Библиотека java книг - на главную
Авторов: 42951
Книг: 107850
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Куда ворон костей не приносил» » стр. 9

    
размер шрифта:AAA

Слушатели оживлялись только тогда, когда кто-нибудь начинал вслух мечтать; впутывал в сухие жёсткие нити того, что было, яркие узоры вымысла; и чем неожиданнее и невероятнее был вымысел, тем больше внимания и одобрения вызывал он у слушателей.
Беглый каторжник, Лямка, рассказывал о шапке-невидимке, в которой он ходил по Петербургу.
Бойкий человек, Яков, нараспев врал о своем странствовании под землей, из Иерусалима к Арарату.
— Иду с белой котомочкой, сверху золотой песок сыплется, по сторонам восковые тоненькие свечи горят и ангелы белыми крылами помахивают…
Горбач, (рабочий с золотых приисков), Крот искал золото на далеком севере и зашел в долину, «где не было воздуха и в два ряда каменные люди стояли». Среди долины кучами лежало золото, как кирпичи на постройке, но когда Крот начал собирать рассыпанное богатство, каменные люди сдвинулись со своих мест и окружили его плотной стеной.
Поляк со странным прозвищем — Картомастный, с увлечением и мельчайшими подробностями рассказывал, как он в одну ночь прогулял пятьдесят тысяч! Ночь эта тянулась без конца. В течении её рассказчик успел побывать: в Варшаве, Ломже, во Владивостоке, но точной географии никто и не требовал.
Самое важное, что маленький тщедушный Картомастный, похожий на сонного пискаря, силой каких-то чар выгонял из гостиниц всех посетителей — генералов, купцов, дворян; что за Картомастным от Варшавы до Ломжи и еще дальше, до самой Немецкой границы, шли музыканты в три ряда и играли так громко, что помещики выходили встречать его в новых жупанах, с серебряными блюдами в руках, а паненки целовали его, как они хотел.
Кержак (раскольник) из Томской губернии, черный и тусклый, как завалявшаяся древняя икона, рассказывал о каком-то ските златоглавом, за лесами Нарымскими, за болотами, где в омутах не вода, а стоят острые глубокие тени. И в тех скитах ходят белые старцы под деревьями. Каждому дереву тысяча лет и каждому старцу тысяча с годом.
Еврей Прончик, — бежавший из пересыльной тюрьмы, читал письма от брата из Америки, которые он сам писал на обрывках бумаги, подобранных в палатке инженера. Брат звал его к себе в Нью-Йорк, «где человек с хорошей фантазией в один день может заработать столько денег, что их ни один банк не возьмет на сохранение».
Все отлично знали, что рассказчики лгут; что не было ни скита с тысячелетними старцами, ни золотой горы; знали, что Прончик сам пишет письма из Америки. Даже поощряли рассказчиков возгласами:
— А ну ври! ври еще! — Но слушали внимательно, сосредоточенно и сердились, когда кто-нибудь смеялся над Кержаком, Лямкой или поляком, уличая их в том, что они каждую ночь рассказывают свою историю по новому.
Отвратительная, подлая и жестокая правда, вся в грязи, крови и слезах, была им ненавистна, и когда они возвращались к своей настоящей повести, в которую каждый вставлял кусок, как в одну цельную стену, и все куски были скреплены общим цементом, рабочим казалось, что их жизнь так же никому не нужна, так же плутает и без толку тянется в дремучей постылой тайге, как та белая дорога, которую они протащили неизвестно зачем через болота, овраги, безвестные реки и горбатые холмы.
Фомичеву Сиганов не понравился.
— Хулиган какой-то, — говорил он Глебову.
— Надо сказать китайцу, чтобы он за ним присматривал. Ни на одного человека положиться нельзя! Удивительно, куда девался добрый, незлобивый русский мужик… Гордости нет, воли нет! Пропало уважение ко всему, что выше. Вы думаете, они меня и вас уважают. — Ни в грош не ставят! Я ценю в человеке упорство в труде, внутреннюю дисциплину, но в нашей шайке ничего этого нет! Гнилые души!
Глебов с широким калмыцким лицом, тяжелый и медлительный, постучал толстыми пальцами по столу и молчал.
— Вы согласны со мной? — спросил Фомичев, закуривая папиросу.
— Ну, как сказать?.. Доход-то от этих гнилых душ можно получать хороший.
— Это другое дело!
— И ничуть не другое. У нас по ведомости их сто тридцать, а налицо и ста не найдётся. А прогульные дни, а штрафы? С другими, пожалуй, было бы труднее.
— Вы не хотите меня понять! Я смотрю с общей точки зрения. Говорю о том, что у них в душе искры нет, а вы о штрафах, прогульных днях. Не тычьте мне этим! Я отлично знаю, что получаю за счет этого сброда. Но дело в том, что мы с вами стоим на той высоте развития, где каждый человек сам себе судья. Когда вы мне предложили получать за прогульные дни и за этих несуществующих рабочих, я спросил себя: Василий Фомичев, имеешь ли ты право взять эти деньги? Спросил прямо, честно, перед лицом моей правды, до которой никому нет дела.
Глебов налил пива в тяжелую стеклянную кружку и ответил с едва заметной усмешкой.
— Охота вам! По-моему проще, — взял, расписал, в карман положил и дело с концом! К чему тут метафизика, созерцание и самоуглубление?
— Тяжелый вы человек, Глебов! — сердито сказал Фомичев. — Вы как-то уж очень просто смотрите на вещи.
— Что делать? Но позвольте сказать, что я не вижу необходимости притягивать к нашему маленькому делу философию и подводить под него теоретический фундамент. Важнее, чтобы этот желтый идиот Син-Чао расписался в получении денег за тридцать рабочих, и контроль не придрался. Остальное никому ненужная мелодекламация!
Как всегда после таких разговоров, Фомичев почувствовал злобное раздражение против Глебова, ушел из палатки и лег на ковре под кедрами.
— Вставайте… Да проснитесь, Василий Фёдорович! Несчастие!..
Тающие обрывки снов путались в зелени деревьев, круглыми островами плававшими в голубом небе, и Фомичев удивлённо смотрел на склонившееся над ним встревоженное лицо Глебова и на десятника Прокофия.
— Что такое?
— Да там, на новой просеке… Чорт их побери! Сто раз вам говорил! — закричал Глебов обращаясь к Прокофию. Тот поднял руку, в которой держал испачканную в глине шапку, и сказал певучим голосом:
— Вот как перед истинным… Не видел! Прибежал, а они горланят, все разом… И не поймешь.
— Да что такое?
— Подрубленная сосна упала, двух придавила!..
Фомичев с облегчением вздохнул и встал.
— Вашего этого нового, рыжего хулигана — Сиганова и бродягу Гудка.
— Растормошило их в конец, — сказал Прокофий, почтительно идя сзади инженеров. Думали, на болото упадет, а она, проклятая, хрустнула, как зубами щелкнула, и на просеку легла.
Высокая трава была пронизана потоками света, весело шумели деревья, медленно и важно наклоняя свои тяжелые вершины под напором теплого ветра.
Рабочие молча стояли над обрушенным, зелёным великаном, высоко вскинувшим ветви, между которыми толклись столбы комаров.
— Уберите сосну, — хмуро приказал Фомичев. — Нечего тут всем стоять!
— Тяни дорогу! Тяни дорогу! — кричал Прокофий, всеми силами стараясь показать свое усердие, так как чувствовал себя виноватым перед инженерами и перед теми двумя, которые лежали под зеленой взлохмаченной горой.
Рабочие лениво разошлись по местам, очистили просеку, засыпали хвоей и мохом большое красное пятно; и шаг за шагом потянули дорогу в глубь пустого неведомого леса.

Между морем и землей

I

От моря никуда нельзя было уйти! — К нему падали горы, по желтым и серым склонам бежали сухие тропинки и дороги; спускались потоки зелени и цветов, неслись, обгоняя друг друга, ручьи с прозрачной горной водой. Они с грохотом летели в узких горных щелях, разбиваясь в белую пыль, прятались в траве под кипарисами, длинными стеклянными нитями свешивались с обомшелых камней над зелеными прудами и, дойдя до берега, по белым теплым камням бросались в широкое море.
У того, кто сидел на берегу, рядом с полосой белого прибоя, море отнимало волю и уносило в страну грез и снов, которая всегда лежит на далеком берегу, скрытая туманом.
В маленьком белом городишке было много людей очарованных морем, попавших в его безраздельную власть. В знойные дни, когда солнце золотой краской писало на зеленой поверхности воды гигантские иероглифы и белая полоса прибоя слепила глаза, они сидели у берега, на крутых склонах холмов, поросших сухой жесткой травой, на обломках камней и по целым часам смотрели, как лениво расплёскивают волны растворенный в них солнечный свет.
Они сливались с морем, как уносившиеся над ним облака, чайки, далекие белые паруса, утонувшие в нем широкие зеленоватые камни, через которые хлестала вода. За всех думало море, и очарованные им люди старались угадать его напряжённую мысль в шумливых раскатах пологих волн, бегущих к их ногам.
В лунные ночи горы, кипарисы и город уходили в зеленую прозрачную глубину. Нельзя было сказать, где кончается море и начинается земля. Тогда люди бродили по переплетающимся тропинкам, смотрели на золотые мосты, зыблящиеся в упругих волнах, и весь мир казался завороженным сказочными вымыслами идущими из глубины воды. Но истинными праздником для всех тех, кто испытывал эту непонятную власть моря, были дни, когда приходили бури и прибой бросался через скалы.
На берегу все те же краски, желто-белые и серые скалы, темная зелень кипарисов, пестрые каскады цветов, хрустальная грань ручья рядом с пыльным белым шоссе, но море нельзя было узнать. Волны, растворив тот мрак, который всегда таится в его глубине, с ревом и воем, в кружащихся водоворотах, несли его к земле. Мечта становилась грозной силой. Ленивые и певучие волны, отражавшие небо и сливавшиеся с небом, вдруг превращались в несокрушимую рать седых бойцов и без отдыха шли на приступ угрюмого берега.
Сидевшие на берегу всеми силами желали ему победы и жадно следили за каждым движением высокой волны, дальше других катившейся по берегу. Если не сегодня, то когда-нибудь, через тысячу, или через миллион лет, море победит! Наступит день, когда сны и грезы, рожденные в серебристых туманах, станут сильнее каменных массивов и похоронят их в своей прозрачной глубине.
Андрей лежал на плоском горячем камне, обмытом высокими волнами прибоя, и напряженно всматривался в таинственную упругую глубину. Скала поднималась на границе двух миров. — Один пыльный и скучный, был виден с её вершины. — Широкая лента шоссе, по которому в облаке пыли проехал почтовый автомобиль, купальни, в полосе прибоя, прохожие на зеленые ящики, выброшенные морем кипарисы и за ними крыши домов, купол мечети, виноградники по уступам гор.
В жидкой тени под кипарисами сидел Осман и перебирал апельсины в корзинах, с которыми он по целым дням шатался вдоль полосы прибоя, где некому было покупать его товара. Внизу скала уходила в другую, близкую и страшно далекую страну. Море спало, видело яркие сны и все они бесконечной вереницей плыли под нависшими черно-зелеными камнями.
— Смотрите, вот его большие, зеленые глаза! Вон там, около камня, где прибой!
Осман поставил свои корзины на камни, осторожно спустился туда, где лежал Андрей. Далеко внизу, под стремительным белым скатом, дышало море.
Солнце слепило Осману глаза. Он видел только горы самоцветных камней, мерно, с тихим шуршанием надвигавшихся на горячий берег.
— У меня плохие глаза, но если ты его видишь, он там! Когда я был контрабандистом и ходил на фелюге из Турции в Ялту, то видел в море змею и около неё был прибой и шум, как под этими скалами. Кто знает, что есть в море!
Налетел порыв ветра, самоцветные груды камней под скалой потускнели, превратить в осколки стекла, взгромоздилась в гору и в пыль разбились о каменную стену.
Андрей сел и, охватив тонкими руками колени, смотрел на Османа.
— А теперь вы не возите контрабанды?
Осман улыбнулся, его коричневое, сморщенное, как у обезьяны, лицо и черные живые глаза казались Андрею необыкновенно красивыми.
— Нет! трудно стало. Я уже старик. Контрабандисту надо иметь хорошие глаза и крепкие руки. Я раз ночью нес по скалам мешок с табаком и оборвался в море, летел больше десяти сажен и сломал себе руку. Если хочешь увидеть настоящего контрабандиста приходи завтра вечером в турецкую кофейню сзади мечети. Там будет Али, лучший контрабандист, на всем берегу от Керчи до Балаклавы. Смело ходит. Солдаты его давно стерегут, но поймать его нельзя!
— Почему?
— Он в скалы уходит. Постучит по камням, скажет, что надо, и гора открывается, как двери в мечети.
— Таких слов нет! — сказал Андрей, — это сказки.
— Зачем я буду рассказывать сказки? Ты читал много книг, но в книгах пишут не всю правду. Была как-то темная ночь, буря.
Вода поднималась выше кипарисов. Мы с Али везли в лодке турецкие ковры. Дорогой товар, жалко было! Смотрю, идём прямо на скалы около Симеиза, и когда волны нас бросили на берег, открылись камни, как устрицы, и наша лодка пошла в середине горы.
Осман взял в руки по корзине с крупными красно-жёлтыми апельсинами и пошел со скалы. На берегу он еще раз обернулся и сказал:
— Приходи вечером! Увидишь Али.
Андрей опять лег на горячий, обмытый морем, камень, прислушивался к всплескам воды и сквозь дремоту видел свою гимназию. Тусклые, пыльные окна. К ним прильнули и смотрят, заслоняя свет, чьи-то злые, зеленые глаза. В сером воздухе мерно колышатся ветви дерев в гимназическом саду. Нет, это не ветви, а длинные щупальцы гигантского спрута! Они тянутся в двери и окна пятого класса, шурша двигаются по истертому полу. Через узкое окошечко в двери, как всегда, поглядывает инспектор Мокрица. На кафедре сидит учитель немецкого языка и не замечает отвратительного гада, его злых, мертвенных глаз. И вдруг нет ни гимназии, ни инспектора!
Кругом опять лежит зеркало воды, окаймлённое кружевом прибоя, и в него глубоко неотрывно смотрит небо. В тени под деревьями дождем сыплются мелкие, белые бабочки. Немного болит рана на груди, но это пустяки! Еще осталось две перевязки. Где это льется вода? Ах, это зал, где делали операцию. Андрей слышит шепот.
— Еще не спит, подождите! Пуля только скользнула.
В зале зеленый свет и от окон тянутся широкие, ослепительные лучи весеннего солнца. Над столом низко наклоняется профессор. Старческое, дряблое лицо, как у няньки Анисьи, на лоб свесились седеющие волосы.
Зачем вы это сделали, молодой человек? Но теперь не бойтесь, будете жить. Нельзя вылечить того, у кого нет воли и желания жить.
Славный профессор!
А где записка? Да вот она, в комоде у матери! Портрет, снятый еще тогда, когда Андрей учился ходить, и листок вырванный из записной книжки: «Товарищ». На нем крупным, разгонистым почерком написано: «Умираю, потому что всем чужой и никто мне не верит. Прощайте. Альбом с марками отдайте Сереже».
— Андрей, где ты? — зовет мать откуда-то из-за кипарисов.
— И чего она вечно боится!
— О, Господи! я тебя уже час ищу, не уходи надолго.
— Я тут с Османом сидел! Представь, мама, он контрабандист и Али контрабандист. А здесь под скалой живет осьминог.
— Ах, Андрей, всегда у тебя фантазия! И как старый профессор, мать, оправляя волосы сына, убежденно говорит:
— Жить надо. Любить жизнь надо!
— Я хочу жить, — усталым голосом отвечает Андрей. — Не бойся, хочу! Вечером я пойду в кофейню, увижу Али. Он говорит, будто умеет проходить через скалы.
— Но разве можно верить такому вздору? Я сейчас получила телеграмму от Васи. Он приедет завтра.
— Я его не люблю, — сказал Андрей.
— Как же можно не любить брата? Пойдем. И, пожалуйста, меньше сиди с этими твоими грязными турками!
Мать и сын пошли к берегу. Она еще сильная и бодрая, со здоровым загаром на красивом теле, на которое жадно смотрели мужчины. Он весь, как вечерняя тень, с испуганным взглядом под тонкими бровями, похожий на подстреленную птицу, что с жалобным криком носится между небом и землей.

II

Василий приехал утром. С моря к горам лениво ползли облака, сверкающие, как серебряная парча на ризах. Андрею казалось, что по крутым склонам идет крестный ход, блестят золоченые кресты, поднимаются клубы синеватого ладана и, сливаясь с гулом моря, поет невидимый хор.
Василий, высокий и плечистый, в расстёгнутой студенческой тужурке, под которой видна была массивная, золотая цепочка с жетоном, «чемпиону борьбы от кружка любителей спорта», подошел сзади к Андрею, большими потными руками поднял его и поставил на стул.
— Ого, потяжелел! Поправляешься. А это что? Василий указал на мольберт, где стояла недоконченная картина.
— Ха, ха, ха! Каменный гость в крымских скалах. Куда же взбирается этот истукан? Я его сейчас одену в приличное платье! — Василий схватил кисть.
— Ее смей трогать. Это камень-монах! Он здесь стоит на берегу.
Но студент не слушал и несколькими ударами кисти превратил монаха в пьяного забулдыгу, с сдвинутым набекрень цилиндром, с сигарой во рту.
— Ты… Ты глупое животное! — крикнул ему Андрей.
— Ну послушай, дорогой мой, — примирительно сказал студент, — нельзя жить в мире фантазий. Особенно вредно это тебе. Занимайся гимнастикой, ешь, гуляй! но, ради Бога, выбрось из головы всю эту возмутительную чепуху.
Через минуту голос и смех Василия, громкий и раскатистый, гремел в саду, на узкой кособокой улице, залитой нестерпимым блеском солнца, под каменной стеной, с которой падал бурный поток светло-синих глициний.
— Представь себе, Андрей тут свел знакомство с какими-то контрабандистами, — говорила мать, и в голосе её слышалась та особенная нежность и гордость, с которой она всегда обращалась к старшему сыну.
— Контрабандисты! — кричал Василий. — Я им покажу, как набивать мальчишке голову вздором! Да и нет здесь никаких контрабандистов. Просто проходимцы, обирающие приезжих.
— Нет, есть! Есть! — закричал Андрей в окно, раздвигая тёмно-зелёную завесу плюща. — Все есть! И каменный монах, который ночью ходит на скалу, и осьминог с зелёными глазами, и контрабандисты. Все есть, а тебя нет!..
Студент с удивлением посмотрел на брата. Подошел к зеленой стене, молча, напрягая мускулы на согнутой руке, и сказал:
— Ну-ка пощупай бицепсы! Я тебе покажу работу с гирями и тогда ты увидишь, существую я или нет. А эти все твои бредни я прикончу без остатка.
Спустился вечер, горы подернулись золотом и синью, море раздвинулось еще шире, скалы стояли, как чёрные корабли. Андрей тихо побрел к мечети, за которой на плоской белой крыше сидели Осман и какой-то молодой турок.
— Али! — шепотом сказал Осман. — Садись, разговаривать будем. — Али с улыбкой смотрел на Андрея и маленькими глотками пил ароматный кофе.
— Осман говорил, что вы умеете уходить в скалы. Как вы это делаете?
— Много говорят! — уклончиво ответил Али. — Я могу оставаться под водой пять минут, могу плавать как рыба и ночью вести лодку в бурунах. Я не умею ни читать, ни писать, но голос моря и голоса птиц знаю хорошо.
Говорили медленно и так же медленно шла южная ночь, сияя синими неземными огнями. Высоко над деревьями по горам ходил кто-то огромный, выше Ай-Петри и махал темным плащом. И там меркли и вновь загорались звезды.
— Али, покажи твой талисман! — сказал хозяин кофейни.
Контрабандист молча опустил руку в карман, достал кисет с табаком, складной нож и обточенный волнами зелёный камень.
— Вот!.. — Турки наклонялись над столом и с почтительным вниманием смотрели на камень.
— У кого есть такой талисман, — сказал Али, — тот никогда не утонет. Когда разбилась фелюга Ибрагима, его восемь дней носило по морю, потому что у него был этот самый камень. Ибрагим умер от голода и его тело прибило к берегу около Симеиза.
— Покажите-ка мне эту штуку! — послышался сзади громкий, насмешивший голос. И Василий с сдвинутой на затылок фуражкой, постукивая толстой кизиловой палкой, остановился около стола.
— Самый обыкновенный кусок полевого шпата! Будет вам набивать голову мальчика разными глупостями!
— Тут нет глупостей, — серьезно и враждебно ответил Али.
— Ну хорошо, бери этот свой камень и я тебя спущу вон с той скалы в море. Если ты до утра проплаваешь, я проигрываю… ну, какое хочешь, пари? Только на берег я тебя не пущу!
Али молчал.
— Боишься холодной воды. То-то. Пойдем, Андрей.
— Я не пойду с тобой.
— Мать ждет, я не позволю тебе остаться в этой компании. Ей, Осман, смотри! О тебя, когда ты был проводником, уже одну палку сломали, руку перебили. Ну, так я тебе и другую перебью, если ты будешь за Андреем шататься!
И, взяв брата, студент быстро пошел по крутой тропинке, огибавшей угол широкой мечети.
— Он со скалы упал! — сказал Андрей. — Зачем ты говоришь глупости, будто его побили.
— Спроси у кого угодно! Муж одной барыни побил. А этот Али в гостинице «Франция» комиссионером служил.
— Комиссионером? — почти с ужасом спросил Андрей.
— Ну да. Продувной народ! Дрянь!
Было скучно, глухо и пусто. Где-то в чаще кричала ночная птица и грузно ворочалось под скалами бескрасочное море.

III

Андрей встал поздно. Рана болела и в груди было такое ощущение, как будто что-то вынули. Скучно скользило солнце по усыпанным гравием дорожкам, тускло блестело в волнах.
Осман ходил между дачами и кричал.
— Фрукты! свежие фрукты!
Его позвал Василий.
— Ей, ты, крымское чучело! иди сюда. Давай четыре фунта груш, только не обманывай.
— Зачем обманывать? — заискивающим голосом говорил Осман. — Хорошим господам отборный товар носить буду.
Господи, как скучно! Куда бы пойти? Андрей прижал руку к больной груди и, стараясь не встретиться с братом, пошел на свое любимое место к плоскому камню, где сидел вчера.
Так это значит все не правда! Талисман кусок полевого шпата… Каменный монах— глыба известняка! Пустое море. Пустая земля. Ну, а небо?
Андрей посмотрел на небо. И там тоже нет ничего, кроме пустоты, холода, мрака и туманов, которые то ползут с гор, то поднимаются высоко над морем. Есть только Василий, инспектор Мокрица, гимназия. Ах, какая тоска!
Али комиссионер! Вот, должно быть, смеялись они надо мной. Какая пыль на кипарисах, точно люстры в чехлах!
Андрей спустился к морю и строгими глазами впился в зеленую гладь. Под скалой бежали круги, тянулись жемчужные нити пены.
Ну вот же, вот они, зеленые глаза! Как никто не видит! Вот и щупальцы, длинные, как корни сосны.
Андрей придвинулся ближе, с трудом удерживаясь за шероховатый камень и вглядываясь в то чудесное, непонятное, в тот сказочный недосягаемый мир, который скрывало море в своей глубине. И вдруг рука, сжимавшая камни, разжалась и тело мальчика по крутой мокрой скале скользнуло к воде. Волны расступились мягко и ласково, на мгновение над водой показалась худая, бледная рука, потом зеленая гладь сомкнулась, и с баюкивающим плеском закружилась под тупыми камнями. За стеной кипарисов послышался тревожный голос:
— Андрей! Андрей, где ты?!

Великая пустыня, где мы все

I

Мы встречались каждый день вечером в глухом углу кладбища, между двумя могилами, на которых не успела еще вырасти трава. В одной был похоронен её муж, в другой мой брат.
В сумерки, среди немых камней, печально склоненных крестов, на половину разрушенных склепов, заросших сорной травой, мы ждали чуда, напряжённо и мучительно, словно перед нами расстилался не кусок мокрого пустыря на окраине большего города, рядом с аэродромом и артиллерийским учебным полем, а древняя страна чудес, с жёлто-серыми скалами, масличными рощами, пещерами и белой раскаленной солнцем дорогой из Иерихона в Иерусалим.
Мы не решались говорить друг с другом о своих безумных надеждах и притворялись, что заняты уходом за могилами и своей печалью, разумной и примиряющей со смертью, как сумерки примиряют день с ночью.
Я стоял против низкого, белого креста, под высокой уродливой березою. Ветер и топор кладбищенских сторожей, расчищавших места для новых могил, придали дереву такой вид, как будто оно хотело бежать, но задержанное корнями, далеко ушедшими в глубь земли, в ужасе остановилось, простирая к небу черные, искривленные ветви с дрожавшими осыпающимися листьями. На моем кресте не было никакой надписи и только внизу, под веткой куста шиповника, я вырезал слова «может быть»…
На её могиле лежала груда венков. Она приходила раньше меня, садилась на камень, отвалившийся от соседнего склепа, и остановившимся неподвижным взглядом, смотрела на высокую кучу рыжей свеженарытой, земли, под которой в белом глазетовом гробу лежал её муж, или то, что было её мужем.
Сторожа в грязных рубахах и сапогах, на которые налипли комья грязи, старик священник в истрепанной полинявшей ризе, весь день служивший панихиды, с опущенными глазами проходили мимо нас. Они, должно, быть знали, или догадывались, чего мы хотели, и из сострадания не желали нас замечать.
— У вас лучшее место, — сказала она как-то, поднимая на меня влажные от слез, серые глаза и улыбаясь жалкой, печальной улыбкой.
— Да, у меня хорошее место! Сухой песок, что так редко на этом мокром кладбище, и потом береза. Всё-таки она соединяет меня…
Я не докончил и отвернулся, чтобы скрыть слезы. Она плакала беззвучно, опустив голову к камням и перебирая маленькой рукой цветы и комки влажной глины.
— Послушайте, неужели он никогда, никогда не вернется?
— Я верю, что дух бессмертен. Было бы слишком жестоко и нелепо, если бы в могиле исчезало все. Понимаете ли, все!
— Но что же остается? — спросила она с таким отчаянием, что я на минуту позабыл о своем горе.
— Наш дух часть того великого духа, который проникает всю вселенную: звезды, солнце, вот эту траву, камни и неизвестные миры сливающиеся в белые полосы и пятна на ночном небе.
Я говорил неуверенно, пугаясь, что моя слабая надежда потухнет, как лампада, задуваемая холодным ветром.
— Бесчисленные солнца кружатся, как брызги прибоя; каждая волна идет миллионы миллионов лет и таких волн так же много, как на берегу океана.
— Ну? — спросила она, утомленная моим красноречием, и наклонилась расправляя ленту на увядшем венке.
— Наш дух сольётся с этой вечной душой мира, — продолжал я, — как капля дождя возвращается к океану. В это я верю!
Мне самому казалось, что слова мои звучат жалко, фальшиво и неубедительно. Рядом с этим безграничным горем и безграничной печалью, склоненной над свежей могилой, мое верование стоило не дороже глазета, дыма ладана и венков с фарфоровыми цветами. И от того, что это было так, я почувствовал злобу к себе и к этой маленькой женщине, мысли и чувства которой не отходили от трупа, разлагавшегося в мокрой земле.
— Но где же будет он? — спросила она, как капризный ребенок, не обращая внимания на мои утешения.
— Мне не надо океана, мирового духа, не надо этого прибоя, продолжающегося, как вы говорите, миллионы лет, я хочу видеть и слышать его таким, как он был! Понимаете, его?
Она жадно смотрела мне в лицо широко раскрытыми глазами. Вернее, она смотрела через меня, куда-то вдаль, точно ждала чьего-то призыва.
— Может быть, они нас слышат?
— Я не знаю, ничего не знаю! Вот здесь лежит тело человека, который был моим другом с первых дней детства. Замученный лишениями и страданиями, сошедший в могилу в тот момент, когда я получил возможность поднять его. Я уже держал его за руку, он оборвался и ушел. Ушел навсегда!
Теперь я не стыдился своих слез и говорил, не обращая внимания на то, что голос мой прерывали рыдания. Но она едва замечала меня. Для неё я значил так же мало, как уродливая береза, далекая ограда кладбища, за которой на полигоне бухали пушки, косые тени, стоявшей под окнами, белой церкви с окнами в узорчатых, железных решетках.
— Вы верите в переселение душ? — глухо спросила она.
— Может быть, хотя меня пугает это учение почти так же, как смерть без надежды на воскресение. По этому учению душа человека может переселиться в тело животного… Нет, могила лучше!
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.