку, и обе они прошли мимо дедушки, и мама даже не взглянула на него, и тогда папа подавился таким кашлем: ах, ну что тут стоять! Подошел и решительно положил руку на плечо старика, и посмотрел на Момика с такой немного виноватой миной, и начал уводить старика оттуда, и Момик, который решил уже звать старика дедушкой, хотя тот, в сущности, не был по-настоящему его дедушкой, сказал себе: надо же, поглядите — старик не умер, когда папа дотронулся до него! Значит, зря он боится дотрагиваться до людей. Но тут же понял, что на самом деле это ясно: кто пришел Оттуда, тому уже ничего не может сделаться.
В тот же день Момик спустился в чулан, что под их домом, и произвел там розыски. Вообще-то он боялся спускаться туда — из-за темноты и грязи, — но на этот раз он был обязан. Между большими железными кроватями и матрасами, из которых сыпалась труха, и грудами всякого хламья и драной обуви стоял еще бабушкин сундук, кифат, здоровенный такой ящик, туго перетянутый веревками, в котором были все вещи и тряпки, которые бабушка привезла Оттуда, и книга, специальное Пятикнижие для женщин, которое они читают по субботам и которое называют еще Цеэнаурена, и большая доска, на которой она раскатывала тесто, и, главное, там были три мешка, набитые перьями из гусиных попок, которые бабушка Хени со страшными опасностями тащила через полмира на всяких кораблях и поездах только для того, чтобы сделать себе из них в Эрец-Исраэль, Стране Израиля, пуховое одеяло, чтобы у нее не мерзли ноги, ну, и когда она прибыла сюда, то что же выяснилось? Выяснилось, что тетя Итка и дядя Шимек, которые прибыли раньше ее и сразу здесь разбогатели, уже купили для нее двуспальное пуховое одеяло, и перья остались в подвале и тут же начали покрываться плесенью и всякой холерой, но у нас никакие вещи не выбрасывают, но, главное, на дне сундука хранилась тетрадь со всякими записями, которые бабушка делала на идише, что-то вроде воспоминаний — когда они у нее еще были, потому что тогда у нее была еще память, но Момик-то точно помнил, что один раз, еще до того, как он вообще научился читать, и прежде, чем стал алтер коп — старая мудрая голова, бабушка показала ему лист желтой-прежелтой, древней-предревней газеты, и там был напечатан рассказ, который ее брат, этот самый Аншел, написал сто или двести лет назад — приблизительно, конечно, — и мама сердилась тогда на бабушку, зачем она морочит ребенку голову всякими глупостями, которых давно уже не существует и не надо вспоминать о них, и теперь Момик на самом деле увидел, что этот газетный лист все еще там, в сундуке, — засунутый в тетрадь, но, когда Момик взял его в руки, он начал разваливаться и рассыпаться, поэтому Момик зажал его между листами тетради, и сердце его ужасно колотилось. Он уселся на сундук верхом, чтобы перевязать его, как было, теми же веревками, но оказался слишком легким для того, чтобы как следует придавить крышку, и поэтому оставил его приоткрытым и хотел уже убежать из чулана, как вдруг ему пришла в голову такая странная мысль, что он застыл на месте и совсем забыл, что хотел сделать, но краник его очень даже ему напомнил, и он еле успел выскочить наружу и стал писать прямо возле лестницы, потому что так с ним случается всегда, когда он спускается в чулан.
Ладно, он сумел пронести тетрадь домой так, что никто не заметил, сразу зашел в свою комнату, и открыл ее, и увидел, что по дороге лист еще немного попортился и раструшился, а сверху вообще весь истлел и рассыпался, и Момик тотчас понял, что первым делом он должен переписать все, что есть на этом листе, потому что иначе всему этому капут. Он вытащил из-под матраса свою тетрадь сыщика и начал быстренько, ужасно волнуясь, переписывать слово за словом весь рассказ, который был в пожелтевшей газете:

СЫНЫ СЕРДЦА СПАСАЮТ КРАСНОКО…

Повесть в пятидесяти главах, сочинение писат…

Аншела Вассермана, любовно прозван…

юными читателями «Шахереза…

Глава двадцать седьмая

Приветствую вас, тысячи моих любезных читателей! В прошлом выпуске мы покинули Сынов сердца в тот момент, когда они мчались, подобно стреле, выпущенной из лука, на крыльях изумительной машины, поглощающей пространство и время, устремляясь к малому светилу, называемому Луной. Машина эта была создана творческим гением мудрого отрока Сергея, своей пытливой мыслью проникшего в потаенные глубины всяческой техники и электрического магнетизма. Конструкцию этой дивной машины мы уже подробно разъяснили в предыдущей главе, и прилежный читатель, если его посетило забвение, может отыскать там ее полное описание. В нерасторжимом сердечном союзе с членами команды на борту машины времени пребывали сыны племени навахо, краснокожие, во главе со своим гордым вождем Агой, по прозвищу Красный Чулок (как, верно, помнит любезный читатель, краснокожих издавна прельщали достославные прозвища, подобные этому, которые нам, возможно, бывает смешно слышать). И вот все они дружно спасались от гнева своих преследователей, алчных злодеев, которые пытались отнять у племени навахо земли праотцев и первым и главным среди которых был кровавый негодяй, уроженец Англии, Джон Лей Стюарт. Итак, теперь они направляли стопы свои к Луне, дабы обрести там надежное убежище и утешение от всех скорбей и горестей, вписать новую светлую страницу в свиток своей многострадальной летописи.
Взгляните! Несется эта удивительная машина времени и пространства по орбитам звезд и планет, вспарывает кольца Сатурна, петляет меж молний и солнечных бурь, и все это со скоростью, превышающей скорость света! И пока сей дивный корабль прокладывает себе путь в просторах Вселенной, благородный Отто Бриг, капитан команды Сынов сердца, врачует и утешает сердца краснокожих, которые только что спаслись от своих врагов и теперь возносятся в небеса на огненной колеснице. Он повествует им о достохвальных деяниях Сынов сердца, но наш преданный читатель уже осведомлен о них во всех подробностях, и мы не станем утомлять его новыми повторениями. Юная сестра Отто, не кто иная, как жизнелюбивая златокудрая Паула, готовит для гостей трапезу, дабы развеять их горестные думы и возвеселить их дух. А Альберт Фрид, молчаливый задумчивый отрок, сидит тем временем в одиночестве в глубине штурманского отсека корабля и предается размышлениям о волнующей загадке Вселенной: возможно ли, чтобы какие-либо животные бродили по поверхности Луны, ведь, как тебе известно, мой нежный читатель, успехи нашего Альберта Фрида в изучении обычаев и повадок живых существ всевозможных видов и родов, от ничтожных размерами гнид и до устрашающих рогатых антилоп, чрезвычайно значительны, и с любым и каждым из них он способен общаться на его языке, как некогда мудрый царь Соломон. Сей усердный отрок поспешил заранее заготовить небольшой дорожный блокнот, чтобы заносить в него все научные факты, которые предстоит ему исследовать в скором будущем, поскольку неотступным приверженцем порядка и закона был наш друг Альберт Фрид, и было бы весьма похвально, если бы наши юные читатели узрели в нем достойный образец и пример для подражания во всех своих деяниях.
И вот, покуда он писал, ушей его достиг волнующий звук сладкоголосой одинокой свирели, и, весьма удивленный сим фактом, поспешил он подняться на ноги и направился в пассажирский салон, где остановился при входе, ошеломленный открывшимся его взорам видением. Арутюн, милый армянский мальчик, юный маг и кудесник, овладевший дивной наукой совершать всякое волшебство, стоит и играет перед гостями на свирели, и звуки, которые извлекают его чуткие пальцы, рассеивают тревогу краснокожих и вселяют мир в сердца робких меж ними. Звуки свирели навевают им утешение. И нечему тут удивляться: юный отрок Арутюн и сам был спасен Сынами сердца сколько-то лет тому назад, когда турок из страны турецкой напал на его деревню в горах Армении и он один-единственный из всех жителей деревни уцелел для жизни.
История эта, полная дивных и памятных приключений, была в подробностях представлена нашим преданным читателям в повести «Сыны сердца вызволяют сынов Армении». Так что юный Арутюн, армянский мальчик, прекрасно понимал, что творится в душе тех, кому теперь явилось чудесное спасение. И в то время как он еще продолжал играть, мрачная тень накрыла вдруг лицо Сергея, который стоял на страже в дозоре, и в руках у него чудесный прибор, Луч провиденья, увеличивающий любую вещь в тысячу двести раз. И воскликнул сей мудрый отрок: «Горе нам! Грядут бедствие и несчастье! Взгляните! Там, на лике Луны!» Взглянули они и содрогнулись. Поспешил к ним капитан Отто Бриг и тоже взглянул в Луч провиденья, и сердце его оборвалось, и мертвенная бледность покрыла его лицо, словно лицо усопшего. Паула сжала его руку и воскликнула: «Бога ради, Отто, что ты увидел там?» Но язык Отто прилип к гортани, словно ком сырого теста, и не сумел он вымолвить ни слова, только выражение лица его свидетельствовало лучше тысячи свидетелей, что свалилось на них несчастье и, возможно, не дай Господь, сама смерть взошла в их окна.

Продолжение читайте в следующем выпуске «Малых светильников» на будущей неделе.

Таков был рассказ, который Момик обнаружил в газете, и как только он начал переписывать его в свою тетрадь сыщика, тотчас понял, что это самый жуткий и самый интересный рассказ, какой только был когда-либо написан на свете, и от листа шел запах тысячелетий — наверняка! И он выглядел в точности как лист из книги Торы, и многие слова были как из книги Торы, и Момик уже знал, что, даже если он тысячу раз прочтет его, все равно не сможет по правде понять, ведь чтобы понять такой рассказ, нужны комментарии, как, допустим, Раши, и чтобы кто-нибудь, кто действительно понимает этот язык, объяснил все по порядку, потому что сегодня никто уже так не говорит, кроме одного только дедушки Аншела. Но и без того, чтобы по правде понять, Момик понял, что этот лист вообще-то начало и корень всех вещей и всех рассказов на свете и все, что все писатели в мире написали в своих книгах после этого, это только несчастные жалкие подделки этого листа, который Момику повезло найти, как находят клад, и ему было абсолютно ясно, что, если он узнал этот рассказ, он узнал все на свете, и даже учиться в школе ему теперь не обязательно, и с этой минуты Момик начал заучивать рассказ наизусть — голова, слава Богу, у него есть, — за неделю он уже знал его назубок и, когда ложился спать, повторял про себя: «Арутюн, милый армянский мальчик, юный маг и кудесник, овладевший дивной наукой совершать всякое волшебство, стоит и играет…» — и дальше, пока не уснет, и в классе тоже. Понемногу рассказ проник ему в самую душу и занял все его помыслы, и он не переставал размышлять о том, что это была за ужасная вещь, которую они увидели на Луне в Луч провиденья, и иногда он старался сам досочинить конец рассказа, но понимал, что настоящий конец, как в Библии, может придумать один только дедушка Аншел, жалко только, что дедушка Аншел уже ничего не может…
Мама с папой решили, что дедушка будет жить в маленькой комнатке, которая раньше была бабушки Хени, но, кроме этого, он вообще не был похож на нее ничем. Не мог даже полминуты сидеть спокойно, и, даже когда спал, все время метался и кидался из стороны в сторону, и разговаривал во сне, и руки его дрыгались и вертелись в воздухе. Очень быстро выяснилось, что невозможно запирать его в доме одного, потому что он начинал плакать и кричать, и поэтому его выпускали на улицу. Утром, когда папа и мама отправлялись в Киоск счастья, а Момик в школу, дедушка Аншел выходил и целый день бродил взад-вперед по переулку, а когда уставал, направлялся к пустой скамейке, которая против лавки-кафе Бейлы, и садился, и все время, пока сидел, разговаривал сам с собой. Он прожил у Момика и его родителей в точности пять месяцев, а потом исчез. В ту неделю, когда он появился, Момик начал рисовать его портрет для королевской марки и под портретом написал (в знак своего огромного уважения к дедушке) такую подпись: «Аншел Вассерман. Еврейский писатель, погибший в Катастрофе». Бейла приносила дедушке стакан слабенького чаю и напоминала ему осторожно, что медаф пишн, господин Вассерман, и отводила его, как ребенка, к себе в уборную. Бейла — она в самом деле ангел, спустившийся к нам на землю с небес. Муж ее, Хезкель Маркус, давным-давно умер и оставил ее одну с Иегошуа, который был нелегкий ребенок и наполовину мешигенер, и она сама, своими руками, сделала из него офицера большого ранга (так она говорит) и дала ему высшее образование. Кроме Иегошуа, покойный Хезкель оставил ей в наследство и своего отца, старого Аарона Маркуса, который, чтоб он был зол эр зайн гезунт ун штарк — здоров и крепок, на самом деле был очень болен и слаб, и уже сам не знал, что с ним творится, и почти не вставал с постели. А Бейла, хотя у Хезкеля она жила как царица и дома он ей не позволял даже стакан передвинуть с одного края стола на другой, но, когда он умер, она не стала, конечно, сидеть дома, задравши ноги, а тут же встала и пошла в лавку, чтобы не упустить хотя бы постоянных покупателей, и даже расширила дело и прибавила еще три столика для кафе и аппараты для содовой и для кофе, и топталась там на ногах с раннего утра и до поздней ночи, и падала от усталости, и харкала кровью, и только ее подушка знает, сколько слез она пролила за все эти годы, но Иегошуа у нее, благодарение Богу, ни одного-единого разочка не пошел спать на голодный желудок, а от работы никто еще не умер.
В своем кафе Бейла предлагала легкие завтраки на выбор и домашние обеды на любой вкус. Момик в точности запомнил эти слова, потому что ведь это он писал для Бейлы меню (по три раза одно и то же — по одному листу на каждый столик) и даже рисовал на них тучных и сытых людей, довольных и веселых от того, что они так хорошо покушали. Разумеется, в кафе имелись и домашние печенья, которые, как Бейла сама отвечала всем, кто интересовался, были посвежее хозяйки, плохо только, что мало кто интересовался, потому что редко кто заглядывал в кафе. Только марокканцы, работавшие на новостройках Бет-Мазмила, в десять утра заходили купить бутылку молока, полбуханки хлеба и немного брынзы, да еще несколько постоянных клиентов, проживавших в том же переулке, и, конечно, Момик. Но Момик заходил без денег. Остальные люди не хотели покупать у Бейлы, потому что в это самое время открылся торговый центр и в нем совершенно модерновый и новехонький «супер». И кто покупал там больше, чем на тридцать лир, получал в подарок круглые пробковые подставки под стаканы с чаем — представляете? — можно подумать, что они все такие буржуи-разбуржуи и принцессы на горошине, что уж никак не могут пить чай без этих пробковых подставок! И все несутся туда, будто там раздают золото, а не селедку и репу, и еще потому, что каждый получает там прайвет, личный экипаж — блестящую такую тележку складывать в нее покупки. «Пусть всех их повывезут оттуда в этой тележке!» — ворчит Бейла, но не слишком сердито, можно сказать, совершенно беззлобно. И каждый раз, когда она говорит об этом «супере», Момик краснеет и отводит глаза в сторону, потому что он тоже иногда заходит туда и разглядывает все это освещение и разные вещи, которые там продают, и смотрит, как позванивают кассы и как пристукивают живых карпов, которые плавают в рыбном садке. Бейле наплевать, что ее покинули все покупатели (так она говорит), богачкой она уже все равно не будет, и что с того? Рокфеллер, он что — обедает по два раза на день? Ротшильд спит на двух кроватях? Тоже нет! Но что и вправду ее мучает, так это безделье и скука, и, если ничего не изменится, она и сама пойдет работать в этот торговый центр, лишь бы не сидеть сложа руки, потому что — что же ей остается делать? В Голливуд ее в этом году уже не пригласили, наверно, из-за ног, там если нет таких ног, как у Мэрилин Монро, так нечего и соваться, поэтому Мэрилин Монро может спать спокойно со своим новым мужем-евреем.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • Rose-Maria о книге: Ульяна Соболева - Ты не буди вулкан остывший [СИ]
    У автора это излюбленный сюжет. Как под копирку написаны почти все книги. Кримминальная санта-барбара блин...

  • vvv340 о книге: Андрей Геннадьевич Кощиенко - Косплей Сергея Юркина [СИ]
    в книге гомосятины не на грош. не стоит наговаривать

  • Юнона о книге: Айя Субботина - Простокровка из Дра'мора
    Очень понравилось начало, хотя тоже не люблю об ангелах-демонах.не зря ждала окончания серии. Академика не перетягивает сюжет на себя, редкий случай, когда читать историю юной девушки увлекательно- ни тебе пятиэтажных описаний нарядов и вечеринок, ни стенаний над уроками физ-ры. Спасибо автору за хорошее фэнтези!

  • Abigel о книге: Александра Черчень - Ведьма против мага!
    Книга понравилась. Интересный сюжет, динамика, гг. Любовная линия интригует, необычно. Стоит потраченного времени

  • tktyjxrf о книге: Елена Звездная - Восход черной звезды
    Если бы я знала, "проглотив" в 2013 году третью книгу про Катриону и прочитав в феврале 2014 года:- "Привет всем. Так как меня замучили письмами о продолжении Катрионы, выкладываю начало на сайте". А речь шла о маленьком кусочке четвертой книги. Что это самое продолжене я увижу в 2018 году!!!!! У меня нет слов, чтобы выразить ....недоумение об отношении автора к своим читателям. Это отнешение - ... гнусное?
    И всё же. Спасибо за книгу.
    И может я и ошибаюсь, но от третей до четвертой Катрионы прошло БОЛЬШЕ пяти лет (осень 2018 - весна 2013).

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2018г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.