Библиотека java книг - на главную
Авторов: 42427
Книг: 106650
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Сон после полуночи»

    
размер шрифта:AAA

Евгений Сани
СОН ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ (КЛАВДИЙ)

 Исторический роман писателя Е.Г.Санина рассказывает о трагической судьбе римского императора Клавдия, пожилого ученого, волею судьбы вознесенного на вершину власти, не понятого ни своими современниками, ни его учеными потомками.
Это – пятая книга Серии «Из жизни императоров Древнего Рима».

Глава I
ДЯДЯ И ПЛЕМЯННИК

Император Клавдий откушав, по своему обыкновению, на ночь соленых грибов, заснул в уютной дворцовой спальне и увидел себя посреди неспокойного моря.
Он стоял на палубе галеры, заставленной столами и ложами, слушал, как сенаторы славят императора Гая Цезаря, и никак не мог взять в толк, каким образом попал на пир своего всесильного племянника, который явно подыскивал жертву для очередного кровавого развлечения.
Неожиданно их взгляды встретились. Клавдий приветливо улыбнулся. Калигула, не выносивший чужого веселья, недовольно повел плечом. Спохватившись, Клавдий захотел придать лицу подобающее выражение, но с ужасом почувствовал, что его губы расползаются в безудержной улыбке. И чем дольше он улыбался, тем большей яростью наливались глаза племянника.
Наконец Калигула схватил стоявший между блюд лекиф с ядом, вытряхнул все его содержимое в свой кубок и приказал подпоясанному полотном консулу подать это страшное угощение Клавдию.
- Пей, дядя! - дергаясь всем лицом, закричал он. - Клянусь Юпитером, сейчас от твоей идиотской улыбки не останется и следа! Вместе с тобой, ха-ха!!
Клавдий понял: надо скорее броситься к ногам племянника и, целуя его сандалии, вымолить пощаду. Но какая-то сила не позволяла ему сдвинуться с места.
Калигула разочарованно махнул рукой и принялся играть с дочерью, которую поднесла к его ложу Цезония. Клавдий потерянным взглядом обвел два старинных кубка божественного рода Юлиев, оказавшихся перед ним на столике. В одном была жизнь, в другом - смерть; легкая, мгновенная, но от этого не менее страшная... Не отдавая себе отчета, он быстро переставил кубки местами, и едва успел отдернуть пальцы, как услышал удивленный возглас Калигулы.
- Как! Ты еще жив?!
 Гай Цезарь Август Германский - римский император 37-41 гг., вошедший в историю под именем Калигулы.
 Куском полотна для удобства движений подпоясывались прислуживавшие на пирах рабы.
Клавдий выдавил из себя что-то похожее на «да», и Калигуа усмехнулся:
- Ну что ж, выпьем тогда вместе, ведь ты как-никак мой последний родственник!
Подать мне кубок дяди, ха-ха-ха!!!
Консул торопливо выполнил приказание, Калигула поднес кубок с отравленным вином к дергавшимся от смеха губам. Сделал один глоток... второй... третий... Он и не собирался умирать!
Подошвы сандалий Клавдия словно приросли к доскам палубы. Он захотел побежать прочь с галеры, но ноги - проклятые ноги, которые всю жизнь подводили его, на этот раз вконец отказались повиноваться.
И тут военный трибун Херея, а следом за ним остальные гости, обнажив оружие, бросились к Калигуле и стали наносить ему удары. Сделанные из лучших сплавов кинжалы и мечи, испытанные на могучих шеях варваров гнулись, точно игрушечные, а император продолжал как ни в чем не бывало цедить отравленное вино. Наконец отбросил пустой кубок и обратился к сенаторам, словно к банщикам, которые трут в термах тела моющихся скребками:
- Довольно! Пощекочите теперь моего дядю!
- Стойте! - воскликнул Клавдий, осененный внезапной догадкой. - Ведь он же мертв! - принялся объяснять он, показывая пальцем на племянника. И вы не смеете выполнять его приказания, потому что уже не он, а я ваш законный цезарь1!
- Ты - Цезарь?! - захохотал Калигула. - Да какой из тебя цезарь, если римляне скорее послушаются меня, мертвого, чем тебя - живого! А ну, бездельники, кому я сказал - вперед?!
Сенаторы покорно двинулись на Клавдия, потрясая мечами и кинжалами, целя ими прямо в грудь...
- Убейте его, чтобы он больше никогда не называл себя цезарем! - бесновался позади них Калигула.
- Нет! - закричал Клавдий. С трудом переставляя ноги, он направился к спасительным сходням.
- Делай свое дело! - скомандовал Калигула.
Несколько кинжалов сверкнуло над головой Клавдия.
- Нет!!! - что было сил, крикнул он и... проснулся.
После смерти Гая Юлия Цезаря, его имя стало отождествляться с понятием «император», позднее все римские императоры принимали титул Цезарь и присваивали его своим сыновьям.
«Так это был сон? ... - подумал Клавдий, обводя глазами смутные очертания статуй, и с облегчением узнавая свою дворцовую спальню. - Хвала богам, конечно же, все это мне только приснилось!»
Он протянул руку, чтобы разбудить жену и рассказать ей сон, но пальцы наткнулись на холодные подушки, набитые мягчайшим пухом германских гусей.
Мессалина опять не ночевала во дворце.
Клавдий собрался вызвать слуг, чтобы узнать, где жена, но, вспомнив, что подобные расспросы никогда не давали точного ответа, махнул рукой и тут же забыл о Мессалине.
Сон не шел из головы.
«Боги явно хотели предупредить меня о грозящей опасности, но какой: заговоре, войне, болезни? - лихорадочно прикидывал он. - Как жаль, что в Риме не осталось искусных толкователей снов - одни мошенники, готовые за горсть монет и черное объявить белым! А вдруг это Гай приходил ко мне из подземного царства, чтобы отомстить за свою смерть?! Нет - нет, ведь я ни в чем не виноват! Я даже не слышал о заговоре против него!..»
Бесхитростный и простодушный Клавдий не кривил душой, успокаивая себя. Он действительно ничего не знал о готовящемся покушении на племянника, хотя заговорщики и расправились с ним прямо на его глазах. Это уже потом агенты донесли ему, что Калигула был обречен: доведенные до отчаяния полусумасшедшим императором сенаторы, не желая полагаться на волю случая, подготовили убийство сразу в трех местах. А тогда, в восьмой день до февральских календ, ни о чем не подозревая, он сопровождал Гая из театра во дворец на дневной завтрак.
В подземном переходе свита остановилась - Калигула пожелал посмотреть на знатных мальчиков, выписанных из Малой Азии специально для представления.
Внезапно в разгар беседы императора с юными актерами, когда Клавдий в ожидании завтрака уже посматривал с тоской на дверь, Херея с криком: «Делай свое дело!» бросился к Калигуле и разрубил ему своим мечом затылок.
Не сразу поняв по какому поводу совершается жертвоприношение в столь неподходящем месте, Клавдий повернул голову в сторону военного трибуна и сдавленно ахнул при виде окровавленного императора.
24 января по календарю древних римлян.
«Делай свое дело!» - ритуальная команда жрецов, подававших знак к началу жертвоприношения.
Некоторые из сенаторов закричали. Посвященные в заговор центурионы принялись оттеснять их к дверям дворцовых комнат.
Клавдий замешкался, оглянулся и увидел, как Корнелий Сабин по самую рукоять вонзил кинжал в грудь Калигулы.
Держась за руку сенатора, император медленно сполз к его ногам.
- Ну, что же вы?! - обернулся за помощью бледный Сабин.
Но Калигула, даже смертельно раненый, вызывал ужас у побывавших не в одной битве воинов. Судорожно извиваясь на полу, он так угрожающе кричал: «Я жив!»
каждому, кто пытался подойти к нему, что сенаторы не решались приблизиться.
- Бей еще! - закричал тогда Херея. Заговорщики, наконец, очнулись и окружили Калигулу, заслонив его от глаз Клавдия.
На шум прибежали германцы-телохранители. Увидев императора, застывшего в луже собственной крови, рыжебородые варвары с запозданием начали защищать своего господина.
Тяжелые, длинные мечи не разбирали, кто прав, кто виноват.
Поднялась паника.
Хлынувшие к выходу сенаторы вытолкнули Клавдия в Гермесову комнату. Здесь он увидел двух центурионов, гонявшихся с обнаженными мечами за женой Калигулы.
На руках у тщетно взывавшей к помощи Цезонии билась в плаче годовалая дочь.
- Ах, ты... - ругнулся рослый центурион, рассекая мечом воздух. - Не баба, а прямо морской угорь!
- Пусть побегает! - успокоил его другой - низкий и юркий, с лицом в мелкую оспинку, в котором Клавдий признал часто дежурившего во дворце Юлия Лупа. – Все равно для них обеих отсюда только одна дорога: в подземное царство!
- Никого не оставим из проклятого рода! – подтвердил рослый центурион, бросаясь наперерез Цезонии.
- Негодяи! Мерзавцы!.. - хрипела обреченная женщина. Опрокидывая статуи, она пыталась укрыться за ложами. – Да я прикажу вас живыми в огонь! Мой Гай жив! Он сейчас придет! Он...
Она упала на колени, запутавшись в складках длинной столы, попыталась тут же встать, но не успела.
Юлий Луп подскочил к ней и с торжествующим воплем погрузил меч в ее спину. Цезония неестественно выпрямилась и, не выпуская дочери, медленно повалилась на бок.
Удостоверившись, что женщина мертва, Юлий Луп снова замахнулся мечом.
Рослый центурион знаком попросил его подождать. Мстительно ухмыляясь, он вырвал дочь Калигулы из рук мертвой матери, перехватил за ноги и с размаху ударил головой о стену. .
Гермесова комната поплыла перед глазами Клавдия, подернулась тошнотворным розовым туманом. Обезумев от ужаса, он бросился прочь, ища спасения, добрался почти до самой крыши дворца и юркнул за дверную занавесь в Солнечной галерее...
Мимо него торопливо шлепали сандалии проклинавших судьбу сенаторов.
Гремели, увязая в ушах, калиги споривших на ходу преторианцев. Грохотала, заставляя обмирать сердце, тяжелая обувь молчаливых германцев-телохранителей. И каждый раз Клавдий взывал за помощью к богам, чтобы его не заметили, не изрубили за то, что является родственником ненавидимого всеми, в том числе и им самим, Гая.
- Ба! Сандалии! - раздался вдруг удивленный голос, и чьи-то калиги, изменив направление, стали приближаться к двери.
Клавдий невольно опустил глаза и похолодел - занавесь не доходила до пола.
- Раз есть сандалии, то должны быть и ноги! – рассуждал вслух невидимый воин. – А где ноги, там и человек. И если этот человек прячется... - уже с неприкрытой угрозой протянул он.
Занавесь откинулась, поддетая коротким мечом. Перед Клавдием стоял долговязый преторианец с длинным, грубым лицом.
- Эй! - радостно закричал он, увидев сенаторскую тогу. - Здесь еще один!
- Не надо!.. - умоляюще забормотал Клавдий, опускаясь на колени и нащупывая свой кошель. - Пощади! Скажи, как тебя зовут?
- Грат! - с готовностью ответил следивший за каждым его движением преторианец и вдруг, внимательно всмотревшись в лицо Клавдия, озадаченно поскреб в затылке: - А ты случайно... не дядя Калигулы?
- Возьми, Грат! - вместо ответа протянул кошель Клавдий. - Здесь четыре тысячи сестерциев. Я дал бы тебе еще, но у меня больше ничего нет... - упавшим голосом признался он.
Меч дрогнул в руке преторианца. Занавесь упала на Клавдия. Он забарахтался в ней, прощаясь с жизнью, но сильные руки вдруг подхватили его и поставили на ноги.
- Ну, где вы там?! - во весь голос закричал воин, торопливо помогая Клавдию высвободиться из занавеси. - Здесь - брат нашего любимого Германика! Наш... император!..
И сам, почтительно склонив голову, опустился на колени перед опешившим от неожиданности Клавдием.
Не прошло и минуты, как их окружили несколько десятков преторианцев. Они узнавали Клавдия, прятали в ножны окровавленные мечи и восторженно хлопали друг друга по плечам.
- Как же мы могли забыть, что у Калигулы есть дядя? - недоумевали они.
- И, глупцы, уже растерялись, не зная, что делать дальше! - смеялись другие.
- Едва не передрались, споря, кому отдать власть, когда законный император находился всего в нескольких шагах!
- Отнесем его в наш лагерь! - дождавшись тишины, предложил Грат.
- Верно! - закричали преторианцы. - И пока отцы-сенаторы не пришли в себя от страха, провозгласим императором!
- Носильщики! Где носильщики?!
Однако все слуги разбежались из дворца при известии о смерти Калигулы.
Тогда преторианцы посадили Клавдия на носилки и сами, поочередно сменяясь, понесли к Коллинским воротам, за которыми находился их лагерь.
Толпы людей, встречавшиеся на пути этой странной процессии, жалели его, словно невинного человека, уводимого на казнь.
Клавдий вновь забеспокоился.
Германик - родной внук Августа, усыновленный по его воле Тиберием и отравленный наместником Сирии в возрасте 34-х лет. Превосходный полководец, славящийся своей добротой и справедливостью, он был горячо любим войсками и народом. Его кончина вызвала в Риме такой гнев на несправедливость богов, что в день, когда он умер, люди осыпали камнями храмы и опрокидывали алтари.
Начальник преторианцев заметил это и успокаивающе шепнул ему на ухо:
- Не обращай на них внимания. Ведь они же не знают, что видят своего нового цезаря!
- Как! – отшатнулся Клавдий. Только теперь до него дошел истинный смысл слов Грата. – Я – цезарь?!
- Пока еще нет! - мягко улыбнулся в ответ начальник преторианцев. - Но как только на вооруженной сходке пообещаешь каждому из нас в награду по десять, а еще лучше – по пятнадцать тысяч сестерциев, то...
- Но зачем?! - перебил его Клавдий. - Ведь я ученый! Я всю жизнь занимался только тем, что изучал историю и никогда не готовился стать цезарем! - принялся объяснять он, и, видя, что его слова оставили старого воина равнодушным, в отчаянии ухватил его за руку: - Да и отцы-сенаторы ни за что не пойдут на это! Они... они убьют меня!
- Пообещай каждому из нас достойную награду, - высвобождая локоть, настойчиво повторил начальник преторианцев. - И мы все, как один, станем тебе надежной охраной!
Всю ночь, мучаясь и сомневаясь, Клавдий провел за лагерным валом. Наутро к воротам прискакали два народных трибуна. Они потребовали от Клавдия немедленно явиться в сенат, грозя, в случае отказа, участью Гая. Понимая, что теперь нет иного выхода, Клавдий пообещал выстроившимся перед ним воинам по пятнадцать тысяч из своей будущей казны, и восторженный рев впервые поприветствовал его, как императора Тиберия Клавдия Цезаря Августа.
Народным трибунам не оставалось ничего другого, как умолять его хотя бы принять власть из рук сената.
Его, которого Август считал неспособным к государственным делам. Тиберий – слабоумным. Калигула, оставивший живым себе на потеху, принудил в знак бесчестья подавать в сенате голос последним.
«Убейте его, чтобы он больше никогда не называл себя цезарем!» - явственно вспомнился Клавдию ночной сон и голос племянника.
Он сел на край ложа и торопливо зажег лежавший на столе светильник.
Из темных углов на него глядели золотые и мраморные лики: очеловеченные боги и обожествленные люди. Юпитер, Минерва, Марс, Гай Юлий Цезарь, Август, Ливия, Агриппина Старшая...
Агриппина Старшая - жена Германика и мать Калигулы, после смерти мужа была отправлена в ссылку Тиберием, где после долгих издевательств и пыток покончила жизнь самоубийством.
Клавдий невольно задержался взглядом на лице этой молодой женщины.
Вздрогнул, почувствовав, как прилипает к спине туника. Без сомнений, скульптор знал о конце Агриппины, поэтому и наполнил трагизмом весь ее облик. Но, желая угодить заказавшему этот портрет Калигуле, сумел передать и то неуловимое сходство, которое всегда объединяет мать с сыном.
Клавдий поднял светильник, впиваясь глазами в скульптуру. О, это был великий мастер, достойный сравнения даже с Фидием! Он сумел совместить несовместимое - прекрасное, одухотворенное лицо Агриппины с уродливым Гаем.
Никогда еще жена брата не казалась Клавдию так похожей на своего сына! И от того, что она смотрела на него огромными, пустыми глазами Калигулы, ему стало по настоящему страшно. Он рванулся с ложа и заковылял по спальне.
Фигура императора, внушительная, пока он сидел, сразу потеряла всю свою стать.
Голова мелко тряслась, ноги подкашивались в слабых коленях, из носу текло. И это не было следствием ночных кошмаров и тягостных воспоминаний. Таким он был всегда.
Тяжелые болезни, словно рок преследовавшие Клавдия в детстве, на всю жизнь ослабили его тело, и оно не приносило ему ничего, кроме унижений и физических страданий. Но если приступы слабости и мучительные боли в животе еще можно было перетерпеть, то, каково было ему сносить постоянные насмешки в свой адрес?
Они преследовали его всюду: во дворцах и в термах. Не давали наслаждаться зрелищами в цирке. Оглушали язвительным шепотом в храмах. Будили диким хохотом на пирах Гая, когда шуты, надев ему, уснувшему или задумавшемуся над своей очередной книгой, на руки сандалии, расталкивали его, и он, очнувшись, тер себе ими лицо. Донимали издевками простолюдинов на улицах, куда лекарь выпускал его только в паллиуме... Неизвестно, что было большей причиной всех тех насмешек – его природная слабость или небывалая рассеянность. Часто он забывал обо всем на свете, размышляя об истории какого-нибудь, давно умершего, народа. На римлян, и особенно на всех домашних эта его страсть действовала хуже паллиума. Каждый считал своим долгом с презрением напомнить ему, что любое профессиональное занятие, будь то писание книг по истории, ваяние скульптур или другое ремесло, за которое платят деньги - недостойно для уважающего себя квирита.
И так длилось до того самого дня, пока он, из презираемого всеми, не превратился вдруг в человека, которому дозволено все! Все, кроме нарушения законов и древних Паллиум - вид шапки, закрывающей уши с горлом, носить которую в Риме считалось приличным только инвалидам. обычаев, завещанных великими предками своим потомкам...
«И все равно, как ни тяжело бремя власти, но есть в ней свои, ни с чем не сравнимые прелести! - не без удовольствия подумал Клавдий. - Пусть я по-прежнему не могу рассчитывать на понимание римлян к своему любимому занятию, но за то теперь, когда я засыпаю на пиру, все начинают разговаривать шепотом. А если это случается со мной при разборе государственных дел, то приостанавливается даже заседание сената! Да и мой головной убор, без которого я тут же рискую подцепить простуду, больше никому не кажется смешным. Напротив, недавно уже несколько сенаторов приветствовали меня на улице в шапках! Глядишь, так в Риме скоро появится и мода на паллиумы! Жаль только, что я раньше не ведал, на ка кую высоту вознесет меня судьба!..» - сразу помрачнел император.
Сощурившись на огонек светильника, он стал вспоминать свое детство. Каково ему было тогда, если даже родная мать при многочисленных гостях императорского дома называла его уродом среди людей, говорила, что природа начала его и не кончила. Желай уязвить кого-нибудь в тупоумии, непременно повторяла: «Да ведь ты, милый, глупей моего Клавдия!» Когда его бабка, жена Августа - Ливия, замечания и те делала ему через рабов, что означало верх ее брезгливости. А сестра Ливилла? Узнав, что он стал императором, она во всеуслышанье прокляла жалкую и недостойную участь римского народа!..
А как он надеялся на обычную человеческую теплоту хотя бы в день своего совершеннолетия?.. Сказать, что просто считал оставшиеся до него часы было бы так же неточно, как объявить о своей вере в богов. Нет! Он торопил эти часы, как гонит лошадей возничий цирковой колесницы, которому за победу обещана долгожданная свобода. Просил время сжалиться над ним с исступлением безнадежно больных, умоляющих Эскулапа продлить им дни. Загадывал желания, давая почти невыполнимые обеты, терпеливо молчал сутками, подолгу не притрагивался к пище, отказывался от воды... А что получил взамен?
Клавдий перевел глаза на статую Августа, застывшего в позе, подобающей лишь богам, и с горечью усмехнулся. Вот кто превратил для него в пытку праздник, который с необычайной торжественностью отмечается даже в самой бедной римской семье!
А может, покосился он на соседнюю статую, это по приказу Ливии, его, ничего не понимающего спросонок, грубо растолкал приставленный к нему в качестве дядьки раб-варвар? И затем ночью, дабы никто не видел такого позора для всей императорской семьи, в носилках доставили на Капитолий, где заспанный сенатор Эскулап - бог врачевания у древних римлян. торопливо надел на него тунику совершеннолетнего, забыв поздравить с этим событием.
Больше тридцати лет прошло с того часа, а до сих пор, оказывается, не зарубцевалась обида...
Клавдий вздохнул и снова принялся ходить по спальне, стараясь отогнать неприятные воспоминания. Ведь были у него и счастливые минуты, а то и целые ночи напролет, когда он рылся в свитке папирусов, настолько древних, что в некоторых лишь угадывались очертания букв и загадочных знаков. Сразу пропадала усталость, исчезала боль. Таяли, словно жертвенный дым над алтарем, дневные обиды.
Вот когда он ощущал себя сильным, по-настоящему счастливым человеком!
Словно припоминая что-то, Клавдий потер пальцами лоб и вдруг неожиданно быстрым шагом направился к рабочему столу.
Он не сразу нашел то, что искал. Рукопись одной из последних его работ была сдвинута в самый угол и завалена ворохом неподписанных эдиктов и нерассмотренных еще прошений. Клавдий бережно развернул ее и поднес к светильнику.
«Несмотря на мое преклонение перед авторитетом Гелланика Лесбосского и Геродота, - высветил язычок пламени старательно написанные строки, - утверждавшим, соответственно, что этруски происходят от пеласгов, прогнанных эллинами, либо от лидян, переселившихся в Италию по причине голода у себя на родине, я имею на этот счет свое мнение и доказываю истинное происхождение этрусского народа следующими неоспоримыми данными, взятыми мною из подлинных источников.. »
Клавдий на несколько мгновений прикрыл глаза. Сколько этих источников – особенно надписей из захоронений тысячелетней давности, скопированных для него путешественниками по Италии, пришлось ему изучить, чтобы сделать такой вывод.
Этот труд практически был закончен. Он оборвал его на половине одной из последних фраз в тот самый день, когда убили Гая. Собирался дописать книгу тем же вечером, а также подумать над тем, о чем писать дальше, но вышло так, что уже почти год не прикасался к ней.
Клавдий с видимым сожалением положил рукопись на стол и позавидовал сам себе, вспоминая, как легко просыпался раньше от мысли, что его ждет чистый лист Этруски - древний народ, населявший территорию Средней Италии до завоевания ее римлянами, проблема происхождения которого до сих пор остается нерешенной. пергамента или известие о прибытии в гавань судна с заказом из Александрийской либо Пергамской библиотеки. Теперь же каждое утро было в тягость из-за предстоящих приемов, эдиктов и бесчисленного множества иных, совершенно неинтересных и чуждых ему дел.
Вот и теперь от одного только воспоминания о них, у него испортилось настроение.
«А ведь я был счастлив тогда! - неожиданно понял Клавдий и поразился этой, нелепой на первый взгляд, мысли. - Да-да, и, пожалуй, ничуть не меньше, чем сейчас! Если не больше... Как ни ужасна была моя прежняя жизнь, но было в ней то, что не заменит мне ни уважение сената, ни преклонение остальных римлян, ни даже власть. Ничто!..»
И он, правитель самого могущественного государства мира, впервые подумал о себе, как о рабе, прикованном золотой цепью к борту огромной галеры, на акростолии которой, вот уже восемь веков красуется, наводя ужас на все народы, холодная, безучастная к людским страданиям голова богини Ромы...
«Восемь веков! - невольно ахнул про себя Клавдий. - Сколько же всяких событий произошло за это время: войны, цари, диктаторы!..»
Он глубоко вздохнул, припоминая, как легко прыгал когда-то через эту пропасть веков, поднимаясь к самым истокам Рима. Стоило только взять в руки свиток очередного тома великого Тита Ливия - и вся его история, как бесценный отрез материи, сплетенный из причудливых нитей легенд и действительности, воочию представала перед ним. История, одни только имена которой приводили его в священный трепет: Ромул, Нума Помпилий, Тарквиний Гордый, а точнее сказать, «Неумолимый», Муций Сцевола, Гораций Коклес... И, конечно же, Эней - сын славного царя Анхиса и самой богини Венеры, родоначальник всех римлян!
С первого дня своего правления Клавдий не позволял себе даже думать о том, что всегда было мило его сердцу. Да и что толку в запретах! Все равно государственные дела тут же вырвали бы его из приятного забытья.
Но на этот раз, не в силах устоять перед возникшим искушением, он снова закрыл глаза и, едва только произнес про себя магические слова «Восемь веков...», как они, словно пароль, отбросили его в бесконечно далекое прошлое.
Акростолий - оконечность корабельного носа, украшаемая в древности скульптурными головами рыб, животных или богов.
Рома - богиня, олицетворение римского государства, культ которой объединялся с почитанием обожествленного императора.
По всей спальне заметались сполохи пламени. Раздалось бряцанье оружия.
Послышались отчаянные вопли, мольбы о пощаде и торжествующие возгласы... А крошечный огонек светильника, набирая силу, уже заливал ярчайшим светом стены и статуи, лизал потолок, пытаясь вырваться к небу. Перед мысленным взором блаженно зажмурившегося императора, корчась в пламени собственных дворцов и домов, захлебываясь в крови своих последних защитников, задыхаясь в дыму, горела Троя...
...Троя горела.
То, чего не удалось сделать осаждавшим город данайцам при помощи стрел, мечей и голода, решила простая человеческая хитрость. По совету Одиссея накануне взятия Трои был сколочен огромный деревянный конь, и в его чрево вошли и затаились самые отчаянные воины данайского войска.
Остальные же данайцы взошли на свои корабли и, подняв паруса, сделали вид, что поплыли прочь от троянского берега.
Не сразу поверили жители города часовым, сообщившим с высоких стен, что данайцы сняли осаду, длившуюся десять лет. Но когда сами вышли за ворота крепости, то увидели, что берег действительно чист, и на нем стоит только, невесть откуда взявшийся, деревянный конь.
- Откуда он появился здесь? - принялись недоумевать они, и вдруг увидели незнакомца, который, назвавшись Синоном, сказал им:
- Слушайте, жители славного города Трои! Этого коня оставили данайцы, в знак восхищения перед вашей стойкостъю и мужеством. Ведите его в Трою и помните, что владение им, по велению самих богов, сделает ваш город неприступным!
Обрадовались троянцы. Они уже подхватили коня под уздцы, как перед ними неожиданно возник седой жрец храма Аполлона - Лаокоон.
- Остановитесь, безумцы! - кричал он, и двое его сыновей с трудом удерживали напиравшую на них толпу. - К чему этот конь, если мы и так доказали неприступность нашего города? Не на счастье, а на беду послано коварными данайцами нам это чудовище, и не надежность, а погибель несет оно стенам Трои!
Заколебались троянцы. Но тут из глубины моря появились два огромных змея. Они подползли к Лаокоону и сыновьям и обвили их своими мощными кольцами.
Тщетны были попытки несчастных высвободиться из смертельных объятий.
Ужасны их страдания.
- Вот видите, как поступают боги с теми, кто отказывается от освященного ими дара! - вскричал Синон, показывая рукой на мертвого Лаокоона. - И чтобы с вами не случилось подобного, скорее, уводите коня в город - сломайте часть стены, ибо сами видите, что он не пройдет в ваши ворота!
Перепуганные троянцы последовали этому совету. Поставив коня на главной площади, стали пировать, отмечая свою победу над данайцами.
Когда же они уснули, вконец утомленные весельем, ночью из чрева коня вышли воины. Впереди шел Одиссей. Крадучись, они двинулись по городским улицам, поджигая дома. По этому сигналу вернулись к берегу на своих судах данайцы.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.