Библиотека java книг - на главную
Авторов: 37945
Книг: 96526
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Жизнь взаймы»

    
размер шрифта:AAA

Виталий Гладкий
Жизнь взаймы

Глава 1

Очередной мусоровоз разрешился от бремени с натужным выдохом, и кучу пищевых отходов и разнообразного мусора, извергнутую из его железного нутра, облепили, как саранча, бомжи. В отличие от устоявшегося представления об этих несчастных изгоях, они искали в куче не продукты, а стеклянные бутылки, алюминиевые банки из-под пива и других напитков, пластиковые баллоны, макулатуру и металлолом.
Провизию работающие на свалке бомжи, которые называли себя "старателями", тоже не пропускали. Но еда в данном случае не была главной целью отверженных. Ее было больше, чем нужно, так как на свалку, чаще всего в субботу, тоннами привозили просроченные продукты, а также испорченные овощи и фрукты.
Конечно, большая часть этого добра изымалась теми, кто контролировал свалку, и направлялась на различные левые рынки, где не было надлежащего контроля за качеством продуктов, но и того, что оставалось, бомжам вполне хватало.
Зараженные вирусом капитализма, изгои гонялись за наличными деньгами, которые в буквальном смысле валялись под ногами. Свой заработок они в основном тратили на водку, являющуюся на свалке жидкой валютой.
Что касается одежды и обуви, то этого добра привозили на свалку – завались. Дефицитным было лишь нижнее женское белье, как это не удивительно.
Водки требовалось много – не менее литра в день каждому "старателю". Особенно ценилось спиртное по утрам, когда наступал период опохмелки. Без стакана водки ни один пьющий бомж к работе не приступал.
Набив мешки и пакеты своими находками, бомжи торопились на КПП, которым заведовал официальный сторож, или "менеджер" мусорной свалки, если выражаться по-современному, Никита Тюнькин. Для бомжей-старателей он был "голова".
Ему уже перевалило за шестьдесят, он был лыс, как колено, имел солидный животик и отличался сварливым характером. За глаза бомжи кликали Тюнькина весьма неприлично и, конечно же, совсем не литературно – Верзоха.[1]
Сегодня голова был не в духе. Похоже, Тюнькин еще не успел похмелиться, потому что его крупный бугристый нос отливал нездоровой синевой.
– Куда прешь, чмо ушастое! – рычал голова на худого и длинного, как глист, бомжа, который притащил чувал алюминиевых банок. – Стань в очередь, Пескарь.
– Дык, это, я стоял, – оправдывался бомж, шмыгая утиным носом.
– Брехло собачье! – негодующе взвилась бомжиха, которую звали Варька. – Это когда же ты стоял!? Вечно лезет впереди всех.
– Неправда твоя, – не сдавался длинный бомж. – Я занимал очередь. Петруха! Скажи им, – обратился он к невзрачному мужичку, который неподалеку сосредоточенно считал деньги, полученные от Тюнькина.
– Занимал, – буркнул Петруха. – Наверное… Никита Иваныч, не хватает двух червонцев.
– А ты считай лучше, – хмуро ответил Тюнькин.
– Я считал!
– Ну и продолжай… в том же духе.
– Верзоха опять за свое, – вполголоса с ненавистью сказал бомж, носивший румынскую фамилию Туркул. – Так и норовит обсчитать. Все ему мало. Гад…
– Молчи, Турка! – одернул его степенный бомж Есесеич; ему уже стукнуло никак не меньше семидесяти годков. – Иначе даст по шеям и попрет с Мотодрома. Это ему как два пальца… Или отправит в рабство, металлолом с площадки грузить на машины. А там тебе точно хана. Оттуда, сам знаешь, обратно не возвращаются…
Мотодромом бомжи-старатели называли самую козырную городскую свалку, на которой они сейчас и обретались. Были еще две, но и "улов" там был поменьше, и условия для жизни спартанские – рядом дымил завод по переработке мусора.
То ли дело Мотодром: и до города рукой подать, и лес с озером и речкой рядом, где можно искупаться в жаркий день и набрать воды для того, чтобы приготовить пищу. Поэтому за Мотодром держались руками и ногами, и чужаков отваживали всеми доступными методами и средствами.
Новые старатели могли попасть на Мотодром только с высокого соизволения головы. Но старожилы свалки не всегда принимали новичков в свою компанию по тем или иным причинам. Нередко во время таких конфликтов дело доходило до драк и даже смертоубийств. И не только по пьянке.
Все бомжи были разделены на "кланы" и у каждого клана была своя территория. Когда на территории появлялся чужак, его изгоняли пинками, а если он пытался сопротивляться, то били смертным боем.
Во времена развитого социализма на месте свалки и впрямь был мотодром. Когда началась перестройка, закончившаяся перестрелкой, которая знаменовала собой реформацию – возрождение дикого капитализма, в районе мотодрома почти каждый день разыгрывались кровавые драмы.
Сколько здесь погибло братков и отморозков, облюбовавших мотодром под место для "стрелок", про то официальная история умалчивает. Но контингент центрального городского кладбища за десять лет – с девяносто пятого по две тысячи четвертый год – удвоился.
Свалка на месте мотодрома возникла стихийно. Пользуясь тем, что городские власти были заняты решением личных проблем, связанных с разделом собственности, ушлые шоферюги игнорировали платные свалки и везли сюда (преимущественно ночью) что ни попадя.
Когда, наконец, чиновная рать, набив под завязку карманы, опомнилась, исправить положение уже не было никакой возможности – мотодром с птичьего полета напоминал развалины Хиросимы после атомной бомбардировки.
Извилистые грунтовые трассы были похожи на улицы, а горы строительного мусора на обочинах запросто можно было идентифицировать как разрушенные взрывом дома японских самураев, которые строились из дерева, бумаги и дикого камня.
Начальники посмотрели, посмотрели на это безобразие – и единодушно закрыли на него глаза. Сие инстинктивное действо означало – с глаз долой, из сердца вон (или что там у чиновного люда на этом месте).
После этих "смотрин" еще два или три года свалка считалась стихийной, а потом, с приходом нового мэра, обрела официальный статус.
Градоначальник был по жизни ушлым типом, поэтому быстро смекнул, что Мотодром – это золотое дно. Если, конечно, не обращать внимания на густое амбре, тихими летними вечерами вливающееся через оконные форточки в квартиры на городской окраине.
Так на свалке появился приемный пункт, куда бомжи за бесценок сдавали банки, бутылки, металлолом, бумагу, картон и тряпки. Особенно ценилась стеклянная посуда, но собирать ее, или "отмывать", имели право только старожилы свалки, которые проработали на Мотодроме не менее двух лет.
Кроме того, в большой цене был еще и металл, в частности цветной. Но для его сбора требовалось специальное разрешение головы, который выдавал счастливчику так называемую "метку" – сильный магнит; с помощью "метки" бомжи-старатели сортировали металлические изделия.
(Есесеич тоже принадлежал к "избранным" и имел свою "метку").
Чтобы привлечь дешевую рабочую силу, смотрящий за Мотодромом бандит, работающий на паях с мэром, разрешил бомжам обустраивать на свалке и в ее окрестностях жилища. Милостивец…
И вскоре неискушенный наблюдатель, нечаянно забредший на свалку, мог наблюдать фантасмагорическую картину, представляющую собой некий собирательный образ Земли в двадцать втором веке, когда воинствующая цивилизация, эта петля на шее человечества, окончательно разрушит окружающую среду.
Горы мусора, черный маслянистый дым от костров, невыносимая вонь, тучи мух, кружащее над свалкой воронье, голуби и чайки, разномастные и разнокалиберные бродячие псы… и немыслимые хибары, жилища бомжей, разбросанные по всему Мотодрому как грибы-поганки.
Материалом для строительства служило все, что попадалось изгоям под руку: куски фанера, обрезки досок, толь, дощечки от деревянной тары, битый кирпич, куски ржавой жести и шифера, полиэтиленовая пленка и даже некондиционные бутылки.
Немало было тентов и палаток, особенно в летнее время. "Старатели" ставили такие времянки, чтобы не возвращаться в город, где у некоторых – правда, очень немногих – были даже квартиры.
Впрочем, большинство из них ленилось ставить даже палатки; бомжи так и спали среди мусора, приняв на грудь сногсшибательную дозу спиртного. Некоторые из-за этого попадали без пересадки на тот свет, угодив под нож бульдозера, который планировал свалку.
– А ты чего стоишь в сторонке? – спросил Есесеич бомжа, лицо которого было изуродовано до такой степени, что Квазимодо по сравнению с ним был просто красавчиком. – Подтягивайся ко мне, иначе Верзоха закроет лавочку и пойдет с корешами калдырить. Тады к нему и на хромой козе не подъедешь. Останешься на сегодня без филок.[2]
Бомж с благодарностью кивнул и воткнулся в очередь к приемному пункту впереди Есесеича.
– Нет, ну вы только посмотрите! – Варька подбоченилась. – Еще один шустрила выискался. Есесеич, ты зачем этого придурка впереди себя поставил? Думаешь, я не вижу? Гони его на хрен!
– Злая ты баба, Варька, – невозмутимо ответил Есесеич. – Это нехорошо. – И добавил со скрытой угрозой: – Паленого не трожь.
– А то что?
– Ничего. Но будешь выступать не по делу, больше ко мне не приходи.
Варька моментально сникла и захлопнула рот. Другие бомжи тоже промолчали, не стали развивать конфликт дальше.
Причина такого единодушия лежала на поверхности. Есесеич, единственный из всех мотодромовских бомжей, занимался самогоноварением.
В ход шло все, что только попадалось под руку: окаменевший сахар, просроченные конфеты и шоколадные батончики, испорченные торты и пирожные, фрукты – нередко заморские – и даже разнообразные спиртосодержащие жидкости.
Конечно, времена "сухого закона" уже забылись, как страшный сон, и водкой торговали на каждом углу, но ложка дорога к обеду. Когда спиртное заканчивалось, бомжи обращались в любое время дня и ночи к Есесеичу.
Самогон у старика был отменного качества и продавал он его по сходной цене…
"Улов" Паленого был более чем скромный – мешок пластиковых бутылок. Получив деньги – жалкие гроши, он отошел в сторону и с тоской посмотрел на дорогу, ведущую в город. По ней уже потянулись счастливчики, чтобы отовариться водкой в ближайшем продмаге.
К спиртному Паленый относился спокойно; он пил редко, немного и чаще всего в одиночку. Но по части еды был принципиален и не ел просроченные продукты, а покупал все в магазине, иногда даже воду.
По всему выходило, что в этот субботний день ему придется положить зубы на полку, тоскливо вздохнув, решил Паленый. Дело в том, что в выходные мусоровозы на Мотодроме были явлением редким. А значит, сегодня приличный заработок ему не светит.
– Ты чего такой скучный? – спросил Есесеич Паленого, пряча деньги в потертый кошелек.
Есесеич хранил кошелек, привязанный к прочному кожаному гайтану, на груди, под рубахой. Вообще-то его звали Иван Евсеевич, а фамилию он имел самую, что ни есть, аристократическую – Румянцев.
Подвыпив, Есесеич рассказывал, что его прадед был внебрачным сыном знаменитого графа, прослывшим большим охотником по части юных крестьянок. Благородный граф якобы дал ребенку свою фамилию и нашел для прабабушки Есесеича мужа, из мещан, заплатив ему за эту "услугу" хорошие деньги, на которые прапрадед купил трактир.
– Да так, ничего…
– А, понятно, – догадался Есесеич о причине дурного настроения собеседника. – Пойдем ко мне. Позавтракаем.
– Спасибо, я не голоден.
– Не кочевряжься. Составишь мне компанию. Одному скучно.
Паленый с благодарностью кивнул, соглашаясь с доводами Есесеича, и они направились к "особняку" потомка графа Румянцева, расположенному у самого леса. В отличие от остальных халабуд, в которых проживали мотодромовские бомжи, жилище Есесеича было сложено со шлакоблока.
Когда-то в нем располагалась сторожка (трудно сказать, что можно было охранять на территории мотодрома, однако факт есть факт), но когда наступило время доставать из шкафа засушенную, трахнутую молью, мумию дореволюционного капитализма, чтобы устроить ей реанимацию, шустрые людишки разобрали и унесли крышу строения, оконные рамы и двери.
В хозяйстве пригодится…
Пострадали и стены сторожки. Но только до половины. Шлакоблок был скреплен очень прочным цементным раствором, поэтому взять его целым не представлялось никакой возможности.
По этой причине любители дармовщины поковырялись, поковырялись в кладке, да так все и бросили, раздолбав в крошку лишь несколько верхних рядов шлакоблока. С той поры стены сторожки заросли травой, и никто о ней даже не вспоминал, пока на развалины не наткнулся хозяйственный Есесеич.
Он не стал поднимать стены, лишь сварганил плоскую крышу из того, что попалось под руку, заложил оконные проемы, оставив в качестве окна квадратную амбразуру со сторонами в полметра, навесил хлипкую дверь, больше похожую на обыкновенную калитку, и отремонтировал печку.
Его жилище смахивало на пещеру, так как передвигаться в нем можно было лишь согнувшись. Но это обстоятельство ничуть не умаляло достоинств "хижины дяди Есесеича". Скорее, наоборот – даже в самые лютые холода в помещении было тепло и по-домашнему уютно.
Через год после вселения Есесеича в этот "особняк" его попыталась отобрать компания бомжей в количестве тех человек из соседнего "клана", направляющей и руководящей силой которой служил Варькин трепливый язык.
Это были так называемые "оголовки" – помощники Тюнькина. Они исполняли роль надзирателей за бомжами-старателями, получая за это зарплату.
Выломав дверь, пьяная, а оттого буйная, компания ворвалась в строжку и была встречена по всем правилам обороны замков и крепостей. Невозмутимый Есесеич выплеснул на врагов кастрюлю первача и бросил в них горящую ветку.
Эффект получился потрясающий. Нужно сказать, что самогон у деда был первостатейный, крепостью никак не меньше пятидесяти градусов, а первач вообще тянул на все девяносто. Поэтому одежда бомжей загорелась сразу.
Обитатели Мотодрома, собравшиеся поглазеть на штурм "крепости" Есесеича в предвкушении шикарного зрелища, не ошиблись в своих предположениях. Только из сторожки вылетел не ее хозяин, как предполагали бомжи, а три живых факела, горевших голубым пламенем.
Испуганные до полусмерти "оголовки" ринулись прямо на толпу, чтобы друзья-приятели помогли им сбить огонь. И это было большой ошибкой.
Завидев огненные фигуры, бомжи, которые тоже были на хорошем подпитии, решили, что разверзлись врата ада и все их пьяные кошмары стали явью. Толпа бросилась врассыпную, а сзади в тщетной надежде получить помощь мчались трое пылающих нечестивцев, издавая звуки, похожие на рев корабельной сирены.
Так живые факелы добежали до КПП, где находился Тюнькин. Туда они и ввалились все трое, надеясь на помощь благодетеля, уже на последнем издыхании от усталости и ужаса, но по-прежнему в языках голубого пламени.
Верзоха, который был на хорошем подпитии и в этот момент закусывал стакан водки соленым огурцом, не выдержал такого ужасающего зрелища и, несмотря на солидный живот, ласточкой нырнул в открытое окно, благо оно было рядом.
Очутившись снаружи, голова, ничего не соображая и держа огурец в зубах, со спринтерской скоростью рванул по дороге в сторону города, где и столкнулся с бампером мусоровоза. Хорошо, что водитель вовремя затормозил.
В итоге неудачного "штурма" троица лишились одежды (ее даже не пришлось снимать – она истлела от огня и осыпалась, словно ржавчина), а потерявшего сознание Тюнькина сначала забрала бригада "Скорой помощи", а затем на неделю определили в психушку, потому что он по запарке весьма настойчиво утверждал, что его едва не взяли в плен инопланетяне.
После этого случая на Есесеича больше никто не наезжал. А когда он стал продавать свой натурпродукт "коллегам по бизнесу", его вообще начали считать едва не святым человеком. Тем более, что Есесеич иногда давал спиртное в долг, что среди бомжей-старателей было не принято.
– Выпьешь? – спросил Есесеич, ставя на стол бутылку самогона и стаканы.
– Что-то не хочется…
– Ты не сумлевайся, продукт – первый сорт. Для себя делал, из конфет.
– Спасибо, но я пас.
– Ну, как знаешь, – не стал настаивать гостеприимный хозяин.
Ему хорошо было известно, что Паленый слыл малопьющим; это обстоятельство делало его среди бомжей белой вороной. Впрочем, такой "недостаток" в среде мотодромовских изгоев скорее был достоинством – Паленый никогда не клянчил, чтобы ему налили стаканчик на дармовщину.
– А как насчет чифиря? – предложил Есесеич.
– Спасибо, не откажусь.
Подбросив дров в печку, которая тут же весело загудела, Есесеич поставил на плиту чайник и сковородку, и вскоре внутри бывшей сторожки распространился приятный запах чего-то съестного.
Бурая масса, которую старик выковырял ложкой из литровой консервной банки, была весьма подозрительна на вид, но вполне съедобна, в чем Паленый вскоре и убедился, когда Есесеич всучил ему ложку и кусок зачерствевшего батона. Он ел через силу, чтобы не обидеть гостеприимного старика.
С хлебом на Мотодроме почему-то были проблемы. Иногда попадалась мука, тронутая жучками, но бомжи ленились печь из нее даже лепешки. Кроме хлеба, высоко ценились и лезвия для безопасных бритв. Практически это были главные две позиции, на которые бомжам приходилось тратить деньги.
Естественно, за исключением водки…
Выпив, Есесеич немного размяк. Он прилег на кровать, найденную на свалке (как и все, что находилось в его "особняке"), и, задумчиво глядя на Паленого, который с удовольствием пил горячий, круто заваренный, чай, сказал:
– У нас хозяин поменялся.
– Что, Тюнькин уходит?
– Ну ты даешь… Этого клеща с Мотодрома можно сковырнуть лишь лопатой или выжечь каленым железом. Он тут с самого начала.
– Другой может быть еще хуже.
– И то верно, – согласился Есесеич.
– А про какого хозяина ты говоришь?
– Ты что, думаешь Верзоха здесь всему голова?
– Ну…
– Наивный… хе-хе… – Есесеич коротко рассмеялся. – Знаешь, какие бабки тут крутятся? Тюнькин – это жошка, шестерка. Но и он неплохо поживился. Дачу себе отгрохал, словно какой-то крутой. На самом деле Мотодромом заправляет мафия.
– Откуда знаешь?
– Знаю… – Осторожный Есесеич не стал вдаваться в подробности. – У них там власть поменялась, кое-кого в гроб уложили, теперь другая бригада будет заправлять делами на всех городских свалках.
Он вдруг опять захихикал.
– Ты чего? – удивился Паленый.
– Вчера к Тюнькину приезжали новые хозяева. Ты бы видел, как он хвостом вилял. Наверное, с испугу в штаны наложил. А вечером запил горькую, даже у меня брал – казенки не хватило.
– Переживает?
– А как не переживать? С этой недели для Верзохи лафа закончилась. Его посадили на твердый оклад.
– Он и раньше был на окладе.
– Был, – согласился Есесеич. – Но его никто не контролировал. А эти новые – серьезные ребята. Схимичит – на столбе подвесят вверх ногами. И глазом не моргнут.
– Почему люди такие жестокие? – тихо спросил Паленый – похоже, сам себя.
Есесеич, по причине возраста не обладающий острым слухом, все же расслышал вопрос Паленого, и ответил:
– Не все. Некоторые. Но в руки Шишкана лучше не попадаться. Теперь он будет здесь всем заправлять.
– Кто такой Шишкан?
– Бандюга. Говорят, что вор "в законе". Но про то достоверно не знаю. Его совсем недавно выпустили из тюрьмы, так он снова подминает под себя то, что разошлось по другим рукам, пока он семь лет в зоне парился. Слыхал, две недели назад убили какого-то депутата областной думы?
– Краем уха…
– Взорвали машину. Вместе с ним погиб и прежний наш главный бугор (ты его тоже не знаешь). Уверен, что это Шишкан подсуетился…
Паленый индифферентно пожал плечами и долил из чайника темно-коричневой жидкости, которая действовала на него, как водка на пьяницу – возбуждала; а еще заставляла шевелить мозгами.
Есесеич вдруг затих. Он уснул на полуслове.
Паленый посмотрел на старика и невольно улыбнулся. Его обожженное лицо превратилось в злобный лик сатира или даже дьявола, как рисовали нечистого средневековые художники.
Впечатление усиливали отблески пламени в глазах – Паленый сидел на ящике возле плиты, в которой догорали толстые поленья. Свет, проникающий сквозь окно-амбразуру, был серым и тусклым, потому что небо заволокло тучами. Улыбка-гримаса уже покинула его неподвижное, как маска, обезображенное лицо. Он задумался.
Вспомнилось…

Глава 2

В ту ночь он долго не мог отойти ко сну. Беспокойство змеей вползло в душу еще с вечера, а ближе к полуночи начали болеть рубцы на лице.
Решив, что уснуть, считая слоников, не удастся, он вышел из своего жилища и сел у входа на плоский камень. Впрочем, "вышел" – это чересчур громко сказано. Скорее, выполз, так как жил в неком подобии шалаша.
Жилище для мотодромовского "старателя" было жизненно важной необходимостью. Это Паленый понял сразу, как только немного оклемался.
Он соорудил его спустя две недели после своего появления на Мотодроме совсем уж далеко от центральной части свалки. Даже сторожка, в которой обретался Есесеич, находилась ближе к КПП Тюнькина, нежели нескладное примитивное сооружение, над которым Паленый трудился три дня.
Шалаш представлял собой проржавевший местами насквозь железный кузов (с дверями!) от грузовой модели "москвича", в обиходе названной "пирожком". Как он попал на свалку, и почему его не свезли в металлолом, про то история умалчивала.
Паленый откопал кузов из-под груды строительного мусора, установил его на доски, а затем забросал сверху и с боков соломой, ветками, картоном, обрывками толя и прикрыл эту большую кучу полиэтиленовой пленкой.
В итоге получилась вполне приличная собачья будка для крупного волкодава, которую можно было заметить, только наткнувшись на нее. Но бездомному бомжу и такая конура, что нормальному человеку хорошая гостиница.
К сожалению, в этом жилище нельзя было поставить печку – негде, и Паленый первое время замерзал, пока в голове у него немного не прояснилось, и он стал кое-что соображать. Вот тогда Паленый и придумал свое "ноу-хау".
С вечера он разжигал костер перед входом в свою обитель и клал туда гранитные булыжники. Когда они накалялись едва не докрасна, Паленый наполнял ими железный инструментальный ящик, приваренный ко дну кузова, и закрывал его крышкой.
Закутавшись с головой в рваное ватное одеяло и ощущая тепло от долгоиграющей "грелки", он торопился быстрее уснуть. К рассвету, конечно, камни остывали, и когда приходили зимние, морозные ночи, утром у него зуб на зуб не попадал.
Но это уже были мелочи, так как он успевал хорошо выспаться. Разжечь костер было делом нескольких минут, и спустя полчаса после пробуждения Паленый наслаждался горячим чаем и видом оранжевых языков пламени, которые будили в нем какие-то странные воспоминания – словно он видел обрывки цветных кинофильмов…
Усевшись на камень, Паленый задумчиво посмотрел на тонкий лунный серп, качающийся над горизонтом, словно челнок на тихой волне, и закурил "Приму". Вообще-то ему больше нравились сигареты "Мальборо" и "Винстон", но они стоили дорого, поэтому Паленый покупал на рынке у частных торговцев что подешевле.
Неожиданно в отдалении блеснул свет фар легковой автомашины, которая осторожно пробиралась по самому краю свалку. Похоже, это была дорогая импортная тачка, потому что звук мотора был почти не слышен.
Паленый удивился и насторожился.
Уже перевалило заполночь, и свалка уснула, тяжело дыша миазмами гнилостных испарений. Спали бомжи, уехал домой Тюнькин, который задержался допоздна, подбивая месячный баланс своей трудовой деятельности, и только псы шебаршились в куче мусора, привезенной последним мусоровозом.
С какой стати кому-то понадобилось приезжать на свалку в ночное время? Притом машина шла по старой, заброшенной дороге, которой уже давно не пользовались.
Напрягая зрение, Паленый всматривался в темноту, пытаясь понять, что делают пассажиры автомашины. Она остановилась, и в свете подфарников замельтешили крупные мужские фигуры. Они как будто что-то искали.
Затем, спустя какое-то время, машина развернулась, и вскоре красные огоньки ее стопсигналов спрятались за холмами мусора.
Приметив место, где стоял автомобиль, Паленый выкурил еще одну сигарету, а потом заполз в свою конуру и забылся тревожным сном, который был очень короток – до первых проблесков зари.
Он проснулся мгновенно, словно его укололи шилом, с уже сформировавшимся решением. Выбравшись наружу, Паленый уверенно пошагал к старой дороге – напрямик. Когда из-за горизонта показалось солнце, он уже нашел, где точно останавливался автомобиль, и сосредоточенно разгребал малозаметный холмик рядом с дорогой.
Паленый не ошибся в своих предположениях – приезжавшие ночью люди в этом месте чтото закопали. Притом довольно глубоко. Он стал весь мокрым от пота, пока добрался до длинного пакета из прочного черного полиэтилена.
Что находится в пакете, Паленый понял сразу. Какое-то время он колебался, – может, лучше забросать яму мусором и оставить все как есть? – но затем любопытство взяло верх, и Паленый вытащил свою находку из ямы.
Пакет был на "молнии" и предназначался для транспортировки покойников. Открыв его, Паленый увидел молодого мужчину в дорогом костюме и при галстуке.
Он был убит двумя выстрелами: одним в грудь и вторым, контрольным, – в голову. Лицо его было сплошь в синяках и ссадинах; похоже, перед смертью мужчину сильно избили.
Обшарив карманы, Паленый разочарованно вздохнул – пусто. Если, конечно, не считать паспорта в кожаной обложке и маленького блокнота с отрывными страницами, предназначенного для записей. К блокноту была прикреплена миниатюрная шариковая авторучка. "Удобно…" – механически подумал Паленый.
Увы, если у покойника и были деньги, то о них позаботились убийцы…
Небрежно повертев паспорт в руках, Паленый уже хотел положить документ обратно, в карман пиджака мертвеца, однако какая-то сила, вопреки здравому смыслу, заставила его открыть корочки и посмотреть на фамилию, прописанную каллиграфическим почерком – Князев Александр Игнатьевич.
Пролистав паспорт до конца, Паленый обнаружил пять моментальных фотографий, которые покойник засунул под обложку. На них был изображен сам Князев в разных ракурсах и красивая девушка. Судя по пейзажам, снимки были сделаны на заграничном курорте.
Паленый встал перед весьма серьезной дилеммой: заявить о найденном покойнике в милицию или зарыть яму и напрочь выбросить из головы то, что он знал и видел?
После недолгих раздумий он кивнул головой, соглашаясь с разумными доводами своего невидимого оппонента, сидевшего внутри, и быстро все вернул на круги своя. Насыпав могильный холмик, Паленый неторопливо потопал к своей будке.
Паленый не был дураком. У него не возникало никаких иллюзии по поводу событий, которые должны были развернуться после заявления о находке трупа. Даже если менты и не повесят на него убийство Князева (а это бабка надвое гадала, то ли будет, то ли нет), ему все равно несдобровать.
Он был СВИДЕТЕЛЕМ – и этим все сказано. А тем, кто отправил Князева на тот свет, свидетели не нужны. Конечно, можно попросить защиты у властей, но кому захочется бесплатно защищать от убийц бездомного и никому не нужного изгоя?
И только когда Паленый начал разжигать костер, чтобы вскипятить чаю, он вдруг вспомнил, что у него в кармане паспорт покойника. Еще не зная, зачем все это ему нужно, Паленый механически сунул паспорт и блокнот в карман и тут же забыл о них, занятый похоронами мертвеца.
Прихлебывая обжигающую нёбо горечь, он долго с задумчивым видом вел незримый диалог со своим вторым "я", а когда алюминиевая кружка показала дно, хлопнул себя ладонью по колену и сказал:
– Ладно, что будет, то и будет!
Он решил оставить паспорт себе. У него не было никаких документов, из-за чего ему пришлось пережить много неприятных минут.
По причине отсутствия хоть какой-нибудь бумажки, удостоверяющей его личность, Паленому пришлось покинуть городские трущобы и поселиться на свалке; здесь ни документы, ни прописка не были нужны.
Естественно, Паленый понимал, что в городе и области он вряд ли сможет пользоваться паспортом Князева. Но Россия-матушка велика, а сделать обоснованное заключение о его личности, сравнивая фотографию в паспорте с изуродованным лицом Паленого, не взялся бы ни один эксперт.
Вообще-то Мотодром был его вторым домом. О первом Паленый ничего не помнил. Все его воспоминания начались год назад ранним весенним утром, когда он открыл глаза и увидел изумленные лица бомжей, окруживших кучу мусора, только что вываленную мусоровозом.
Паленый лежал среди отбросов практически в чем мать родила (если не считать нескольких лоскутков обгоревшей ткани), и мучительно пытался вспомнить, где он находится, кто эти люди и как его угораздило сюда попасть.
Мало того, первый же вопрос "Ты кто?" заставил его сильно удивиться и обеспокоиться – а и верно, кто он? Как его зовут, как фамилия?
Увы, в голове царили неразбериха и сумбур, как будто все слова энциклопедического словаря кто-то озвучил, затем смешал в кучу и набил ими доверху черепную коробку.
Этот невинный вопрос послужил тормозом, и Паленый, вместо какого-нибудь вразумительного ответа, начал что-то мычать и с глупым видом разводить руками. "Дурик…Наверное, с психушки сбежал", – решили бомжи и оставили его в покое.
Так он и остался на свалке, вопреки неписаному закону мотодромовских бомжей: всех чужаков – вон. Наверное, сыграло свою роль чисто русское отношение к умалишенным, обижать которых всегда было большим грехом.
Соорудив себе жилище и кое-как пережив лето на Мотодроме – он с большим трудом приспосабливался к жизни бомжа-старателя и зарабатывал на вторсырье сущий мизер, Паленый (это прозвище дал ему Тюнькин), как и большинство обитателей свалки, перебрался в город.
Ночевал он, где придется, – на вокзале, в подвалах и на чердаках домов, в колодцах теплотрасс. Там все-таки было теплей и уютней, нежели на свалке.
Но потом появился новый мэр, который устроил настоящую охоту на бездомных и попрошаек. Тем, у кого были документы, все же было легче – их не так сильно прессовали. Что касается Паленого, то он даже не мог назвать свою фамилию и имя.
А изъятый у покойника паспорт Паленый показывать боялся по вполне понятной причине – Князев мог значиться в розыске – и хранил его в тайнике, который оборудовал в своем жилище на Мотодроме.
Беспамятство Паленого вызывало подозрения у сотрудников правоохранительных органов, тем более, что он имел на удивление крепкое телосложение (хотя и был худым) и, раздетый догола, совсем не напоминал тщедушных, испитых бомжей.
Паленого подолгу держали в КПЗ, пытаясь выяснить личность, потом, убедившись в тщетности такой затеи, отпускали, чтобы спустя неделю или две его снова мог забрать очередной наряд патрульно-постовой службы.
И все начиналось сначала…
В конце концов, ему надоели мыкаться по тюремным камерам, и он, последовав совету Есесеича, в феврале перебрался на Мотодром, в свой "летний" шалаш.
К тому времени Паленый здорово окреп духом, приобрел надлежащую закалку, и теперь никакие трудности бомжовской жизни его не пугали.
Самое интересное – ему совсем не хотелось узнать о том, кто он и что было с ним раньше. Паленый смирился со своим полуживотным существованием и временами даже находил в нем какой-то смысл.
Воспоминания у него отсутствовали. Напрочь. По крайней мере, те, что касались его личной жизни. Иногда – чаще всего внезапно и не к месту – приходили на память литературные герои, фильмы, которые он когда-то видел, городские пейзажи, с виду знакомые горы…
Но Паленый не знал, как называется тот или иной город, где находятся горы и в какой стране произрастают леса, по которым давным-давно бродил чужой ему человек с его глазами.
Иногда ему казалось, что все его видения – бред сумасшедшего. Он и сам на первых порах был готов поверить, что у него и впрямь не все дома.
У Паленого наблюдалось раздвоение личности: один человек был вполне разумен и мог размышлять о высоких материях, а второй – главный – представлял собой забитое, убогое существо, подгибающее плечи не только перед начальством в лице Тюнькина, но и перед другими бомжами.
Однажды его здорово избили пьяные Петруха и Турка – уж неизвестно за что, и он даже не пытался сопротивляться, только закрывал голову руками. Бомжи, наблюдавшие за избиением, лишь смеялись; никто из них даже не подумал за него вступиться, а Есесеич на тот момент отсутствовал.
Но едва драчуны оставили Паленого в покое, как Варька, которая хохотала громче всех, выкрикивая разные обидные слова, умыла его окровавленное лицо, напоила водой и довела до шалаша. При этом она злобно материла обидчиков Паленого и чисто по-бабьи проклинала их.
Он всегда держался в стороне, чувствуя себя не в своей тарелке. Из-за его стеснительности Паленому всегда доставались крохи из общего "стола", если таковым можно было назвать свежий мусор. Он пас задних, а основной "навар" снимали те, кто понаглей и покруче.
Его единственным другом – пусть и с натяжкой – был Есесеич. Неизвестно, что заставило старика поселиться на Мотодроме, но Паленый знал, что Есесеич – образованный человек. У старика всегда был ответ на любой вопрос.
Что касается спиртного, то Есесеич пил умеренно – скорее, по причине преклонного возраста, нежели из-за моральных соображений. Он был прижимист, хотя и давал в долг другим бомжам. Но если за самогон всегда платили, то заемные деньги возвращали редко.
Впрочем, это обстоятельство Есесеича особо не расстраивало. Таким образом он откупался от настырных любителей брать в долг. В следующий раз старик без лишних слов показывал запись с фамилией и суммой занятых денег, и "забывчивый" бомж торопливо ретировался, не солоно хлебавши, и с пустыми руками.
Поговаривали, – Паленый слышал краем уха – что у Есесеича в городе есть сберкнижка и денег на ней столько, что можно купить квартиру и машину. Этим слухам он верил, потому что у старика, старожила Мотодрома, был уникальный нюх на вторсырье и он, в отличие от других, умел торговаться с Тюнькиным.
Однажды на его глазах Есесеич выхватил из кучи мусора целый рулон медной фольги (килограмм двадцать, не меньше), которая стоила очень дорого. Варьку, шебаршившуюся рядом со стариком, при виде такого богатства едва столбняк не хватил.
Потом она еще долго – месяца два – костерила его на все заставки, считая, что Есесеич нагло умыкнул ее добычу.
– О чем задумался?
Голос Есесеича заставил Паленого вздрогнуть.
– Да так… просто… – ответил он смущенно, будто его застигли на чем-то предосудительном.
– А как ты насчет кофе? – спросил Есесеич; и быстро добавил: – У меня есть немного.
– Кофе – это хорошо…
– Шикарно! Я, знаешь ли, люблю умаслить душу кофейком. Это, конечно, не дешево, но иногда хочется побаловать себя. Что ж мы, не люди…
Есесеич долго рылся в картонном ящике – упаковке от телевизора, где он хранил всякуювсячину, и наконец извлек оттуда банку с яркой наклейкой.
– Сварим в кастрюльке, – сказал он, бережно отмеряя молотый кофе чайной ложкой.
Старик священнодействовал у плиты почти полчаса. Аромат натурального кофе кружил голову, и Паленый невольно сглотнул слюну. Какое-то воспоминание вдруг озарили уголки его измученного мозга, но тут же исчезло, словно падающая звезда.
Пытаясь понять, что ему вспомнилось, Паленый машинально сделал первый глоток и поперхнулся.
– Горячий? А ты дуй, дуй, – посоветовал Есесеич.
– Умгу…
– Ты сегодня какой-то не такой, – осторожно заметил Есесеич.
– Да мысли разные…
– В нашем положении всякие мысли лучше выбросить из головы, – рассудительно посоветовал старик. Они только мешают жить. Нам бы день простоять да ночь перекантоваться.
– И то верно.
– Тебе бы пластическую операцию сделать, – немного помолчав, сказал Есесеич. – Я читал в газете, что в нашем городе есть какой-то хирург – золотые руки. За милую душу новое лицо тебе слепит.
– Я тоже слышал. А толку? Для операции нужны большие деньги. Где я их возьму?
– Так-то оно так, но если хорошо постараться, да поднакопить…
– Для этого мне нужно сто лет. Как минимум. Сам понимаешь…
– Понимаю, – с искренним огорчением ответил Есесеич. – Но ты парень молодой, вдруг тебе повезет.
– Мне уже повезло – что я не помер. И на том спасибо судьбе… или кому там еще.
– А ты не отчаивайся. Жизнь, она хитрая штука. Такие коленца выделывает, что только держись. Уж я-то знаю. Верь. Поставь перед собой цель – и верь, что ее достигнешь. Будешь верить – все получится, как задумал.
– У тебя получилось? – с невольной иронией спросил Паленый.
– Сравнил… – Есесеич вымученно улыбнулся. – Если сказать по правде, я свою жизнь давно прожил. И вполне ею доволен. А нынче у меня новый виток. Я опять начал с нуля. Да, так бывает. И все бы ничего, но вот беда – годы уже не те. Силы тают.
– Пошел бы ты в дом престарелых…
– Кто меня туда возьмет? Но, если честно, я и сам не хочу. Я привык к свободе, а там – клетка.
– Верно, в клетке плохо.
– А твоя клетка – это обожженное лицо. Поверь мне. Так что думай. И надейся.
Паленый промолчал. А что скажешь? Он и сам понимал, что с таким лицом и пустой головой без воспоминаний у него нет будущего.
Где-то в глубине души Паленого давно вызревал протест против своего полуживотного существования. Но он едва теплился и никак не мог дорасти до нужной кондиции из-за каждодневных сражений за кусок хлеба. На первый план выходили другие заботы, и мечта стать нормальным человеком никак не могла порвать силки быта.
Тем временем, пока Паленый предавался горестным размышлениям, отдохнувший Есесеич загорелся новой идеей. Он залез под кровать и достал вместительный берестяной кузовок.
– Пойду по грибы, – сказал он с азартным блеском в глазах. – Есть тут неподалеку хорошее место. Составишь компанию? Наберем грибков, поджарим их с луком… А? Делать сегодня на свалке все равно нечего – выходной день.
– Я тоже пойду, – оживился Паленый.
– Вот и ладушки…
Место, о котором говорил Есесеич, и впрямь было отменным. Лето выдалось дождливое, и разных грибов было – хоть косой коси. Паленый за час набрал полную корзину.
Однако Есесеич оказался привередой – охотился только за белыми. А они умели хорошо прятаться. Поэтому вылазка за грибами несколько затянулась по времени.
Чтобы не мешать Есесеичу (грибная охота – дело сугубо личное, даже интимное), Паленый по едва приметной лесной тропинке вышел к озеру, по форме напоминающему стручок фасоли. Оно было нешироким, но сильно растянутым в длину.
Быстро сбросив одежду, он забрался в воду и долго, с наслаждением, плескался в ней, смывая грязь не только с тела, но и души. Вода приятно освежала, будила светлые мысли, которые уносили его в неведомые дали.
Мысли и видения большей частью были несвязными, сумбурными, и тем не менее Паленому вдруг на какой-то миг показалось, что он вылез из своей скорлупы, сбросил с плеч тяжелый груз, давивший на них с того момента, как он оказался на свалке.
Паленый лежал на поверхности воды, глядя в удивительно голубое небо с барашками небольших белых облаков. До этого момента он даже не подозревал, что умеет плавать, и восхитительное ощущение невесомости кружило голову и вызывало в распахнутой настежь душе чувство детской радости и даже щенячьего восторга.
Ему хотелось петь, кричать во весь голос, но он боялся вспугнуть уток, плескавшихся у другого берега, возле камышей.
Неожиданно ему послышались людские голоса. Он насторожился и быстро вылез на берег. В его планы не входила встреча с кем бы-то ни было.
Лицо Паленого обычно вызывало у людей неприятные ассоциации, даже отвращение. Конечно, будь он нормальным человеком, а не бомжем, его, наверное, жалели бы – не все, но хотя бы ктото. Однако уродливое существо, одетое в грязные лохмотья, не заслуживало на человеческое сочувствие и тем более – сострадание.
По крайней мере, его пожалела только раз какая-то сердобольная старушка, которая сказала ему несколько ласковых слов, дала двадцать рублей и большую сдобную булку.
Торопливо натянув свои обноски, Паленый шмыгнул в заросли. Однако, где же старик? Есесеич как сквозь землю провалился. Поискав своего приятеля в том месте, где они разошлись в разные стороны, Паленый возвратился к озеру.
Его томили нехорошие предчувствия, но окликать Есесеича во весь голос он не решался. Не ровен час, пальнет кто-нибудь из ружья на звук…
Он уже знал (ему об этом рассказал Есесеич), что в лес, который начинался сразу за свалкой, приезжали крутые, чтобы выпить на природа, повозиться с девочками и потренироваться в стрельбе.
Этот естественный "полигон" находился на небольшом расстоянии от города и имел одно несомненное преимущество – сюда не совались менты, так как дурная слава Мотодрома была жупелом не только для обывателей, но и для сотрудников правоохранительных органов.
Кроме того, в милиции хорошо знали, кому принадлежит "контрольный пакет" акций городской свалки, а связываться с мэром и его высокопоставленными покровителями не желал ни один милицейский начальник. Тем более, что в последние два-три года Мотодром слыл хоть и болотом, но болееменее тихим.
Отчаявшись найти Есесеича, Паленый махнул рукой на свои опасения и пошел на голоса. Может, у озера, кроме них, обретались и другие бомжи?
При всей своей лени они тоже были не прочь полакомиться жареными грибами, тем более, что год на них выдался урожайным и для их сбора не требовалось тратить много сил и времени.
Паленый, добравшись до источника шума, осторожно раздвинул кусты. То, что он увидел, на некоторое время ввергло его в состояние шока.
На берегу озера, посреди поляны, во всю веселилась компания отморозков. Они приехали на двух машинах – БМВ и "ауди" – которые стояли в тени деревьев.
Как они сюда смогли добраться, Паленый знал – к озеру вела старая, заброшенная дорога. Есесеич рассказывал, что когда-то, при советской власти, здесь находился летний пионерский лагерь – десятка два деревянных домиков.
Когда началась перестройка, лагерь забросили, а домики частью сожгли местные лоботрясы, а частью разобрали для своих нужд жители городской окраины. Теперь место, где когда-то отдыхала детвора, можно было определить только по двум кирпичным столбам, к которым крепились ворота.
Компания крутых насчитывала шесть человек – четыре парня и две девицы, с виду не отягощенные общечеловеческими моральными принципами. Они расстелили на траве скатерть, завалили ее дорогой снедью, и уставили бутылками со спиртным и напитками.
Чуть поодаль посверкивали угли костра, над которым скворчали шашлыки. Это была уже вторая партия, судя по шампурам с остатками мяса, которые лежали на блюде посреди скатерти.
Принимая во внимание количество пустых бутылок, валяющихся по всему берегу, компания уже находилась на хорошем подпитии, когда приходит пора предаваться играм, танцам и развлечениям. Чем крутые и занимались, устроив тир с несколько необычной мишенью.
У дерева стоял привязанный Есесеич. Ему нахлобучили на голову ведро из белого пластика, на котором губной помадой был нарисован небольшой кружок. По этой "мишени" пьяные отморозки стреляли из пневматической винтовки.
Каждый выстрел – удачный и не очень – сопровождался взрывами дикого хохота. Нередко пули попадали не в ведро, а в тело Есесеича, и тогда несчастный старик глухо мычал от боли. Кричать во весь голос он не мог, так как рот ему заклеили скотчем.
Это еще больше раззадоривало пьяных молодчиков, которые время от времени специально били не по мишени, а по рукам и ногам Есесеича. Расстояние до "мишени" было небольшим, и свинцовые пульки стегали по телу старика с большой силой.
"Что же это делается!?" – думал ошеломленный и напуганный Паленый. Он не знал, что нужно предпринять, чтобы помочь старику. Его больной мозг пребывал в страшном смятении.
Неожиданно из неведомых глубин подсознания всплыло что-то колючее, как рыба-еж. Паленый мгновенно преобразился. Его движения стали решительными, осмысленными и быстрыми. Он тень скользнул в кустарник и начал пробираться к машинам.
Подобравшись к БМВ, он насобирал хвороста и сухой травы, подложил все это под днище машины и щелкнул зажигалкой. Спустя несколько секунд шустрые оранжевые язычки побежали по растопке, и Паленый поторопился скрыться в лесу.
Но он не стал убегать куда подальше. Маленькая месть отморозкам с поджогом БМВ не была его главной целью. Паленый хотел вырвать Есесеича из рук пьяных молодчиков.
Он уже был позади дерева, к которому привязали старика, лежал, притаившись в кустах, как вдруг раздался испуганный крик одной из девиц – она наконец заметила, что машина в огне. Стрелки бросили винтовку и побежали тушить БМВ.
Паленый подхватился на ноги, достал из кармана перочинный нож и разрезал веревки, которыми был привязан Есесеич.
– Уходим… – шепнул он Есесеичу на ухо. – Быстрее!
– Ты? – слабо удивился старик.
Он едва держался на ногах.
– А кто же еще… Сможешь идти?
– Не знаю… Ох!
Есесеич упал бы, но Паленый вовремя подхватил его на руки.
– Худо мне, парень, худо, – сказал он, тяжело дыша. – Уходи сам. Не убьют же они меня, в конце концов.
– Это как сказать… Нет, я здесь тебя не оставлю.
Паленый примерился, с неожиданной силой поднял старика, положил его себе на плечи и побежал вглубь леса. Позади раздался сильный грохот – это взорвался бензобак БМВ.
Паленый мстительно ухмыльнулся.

Глава 3

События начали разворачиваться на третий день после грибной охоты. Паленый еще спал, когда к нему прибежала Варька.
– Вставай, быстрее! Поднимайся, мать твою!.. – орала она, тарабаня кулаками в дверку "пирожка".
– Что случилось? – недоуменно спросил Паленый, зевая и протирая глаза кулаком.
– Есесеича убивают! – выпалила Варька.
– Кто!? – всполошился Паленый.
– Не знаю. Какие-то бандиты. По рожам видно. Приехали на машине и сразу к Верзохе. А от него направились к Есесеичу. Заложил, гад, старика…
– А почему ты думаешь, что Есесеича убивают? Может, им что-нибудь нужно.
– Так ведь эти крутые козлы орут и матерятся. Я лично слышала.
Кто бы сомневался, что лично, мысленно ухмыльнувшись, подумал Паленый. Бомжиха была ходячим рупором последних новостей. Разговаривая наедине, никогда нельзя было дать гарантии, что где-нибудь не околачивается Варька, у которой уши как локаторы.
– Ну и что ты от меня хочешь? – спросил он, натягивая на плечи ветхую курточку.
– Нужно помочь Есесеичу.
– Как?
– Откуда я знаю! – разозлилась Варька. – Ты же мужчина, а не я.
– Нашла мужчину… А что другие?
– Им все до лампочки. Дрыхнут без задних ног, не добудишься. Вчера, сам знаешь, хороший навар получился, вот народ и отвязался по полной программе. А ты вроде как кореш Есесеича…
– Кореш… – отрешенно буркнул Паленый.
Он внезапно подумал, а не те ли это крутые, что истязали Есесеича у озера? От этой мысли он похолодел.
Если отморозки связали уничтоженный огнем БМВ с неким неизвестным приятелем Есесеича, который был вместе с ним в лесу, – что вполне возможно, они ведь не совсем тупые – тогда бандиты придут и за ним.
Вряд ли старик выдержит побои. Он ведь не комсомолец-подпольщик. Да и зачем ему жертвовать собой ради того, чтобы выгородить какого-то калеку. Среди бомжей сочувствие и взаимопомощь не в чести.
– Так ты идешь или нет? – спросила Варька.
– Куда?
– Нет, ты точно дурик. Как это – куда? К Есесеичу.
– И что я там буду делать?
– Мы будем делать. Пошумим. Тогда они точно оставят его в покое. А там, гляди, и другие подтянутся.
– Как же, жди… – буркнул Паленый.
Он все еще колебался, как ему поступить, когда увидел, что к ним приближаются трое крепких парней. Все, мне хана, тоскливо подумал Паленый. Как он и предполагал, Есесеич продержался недолго…
– Это ты Паленый? – грубо спросил один из них, наверное, главарь.
– Я…
– Отлично. Ты как раз нам и нужен.
– Зачем? – слабо пискнул Паленый.
– Затем, – отрезал главарь. – Потопали. И шевелись быстрее, бомжара, пока кости целы.
– Не трогайте его! – храбро выступила Варька.
– Заткнись, шаболда, – с ленцой сказал главарь. – Твое дело сторона.
– Он больной и увечный, разве вы не видите! – закричала Варька и на всякий случай отступила назад.
– Не волнуйся, мы его вылечим, – с нехорошей ухмылкой сказал главарь. – Вперед!
Он развернул Паленого и подтолкнул его в спину. Тому не осталось ничего другого, как повиноваться. Варька потянулась следом, тихо матерясь.
Из своей сторожки вышел Есесеич и, охнув, неуклюже сел на пенек, на котором он рубил дрова. Левый глаз старика заплыл, а из второго катились слезы.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • ХмурыйКот об авторе Алескандр Зайцев
    Как заметила, у автора проблемы с финалами своих произведений. Нет, они завершены, но скомканно, странно, дергано и "на отвали"

  • ХмурыйКот о книге: Алескандр Зайцев - Суррогат Героя. Том II [СИ]
    Если, читая первую, я думала: "Божечки, как все круто, именно этого я и ждала так долго!", то вторая уже.. ну такое. Вторая часть менее продумана, и над шлифовкой ее, думаю, затрачено гораздо меньше времени. Это видно

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Альтернатива. Точка отсчета [СИ]
    Цикл однозначно понравился.
    Я вообще неравнодушна к ЛитРПГ, «патамушта боевик и там никого в реале не убивают».

    Перед нами - довольно необычное ЛИТРпг в постапокалиптическом жанре, максимально приближенное к "Фоллауту". Как всегда, герой Красникова - боец-одиночка, проходящий игру своим собственным путем, и не вступающий в долговременные союзы. Такая концепция нравится мне значительно больше, чем унылые клоны Росгарда, не способные ни на что без поддержки сильного клана.
    Как всегда у Красникова - герой совершенно неожиданно получает фантастические ачивки, и столь же неожиданно огребает люлей, причем одно уравновешивает другое. И как всегда, герой достигает успеха совершенно не там. где планировал - это так же приближает игру к лучшим образцам жанра, лишая персонажа "унылой непобедимости".
    Ну и отдельное спасибо автору за очень оригинальную концовку второго тома.

    В общем, книги Красникова стали для меня свежей струёй в довольно закомплексованной и шаблонной современной литературе. Они ценны не столько своей читабельностью, сколько тем, что автор не боится экспериментировать, и решительно осваивает новые горизонты.

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Точка кипения
    Цикл однозначно понравился.
    Я вообще неравнодушна к ЛитРПГ, «патамушта боевик и там никого в реале не убивают».

    Перед нами - довольно необычное ЛИТРпг в постапокалиптическом жанре, максимально приближенное к "Фоллауту". Как всегда, герой Красникова - боец-одиночка, проходящий игру своим собственным путем, и не вступающий в долговременные союзы. Такая концепция нравится мне значительно больше, чем унылые клоны Росгарда, не способные ни на что без поддержки сильного клана.
    Как всегда у Красникова - герой совершенно неожиданно получает фантастические ачивки, и столь же неожиданно огребает люлей, причем одно уравновешивает другое. И как всегда, герой достигает успеха совершенно не там. где планировал - это так же приближает игру к лучшим образцам жанра, лишая персонажа "унылой непобедимости".
    Ну и отдельное спасибо автору за очень оригинальную концовку второго тома.

    В общем, книги Красникова стали для меня свежей струёй в довольно закомплексованной и шаблонной современной литературе. Они ценны не столько своей читабельностью, сколько тем, что автор не боится экспериментировать, и решительно осваивает новые горизонты.

  • Фета о книге: Екатерина Васина - Бунтарка. (Не)правильная любовь
    Замечательная и захватывающая история. Интересный подход автора к данному союзу, видение и предоставление нам его. К сожалению у нас менталитет в стране не приемлет подобного, это как в "СССР секса нет", видимо все от туда. Я считаю лишь бы им это нравилось, обоюдно и не нарушало закон. Интересная героиня с не легким детством, тонко прописаны метания Кристины. Яркие мужчины типичные мачо со своими тараканами и змеями)). Немного не хватило развернутый концовки, т.е. именно диалогов и действий. А в целом книга великолепна, легкая не смотря на тяжелые ситуации в жизни героев. Огромное спасибо автор, вдохновения вам!!!

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2018г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.