Библиотека java книг - на главную
Авторов: 44246
Книг: 110070
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Цивилизация Древнего Рима»

    
размер шрифта:AAA

Пьер Грималь
Цивилизация Древнего Рима

Часть первая
История цивилизации

Глава 1 ЛЕГЕНДЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ РАННЕГО ВРЕМЕНИ
Первоначальный миф. — Семь холмов Рима. — Италия доримских времен. — Основание Рима. — Организация города. — Город и его боги

Рим представляет собой великолепное пространство между сумерками доисторических времен Италии и столь же непроглядными сумерками эпохи, в которые западный мир погрузился после распада римской империи. Он освещает ярким светом приблизительно двенадцать столетий истории человечества. На этот период, безусловно, приходится более чем достаточно войн и преступлений, но наилучшая часть этого периода отмечена длительным и неоспоримым миром — римским порядком. Он был навязан и принят на огромном пространстве — от берегов Клайда до гор Армении, от Марокко до берегов Рейна и Эльбы, границы этого мира на некоторое время достигли пустынь Африки и берегов Евфрата. К этой огромной империи следует отнести целую группу государств, граничащих с ней и испытавших ее духовное влияние или очарованных ее престижем. И стоит ли удивляться тому, что эти двенадцать столетий истории принято причислять к наиважнейшим эпохам, которые когда-либо существовали в истории рода человеческого, и что воздействие Рима, вопреки всем революциям, всем достижениям свободы и изменениям, происходившим за последующие полтора тысячелетия, еще и теперь ощущается как нечто мощное и продолжительное.
Это воздействие пронизывает все сферы: национальные и политические рамки, эстетические и нравственные нормы, все мыслимые ценности, юридическую основу государств, обычаи и нравы повседневной жизни; всего того, что нас окружает, не имелось бы, если бы не существовал Рим. Даже религиозная жизнь сохраняет отпечаток влияния Рима. Разве не внутри империи родилось христианство, разве не там оно начинает утверждаться, не там ли образуется его иерархия и разве не там начинает в определенной мере вызревать его учение?
Перестав быть политической реальностью, Рим превращается в миф: варварские короли заставляли короновать себя, подражая римским императорам. Само понятие империи, неуловимое, сложное, может быть понято только в контексте римской перспективы: коронация Наполеона в соборе Парижской Богоматери могла быть осуществлена надлежащим образом только епископом Рима. Тогда, в самом начале декабря 1804 года, внезапное возрождение римской идеи, которую уже можно было бы считать умершей навсегда, не было фантазией тирана. Оно отражало политическую интуицию завоевателя, который, после тысячелетней истории французской королевской власти, обнаружил живой источник европейской мысли. Нетрудно вспомнить и другие, более близкие по времени попытки, провал которых не может заставить нас забыть о том, что они пробудили мощные отзвуки, когда целый народ намеревался провозгласить, что империя возрождалась на «судьбоносных холмах Рима»[1].

* * *

Холмы Рима, те самые семь холмов, о которых сами историки древности в точности не знали, какими они были, всегда поднимались на берегах Тибра. Без сомнения, пыль веков покрыла долины, которые разделяют их, так что рельеф сгладился и холмы кажутся менее высокими. Только усилия археологов способны представить географию первоначального Рима. И не следует полагать, что это всего лишь ни на чем не основанная игра эрудиции: исследовать географию места, относящуюся к древнейшим временам, крайне важно, чтобы понять исключительную судьбу Вечного города, и столь же важно для того, чтобы распутывать клубок традиционных представлений и теорий относительно возникновения этого государства.

Цицерон на страницах своего знаменитого трактата «О государстве» воздает хвалу Ромулу, основателю Вечного города, за удачно избранное место, где прочертил священную борозду — архетип городского ограждения. Ни одно другое место, утверждает Цицерон, не подходило лучше для того, чтобы основать великую столицу. Ромул благоразумно отказался от желания построить свой город на берегу моря, что позволило бы легко достичь процветания. Дело не только в том, рассуждает Цицерон, что морские города подвергаются многочисленным опасностям со стороны пиратов и завоевателей, пришедших с моря, нападения которых всегда внезапны и заставляют постоянно содержать охрану. Но, главным образом, близость моря таит более серьезную опасность: море — соблазн нововведений, привнесенных иностранцами, дорогостоящие товары и неумеренный вкус к роскоши. Кроме того, море — всегда открытая дорога — постоянно зовет к странствиям. Жителям морских городов чужда спокойная жизнь на родине, их мечтания, как паруса, устремлены к далеким землям, вслед за мечтами летят и их надежды. Проницательность, которую Цицерон приписывает Ромулу, позволила основателю выбрать территорию, расположенную на достаточном расстоянии от моря (во избежание указанных опасностей), но довольно близко к побережью, чтобы почувствовавший в себе силы Рим имел возможность торговать с чужеземными странами, не испытывая трудностей. По реке, самой мощной и надежной во всей Центральной Италии, можно было транспортировать тяжелые грузы между Римом и морем, а также во внутренние области полуострова, и, когда она была не судоходной, ее долина представляла собой важный путь для коммуникации с севером. В этом отношении Цицерон совершенно прав: Тибр сыграл существенную роль в величии Рима, позволив молодому государству в добрый час приобрести «морские легкие», что отчасти определило его предназначение как колониальной метрополии, притягивавшей, а вскоре и подчинившей своему контролю и движение товаров, и передвижение народов из горных долин в Апеннинах, сходившиеся в этой точке и направлявшиеся на юг.
Эти преимущества проявились не сразу, их нельзя было предвидеть во внезапном озарении, это был механизм, винтики которого притерлись только на протяжении длительной эволюции. Ромул должен был бы обладать прозорливостью более чем божественной. В конце концов, географическую предопределенность можно ощутить только по ее последствиям, а для этого ход истории должен реконструироваться в обратном направлении.
Чтобы оправдать выбор Ромула, Цицерон приводит и другие аргументы, но они менее убедительны. Делая это, он вполне осознанно закрывает глаза на некоторые очевидные факты. Он пишет, например, что основатель «выбирает место, богатое источниками и здоровое, к тому же в середине нездоровой области, поскольку холмы хорошо проветриваются и предоставляют долинам тень». Это означает, что он позабыл о некой истине, которая сегодня, после раскопок на Форуме и на Палатине, представляется очевидной. На самом деле Рим древнейшей эпохи, развалины которого, сохранившиеся в недрах Вечного города, были обнаружены (то есть следы святилищ, вокруг которых возникал центр и появлялись бедные постройки), именно этот Рим был очень нездоровым местом. Весь центр будущего города, между Капитолием и маленьким холмом, который позже стал называться Велием, по большей части представлял собой болотистое место, наполовину поднимавшееся из воды и погружавшееся под воду при каждом наводнении Тибра. Ручьи, спускавшиеся с холмов, застаивались по всему Марсову полю, которое было образовано аллювиями реки, извивавшейся между Ватиканскими холмами и сбросовыми выступами, образованными на левом берегу скалами Капитолия, Палатина и Авентина. Все низменные места были болотистыми. Римляне должны были очень потрудиться, чтобы сдерживать эти капризные воды, заставить Тибр протекать между точно определенными берегами и оздоровить свой город. И — странный парадокс — на этом месте, осажденном жидкой субстанцией, римляне испытывали нехватку питьевой воды. Конечно, можно было обеспечить ее, выкапывая глубокие колодцы в низких местах. Именно это они и делали, поскольку раскопки обнаружили значительное количество таких буровых скважин на Форуме. Но на холмах нужно было правильно построить цистерны[2] — дорогостоящая и ненадежная хитрость. Проблема воды для Рима окончательно была решена только в середине III века до н. э„спустя примерно пятьсот лет после основания города, когда началось строительство акведуков.
Таким образом, утверждение, что место было выбрано из-за его удобства и находилось в здоровой местности, малоубедительно и мы можем только предполагать, каковы подлинные причины этого выбора. Расположенный в западной оконечности огромного плато, над которым на востоке господствуют Альбанские горы, Рим, как кажется, вначале был чем-то вроде форпоста, «щупальцем», резко выдвинутым к западу латинами, которые утвердились на высотах Альбы. Латинские колонисты обосновались в укрепленном месте: посреди запутанного лабиринта болот они избрали холмы, защищенные быстрыми и глубокими водами Тибра, который часто выходил из берегов. Два из этих холмов им показались в особенности подходящими: Капитолийский и Палатинский. Эти крутые холмы соединялись с остальной территорией только очень узким естественным проходом. Часто говорят, что Рим возник у брода через Тибр и что по крайней мере в начале своего существования он был своеобразным городом-мостом. Однако, скорее всего, он ничем таким не был. Напротив, Рим занимает единственное место в низовье реки, где ее трудно преодолеть. Брод действительно существовал, но на несколько миль выше по течению, неподалеку от Фиден, и судьба Фиден ничем не напоминает судьбу Рима.
География Рима, зажав его вокруг Форума, как в кулаке, отрезала город от правого берега Тибра, и у него долго не было связи с этим берегом, огромный земляной вал изолировал его и от альбанской метрополии, отделял от Эсквилинского плато. Этим отчасти объяснялся жесткий партикуляризм римлян: всегда — даже во время своих побед в далеких краях — римляне чувствовали себя в осаде. Их завоевания велись только для того, чтобы удерживать на расстоянии возможного врага, которого они опасались. Риму не было дано ни счастливого рождения, ни мирного цветения, но всегда присутствовало недоверие народа; он вел войну против враждебной природы, он был обеспокоен своей собственной безопасностью и отрезан от мира.

* * *

Традиционно основание Рима относится к середине VII века до н. э., приблизительно к 754 году. Очень долго эта дата принималась безоговорочно, затем подвергалась резкой критике, но подтвердилась археологическими открытиями, если особенно выделить первый период — догородское поселение, до возникновения города в узком смысле, — начало VI века до н. э. Очень древний некрополь, который был обнаружен во время раскопок на Форуме в начале этого века[3], а впоследствии систематические археологические раскопки на Палатине представили доказательства, что на территории Вечного города люди обитали с середины VII века до н. э. Поселение же существовало со времен первых греческих колонистов в Южной Италии (Великая Греция)[4] и на Сицилии.
Положение Италии было сложным. Можно выделить различные группы племен, обосновавшихся в различных регионах; еще необработанные данные предыстории и протоистории, то есть описание facies[5] цивилизации, дают материал для противоречивых истолкований. Несколько фактов, однако, представляются бесспорными: первая волна племен, для которых характерен погребальный обряд сожжения (то есть они сжигали своих покойников) и умение обрабатывать и использовать медь[6], появляется в Северной Италии во II тысячелетии до н. э. Они селились в деревнях, имевших правильную форму (обычно трапеции), иногда — на болотах. Они строили то, что мы называем «культурой террамар»[7], и обычно являлись представителями первых индоевропейских завоевателей, пришедших в Италию из заальпийских стран. Вторая волна племен, которые также практиковали погребальный обряд сожжения, приходит позже (в конце II тысячелетия до н. э.) и накладывается на культуру террамар. Эта цивилизация, обнаруженная впервые в середине прошлого века[8], когда был открыт богатый некрополь в Вилланове, поблизости от Болоньи, также характерна своими погребальными обрядами: прах помещался в большую урну из обожженной глины, которую сверху накрывали крышками в форме чаши, урны зарывались в землю, в колодезные могилы[9]. Техника производства у племен, относящихся к цивилизации Виллановы, свидетельствует о прогрессе по сравнению с техникой террамар; она отличается использованием железа. Племена, относящиеся к цивилизации Вилланова, занимали намного более обширную зону, по сравнению с предшественниками. Вероятно, центром их расселения был берег Тирренского моря в Центральной Италии, и равнины По они достигли достаточно поздно, во время своего расцвета, но их этническое происхождение связано с северными областями.

* * *

Италия была уже заселена, когда туда пришли племена, относящиеся к цивилизациям террамар и Вилланова. Там они встретились с другими общностями, очевидно средиземно-морского происхождения, принадлежащими еще неолитическим цивилизациям. Эти «первые» обитатели имели погребальные обряды и местами подверглись эгейскому влиянию. Соприкоснувшись с новоприбывшими, они быстро подверглись их влиянию и породили оригинальные цивилизации, различавшиеся региональными чертами. Таким образом, можно видеть, как на побережье Адриатики развивается типичная культура, которая, без сомнения, многим была обязана отношениям, установленным с иллирийскими племенами. Эта цивилизация, названная пиценской (так как ее центр располагается в древнем Пицене), является примером партикуляризма народов, которые в историческую эпоху сопротивлялись римскому завоеванию и по-настоящему интегрировались в Рим только после кровавой борьбы в начале I века до н. э.
В Лациуме цивилизация типа Вилланова основательно укрепилась в начале 1-го тысячелетия до н. э. Между тем латины, те самые, что основали Рим, не являются чистой этнической группой, а представляют собой новый народ, сложившийся в результате ассимиляции индоевропейских завоевателей с жителями Средиземноморья. Без сомнения, как и в Греции, язык, который сложился, был языком арийцев со следами языка первых жителей страны. В мифологической форме эта непростая реальность нашла свое выражение у римских историков. Они рассказывали, что латинский народ появился в результате слияния двух племен — аборигенов, суровых жителей Лациума, охотников, которые частично вели кочевой образ жизни, поклонялись деревьям и считали, что сами произошли от деревьев, и троянцев, сотоварищей Энея, пришедших из отдаленной Фригии после катастрофы, случившейся на их родине. Несомненно, эта легенда далека до археологических данных. Тем не менее давайте задержимся на этой концепции смешанного происхождения латинского народа, в котором элементы, «рожденные от почвы», оживились благодаря чужеземцам и оказались просвещенными. Возможно, что цивилизация этого народа была родственна цивилизации этрусков, ближайших соседей, которые оказали глубокое влияние на пороге становления Вечного города.
Историки до сих пор еще не могут прийти к согласию по вопросу о происхождении этрусков. Благодаря раскопкам мы, несомненно, знаем только то, что этрусская цивилизация появляется в Центральной Италии в VIII веке до н. э. и что она наступила сразу вслед за цивилизацией Вилланова. Доказательство — появление на той же территории искусства, испытавшего восточное влияние. Из этого не следует, что носитель этой культуры — мигрировавший с Востока народ, который мог к этому времени обосноваться в Центральной Италии. Этот феномен развертывается скорее в культурном плане, чем в плане насилия. Все произошло так, как будто внезапно развились скрытые тенденции, подобно тому как неожиданно, вдруг расцветает растение. Недавно предложенная гипотеза неплохо объясняет, каким образом могло случиться подобное явление. Ориентированная на Восток этрусская цивилизация, которая развивалась внутри цивилизации Вилланова и во многих отношениях оказалась реакцией на нее (обряд трупоположения вместо обряда трупосжигания, типичного для племен цивилизации Вилланова; богатство и даже роскошь погребений по контрасту с бедностью погребений предшествующих), предположительно могла сложиться под влиянием прибывших с Востока этнических элементов из бассейна Эгейского мира в начале XII — конце XIII века до н. э., то есть в разгар героической эпохи.
Подобным же образом модифицируется и традиционная историческая концепция относительно проблемы происхождения Рима и самой природы римской цивилизации. В этом смысле история, созданная античными авторами о союзе италийских племен и пришельцев с Востока, символом которого является брак Энея и Лавинии, дочери царя латинов, кажется не поэтической фантазией, а реальностью. Несомненно, римский народ всегда хотел противостоять этрускам. Римлянам нравилось противопоставлять свою трудолюбивую бедность, свое военное мужество изобилию и вялости этрусков; римляне часто выражали свое презрение к этим «тирренским пиратам», грабителям без веры и закона, но эти контрасты главным образом приходятся на исторический период, в то время как этруски, добывающие богатство торговлей и морским разбоем, постепенно приходили в упадок. Если обратимся к временам еще более древним, то противостояние оказывается менее ощутимым, и мы можем спросить себя, а не произошло ли то же самое и с самим Лациумом и не оказался ли он когда-то восприимчивым к влиянию чужаков, пришедших с моря, и начиная с зари цивилизации не были ли высажены там, в устье Тибра, культурные ростки, развившиеся позднее в историческую эпоху, когда обмен товарами с Грецией начинает по-настоящему эллинизировать латинскую страну.
Во всяком случае, нет оснований противопоставлять априори монолитный Рим, с чисто арийской сущностью, Греции, пропитанной восточной мыслью. Если Лациум и усвоил язык индоевропейских племен, в то время как этруски сохраняли вплоть до возникновения империи древний язык пеласгов, то в других отношениях — в частности, в вопросе о верованиях и обрядах, а также политическую и общественную организацию — старое средиземноморское сообщество отметило неизгладимой печатью своего наследия Вечный город, который еще только зарождался.

* * *

Основание Рима окружено легендами. Историки рассказывают, что новорожденных Ромула и его брата Рема, брошенных на берегу Тибра спустя несколько дней после рождения, чудесным образом вскормила своим молоком волчица, которая приходила из леса. Очевидно, ее посылал бог Марс, который был отцом Близнецов, и римляне до конца своей истории любили говорить о себе как о «сыновьях Волчицы». Детей подобрал пастух, добрый Фаустул, чье имя само по себе было самым благоприятным предзнаменованием, так как оно происходит от слова favere[10]. Ромул и Рем были воспитаны женой Фаустула Аккой Ларенцией. За именами Фаустула и его жены скрываются имена божеств: первое напоминает имя Фавна (Faunus), пастушеского божества из лесов Лациума; имя второй намекает на ларов — божеств, защитников каждого римского очага; и в самом Риме существовал культ некой Матери ларов, которая могла быть превосходной приемной матерью близнецов. Вероятнее всего, легенда заимствовала имена божеств для того, чтобы придать достоверность своим героям.
Хижина Фаустула возвышалась, если верить традиции, на Палатине, и во времена Цицерона римляне с гордостью показывали это прочное строение, с соломенной крышей и глинобитными стенами. Считается, что легенда о Фаустуле была связана с этой лачугой как последним свидетельством о самой древней пастушеской деревне, расположенной на холме и сохраненной как священный знак первозданной невинности и чистоты. Лачуга на Палатине была, впрочем, не единственной, стоявшей здесь со времен архаичного Рима. На Капитолии, перед «главным» городским храмом, храмом Юпитера Всеблагого и Величайшего, с тех времен сохранялась и другая хижина, а поскольку легенды почти не заботятся о логике, то уверяли, что эта лачуга на Капитолии также была пристанищем Ромула в его царствование или его коллеги по царской власти сабинянина Тита Тация. Со временем число священных реликвий неоднократно возрастало. Впрочем, легендарные воспоминания здесь полностью подтвердила археология. Останки деревень, располагавшиеся на Палатинском холме, и некрополь Форума явно относятся, как и характерные черты керамики, обнаруженной в этих местах, к середине VIII века до н. э. Известно, что, возмужав, близнецы, заставили своего дедушку[11] признать их, восстановили его на троне и отправились строить город на месте, которое оказалось для них столь благоприятным. Для совета с богами Ромул выбрал колыбель своего детства, Палатинский холм. Рем тем временем устроился на другой стороне долины Большого Цирка, на Авентинском холме. Боги благоприятствовали Ромулу, послав ему особенное предзнаменование — двенадцать летящих коршунов. В это же время Рем увидел только шесть птиц. Ромулу, таким образом, была предопределена слава основателя Вечного города. Вокруг Палатинского холма Ромул тотчас же плугом проложил борозду, отваленная земля символизировала крепостную стену, борозда — ров, а ворота были обозначены самим плугом, проделавшим проходом.
В эту историю, безусловно, верили не все римляне, но все ее принимали. Все знали, что их город был не только скоплением домов и храмов, но и пространством освященной земли (именно это в различных случаях означают слова pomerium и templum[12]), местом, наделенным религиозными привилегиями, где особенно ощущалось могущество божественного присутствия. Продолжение рассказа драматическим образом утверждало освящение города: насмешник Рем посмеялся над земляной «стеной» и его смешным рвом; одним прыжком он перемахнул их, но Ромул набросился на него и умертвил, приговаривая: «Так погибнет всякий, кто будет покушаться на эти стены!»[13] Двусмысленный, преступный, отвратительный поступок, отметивший первого царя клеймом братоубийцы, но этот поступок был необходим, он мистически предопределял будущее и закреплял, как казалось навечно, неприкосновенность города. Народ навсегда сохранит память об этой ужасной кровавой жертве, первой, которая была предложена божеству Рима. Более чем через семьсот лет после основания Гораций будет еще рассматривать это событие как некий изначальный грех, последствия которого грозили гибелью города и толкали его сыновей к взаимному истреблению.
В каждый критический момент своей истории Рим с тревогой обращался к памяти о том трагическом проклятии. Со дня своего возникновения Риму не было мира ни с людьми, ни с богами. Это беспокойное религиозное чувство оказывало давление на его судьбу. Легко, даже слишком легко, противопоставлять Рим очевидной чистой совести греческих городов. Но между тем Афины также познали преступления: Тезей пришел к власти через самоубийство Эгея. Мифическая предыстория Греции столь же исполнена преступлений, как и римская легенда, но греки считали, что нормального функционирования религиозных учреждений достаточно для того, чтобы стирать наиболее скверные пятна. Орест оправдан тогда Ареопагом, которым руководили сами боги[14]. И в конце концов, грязное пятно, которое Эдип наложил на Фивы, было стерто изгнанием преступника; кровь, которая впоследствии будет пролита во искупление, всегда оказывалась только кровью Лабдакидов[15]. Рим, напротив, чувствует себя безнадежно обреченным из-за крови Рема. Греческий оптимизм для него был невозможен; Рим трепещет, как много позже Эней, в котором Вергилий хотел символически выразить душу своей родины, будет дрожать в ожидании божественного предзнаменования.
Легенда о первых временах Рима, таким образом, полна «знаков», которые пытаются расшифровывать современные историки. Каким бы ни было происхождение отдельных легенд (похищение сабинянок, преступление Тарквиния, поединок Горациев и Куриациев[16] и многие другие), пусть речь идет о реальных событиях, об интерпретациях старых ритуалов или еще более древних следах, о забытых теогониях, в этих рассказах отражены основы римского мировоззрения. Поэтому кто бы ни пытался постигнуть тайну римской цивилизации, должен принимать это в расчет, так как в этих преданиях выражена психология коллективной души Рима.
Далее в легенде рассказывается, что Ромул привлек в Вечный город молодых пастухов из соседних мест, затем всех бродяг, всех осужденных на изгнание, всех апатридов из Лациума. Следовало обеспечить будущее города, но поскольку среди пришельцев не было женщин, Ромул вознамерился устроить великолепные игры, куда пришли бы семьи из соседних поселений. В самый разгар зрелища по сигналу римляне набросились на девушек, в суматохе похитили их и насильно увлекли в свои дома. Именно так объясняется причина первой очень продолжительной войны, которую должны были вести похитители против отцов молодых женщин. Большинство этих женщин не принадлежали к латинским племенам, а были сабинянками, уроженками деревень, расположенных к северу от Рима. Второе поколение римлян, таким образом, стало населением со смешанной кровью, как это уже бывало среди латинских племен.
Известно, каким образом завершилось дело. Сабинянки, подговоренные мужьями, бросились между сражающимися, что привело к примирению. Своим согласием на брак они зачеркнули насилие и клятвопреступление. И здесь еще следовало бы поразмышлять над значением, которое приобрела эта драматическая история для римлян. Она свидетельствует о месте, которое в Вечном городе получила женщина: если женщина, согласно юридическому заключению, и является существом бесправным, если она теоретически не способна иметь те же права, что и мужчина, она тем не менее выступает хранительницей и гарантом связей, на которых основан город. Именно она, на поле битвы, принимала обещания, которыми обменялись между собой римляне и сабиняне; и традиция хотела, чтобы первые недвусмысленно обязались избавить своих супруг от любой рабской работы, оставляя им только заботу о том, чтобы «прясть шерсть». Изначально римлянка знает, что она не рабыня, а спутница, что она защищена святостью клятвы еще до того, как становится союзницей согласно закону. Именно это было вознаграждением за благочестие сабинянок, сумевших предотвратить кровопролитие, тесть не пролил кровь собственного зятя, а зятья не лили кровь, которая должна была течь в жилах их собственных детей.
Примирившись с соратниками Ромула, сабиняне в большом количестве прибывают в Вечный город, значительно увеличившийся, чтобы обосноваться в нем. Тогда же приглашают сабинского царя Тита Тация разделить царскую власть с Ромулом. Но античные историки, достаточно озадаченные этим коллегой по царству, не дают ему играть очень активную роль и стараются избегать говорить о нем, чтобы позволить Ромулу снова воцариться единовластно. Естественно, что следует задать вопрос о смысле этого эпизода. Наиболее вероятный ответ следующий: речь идет о том, что в легенде нашло отражение более позднее политическое явление — раздел власти магистратур между коллегами. Во времена республики подобная организация консульской власти получила дальнейшее развитие. Но в целом легенда о сабинянках, без сомнения, достоверное свидетельство о появлении со второй половины VIII века до н. э. на территории Рима сабинских племен и их союзе с латинскими пастушескими племенами. Это предание ценно своим историческим значением. Археологи верят, что сумеют найти в ходе своих изысканий доказательства наличия различных культур, которые проникли из внутренних областей.
После основания Вечного города, Ромул обеспечил постоянство его населения, организовал в самых общих чертах функционирование города, создав институт сенаторов (patres, главы семьи) и народное собрание, успешно завершил несколько незначительных войн и однажды исчез во время бури перед всем народом, собравшимся на Марсовом поле[17]. Народная молва провозгласила его богом. Его культ стал почитаться под именем Квирина[18], старого божества, которое считалось сабинским и у которого имелось святилище на Квиринальском холме.
Фигура Ромула, результат сложного синтеза разных элементов, господствует над всей историей Вечного города. Божественное происхождение «счастливого» основателя цени-. лось, возможно, меньше, чем невероятные счастье и удача, которые стали причиной успешности любого его начинания, отмечавшей его молодые годы. Литература — эпическая поэзия и, главным образом, театр — добавила к легенде о нем романтические элементы, позаимствованные из репертуара новых мифов греческого мира, но при этом не удалось скрыть некоторые основополагающие римские черты: Ромул — это законодатель, воитель и жрец. Всеми ипостасями Ромул был наделен одновременно, без видимой связи, и было бы тщетно искать в поступках, которые ему приписываются, единство характера или духа. Прежде всего, перед нами предстает идеальный образ того деятеля, которого впоследствии называли imperator, императором, — медиатора и интерпретатора воли богов, культового персонажа, обладающего магической благодатью, непобедимого бойца и по причине этой благодати, несомненно, и главного вершителя правосудия. Ромул наделен единственной целостностью — харизмой, которая будет сохраняться на протяжении всей римской истории; она сначала относилась к царям, затем, благодаря единственной добродетели — renuntiatio[19] (их провозглашали как избранников народа), к должностным лицам республики, наконец, к императорам, которые будут, главным образом, должностными лицами, облеченными властью пожизненно. Стремление провозглашать царей останется навсегда достаточно сильным в римском народе: мера этого искушения определялась ужасом, который был связан с этим титулом. Если и опасались того, что должностное или даже частное лицо захватит царскую власть, то это было потому, что смутно ощущали, что она всегда готова возрождаться. Ромул — идеальное воплощение Рима, города, названного его именем, — преследовал воображение и во многих случаях реинкарнировался: в Камилле — после победы над Вейями, в Сципионе — когда был окончательно побежден Карфаген, в Сулле, в Цезаре, и только благодаря гибкому парламентскому маневру молодой Октавиан, победитель Антония, избежал опасной чести быть провозглашенным «новым Ромулом».
У нас мало информации о том, как развивался Рим в начале его существования. Похоже, что реальная значимость деревушки, расположенной на Палатинском холме, не соответствовала тому превосходству, что ей приписывает легенда. Вероятно, начиная со второй половины VIII века до н. э. все место в целом было занято отдельными деревнями: не только Палатинский холм с его двумя вершинами, сегодня соединенными строениями императорской эпохи, но и Капитолийский, Квиринальский холмы, западные склоны Эсквилинского холма были заселены. Долина Форума, осушенная с очень давних пор, образовывала центр общественной и религиозной жизни. Именно там — а не на Палатинском холме — находились древнейшие и наиболее значимые святилища, в частности святилище Весты, общий очаг, рядом с которым хранились пенаты римского народа: сакральные культовые загадочные фетиши, связанные со спасением Вечного города. На некотором расстоянии от этого святилища находилось другое, которое называлось Regia (то есть царский дом)[20]. Это был приют Марса и богини Опс, олицетворявшей изобилие. Там же хранились и другие фетиши, священные щиты — один из них считался упавшим с неба, — которые были гарантами защиты от общей опасности. Между этими двумя культовыми местами проходила Священная дорога, путь торжественных процессий, которые периодически проводились царями в сопровождении народа, до скалы Капитолия, где поклонялись Юпитеру.
Установление религиозной жизни в Риме предание приписывает царю Нуме, сабинянину, который царствовал с 717 до 673 до н. э. и, как считается, был посвящен в божественные дела самим Пифагором. Уже римские историки отмечали противоречие: каким образом царь Нума, который, как утверждалось, жил в конце VIII века до н. э., мог встретиться с философом, учение которого в Южной Италии стало известно не раньше середины VT века до н. э.? Утверждался также факт, что пифагореизм[21] Великой Греции включал религиозные элементы, которые существовали еще до Пифагора, и ничто не мешает допустить, чтобы к пифагореизму Нумы добавлялись обряды, верования и церемонии, происходившие из сабинских областей в самом широком смысле, то есть из внутренних регионов Центральной и Южной Италии. Нума символизирует религиозные формы жизни, которые отличались от связанных с imperator Ромулом и которые больше не были ориентированы на действия — политические или военные, но направлены на познание, более не заинтересованное в сверхъестественных реальностях. Таким образом, была выражена одна из наиболее жизнеспособных тенденций римской религии, и именно она сделала религию открытой любым формам влияния. Поскольку именно эта тенденция могла быть снисходительной к порокам, распространенным в народе, как опасались римляне, они старались выставить по отношению к ней множество препятствий, предназначенных для сохранения и стабильности традиций. Нума оказался новатором, но — как позже и Август — он был хитроумен и мудр, и ему удалось вписать свои нововведения в линию дедовских верований.
К реформам Нумы предание относит основание храма Януса, удивительного здания, расположенного на северной границе Форума и посвященного двуликому божеству, о природе которого богословы Рима немало рассуждали. Можно уверенно утверждать, что Янус не латинское божество. Кроме того, Нума разделил жреческие функции между многочисленными коллегиями, не связывая их исключительно с личностью царя. Нуме приписывается также учреждение жреческой должности фламинов: один из фламинов служил культу Юпитера, другой — культу Марса[22]. Само слово «фламин», несомненно, восходит к индоевропейской традиции, об этом свидетельствует его этимология, близкая слову «брахман». При Нуме появилась коллегия салиев[23]. Воинственные танцы салиев в честь бога Марса — один из древних обрядов италиков, об этом обряде в различных городах сохранились и другие свидетельства, в частности анциле (anciles), двояковогнутые щиты, что говорит об отдаленном эгейском влиянии, так как они характерны для Греции геометрического периода[24]. Действительно, археологи обнаруживали двояковогнутые щиты в различных местах полуострова, датируемые около 700 г. до н. э., легенда сохраняет здесь воспоминание о реальных явлениях. Нума позаботился и о том, чтобы назначить главу, в обязанности которого входило бы соблюдение точности исполняемых обрядов и препятствие в будущем чрезмерному вторжению чужеземных новинок. Он назывался Великим понтификом: имя понтифика (pontifex) остается для нас загадкой. Люди Античности связывали его с понятием, обозначающим мосты, и понтифики первоначально якобы были «строителями мостов». Однако кажется очень маловероятным, что Рим, у которого столь долго существовало только очень ненадежное общение с правым берегом Тибра, мог бы предоставить столь значимое место в религиозной жизни жрецу, который в качестве основной функции должен был наблюдать за переправой через реку. Если нас не вводит в заблуждение обманчивое сходство и если понтифики действительно являлись «строителями мостов», то эти pontes первоначально должны были быть только дорогами (это значение близко другим языкам индоевропейской группы), а воображение подсказывает, что эти дороги могли быть теми путями, которые позволяли молитве и обряду достичь местопребывания богов. Но все это, конечно, лишь предположение. Есть мнение, что понтифики являлись жрецами-«неспециалистами», то есть отвечали только за исполнение тех обрядов, которые не входили в компетенцию других жрецов (фламинов, например).
Что бы там ни было, именно в царствование Нумы римляне приобрели прочную репутацию благочестивости и добросовестности (fides[25]) как основы общественной жизни и международных сношений, поскольку Фидес предполагает замену отношений, построенных на насилии, отношениями, основанными на взаимном доверии. Можно предположить, что тогда складывалась правовая форма, предназначение которой состояло в том, чтобы регулировать в соответствии с мировым порядком жизнь Рима. Рим мыслился как часть общей системы, гармонично вписанный в космический ритм. В этом отношении важно, что Нуме приписывается роль великого преобразователя календаря: цель реформы состояла в сопоставлении (насколько это вообще возможно) лунных и солнечных циклов. Для этого была разработана система промежуточных месяцев, которая должна была соответствовать двадцатилетнему солнечному циклу.
В процессе формирования Рима возвышается третья фигура, какой рисует ее предание: это царь Сервий Туллий. Шестой царь, правивший после Ромула (и Тита Тация), Нумы, Тулла Гостилия (эти трое царствовали, сменяя друг друга, согласно преданию, в 672–641,639—616 и 616–579 гг. до н. э.), Анка Марция, Тарквиния Древнего[26], Сервий Туллий был сыном рабыни из царского дома. При его рождении случилось предзнаменование, которое предопределило внимание к нему царя Тарквиния. Согласно другой традиции, первоначально этрусской, которую повторил император Клавдий, Сервий Туллий был искателем приключений, по имени Мастарна. Ставший царем после смерти Тарквиния, он приступил к реорганизации римского общества. Он распределил граждан по пяти «цензовым» классам, первый класс объединял самых богатых граждан, последний — самых бедных. Каждый класс в свою очередь (за исключением последнего, члены которого освобождались от несения военной службы) был разделен на различное количество центурий. Деление на центурии имело главным образом военный характер и соответствовало специализации граждан внутри армии. Так, существовали центурии всадников из числа знати — граждан первого класса, только они одни являлись достаточно состоятельными, чтобы приобретать лошадей и упряжь. Всеми классами (за исключением пятого) были предоставлены центурии пехотинцев, вооружение которых зависело от их состояния. Кроме того, царь формировал центурии солдат «таланта», ремесленников по дереву или металлу, чье умение обеспечивало армию, и центурии музыкантов — игроков на рожках и трубачей.
Разделение на центурии утверждалось голосованием, и это имело практический результат — в городе главенство получает знать. При голосовании каждая центурия имела только один голос, так что в центуриях, объединяющих наибольшее количество граждан (тех, кто принадлежал к наиболее бедным классам), голос каждого индивида весил меньше, чем в других. К тому же (и это главное) голосование начиналось с центурий первого класса и прекращалось, когда было получено большинство. Так что центурии последних классов никогда не голосовали.
Эта цензовая система сохранялась до конца республики и даже в эпоху империи. Высшие должностные лица избирались центуриатными комициями, то есть народом, состоящим в армии, еще во времена республики, ими же ставились на голосование некоторые важные законы. Очень вероятно, что деление общества на классы по реформе Сервия относится не к VI веку до н. э., а к значительно более позднему периоду, но существенно, что традиция приписала эту честь царю, рабу по происхождению, который, даже если и не осмелился разбивать старые социальные рамки, по крайней мере построил иерархию, основанную на богатстве. Что касается историчности царя Сервия Туллия, которая часто ставилась под сомнение особенно рьяными современными критиками, то теперь она общепризнанна. Несомненно, что в конце VI века до н. э. Рим пережил глубокие изменения, о которых упоминают античные историки и которые подтверждаются недавними раскопками.
До Сервия Туллия существовала другая административная система, которая относится к царствованию легендарного Ромула: весь народ был разделен на три трибы, носящие архаические имена Тициев, Рамнов (или Рамненсов) и Луцеров. Можно предположить, что деление общества на три части отражает деление, характерное для индоевропейских народов[27] может быть, напротив, речь идет об этническом делении[28], возможно и совсем простое объяснение по топографическому делению. Как бы там ни было, происхождение системы было неизвестным самим римлянам. Каждое племя формировало десять курий, а все тридцать курий составляли народное собрание. Без сомнения, вначале полномочия этих куриатских комициев были очень широкими, но после реорганизации Сервия Туллия они становятся ограниченными. Первоначально их основная роль состояла в том, чтобы назначить магистрата по избирательному праву auctoritas[29] сената, и ему передавать imperium[30]; это право всегда принадлежало именно куриатским комициям еще во времена Республики, тот же imperium передавался должностным лицам, избранным центуриатными комициями. С ними также советовались по поводу юридических исков по вопросам религии и по вопросам усыновления. Система городских курий основывалась на религиозных связях, участии в общем культе курии, жрец которого назывался курион: таким образом, между членами одной и той же курии существовало священное братство.
Третья система классификации граждан сформировалась на основе двух предшествующих, когда плебс постепенно добился официального признания собственных собраний, которые стали трибутными комициями. Эти комиции состояли в рамках триб, но были не три трибы Ромула, а четыре трибы по географическому делению, установленные Сервием Туллием. Четыре трибы соответствовали четырем регионам (мы говорили бы об округах), на которые был разделен Вечный город. Позднее количество триб стало больше, когда наряду с городскими трибами появились сельские трибы, объединяющие граждан, находящихся в своих владениях за пределами Рима.
Сложность системы, при которой сменявшие друг друга реформы накладывались одна на другую без намерения ликвидировать прежнее государственное устройство, оказалась чрезмерна. Консерватизм, присущий римскому политическому сознанию, не препятствовал осуществлению проводившихся административных реформ, но способствовал все большему усложнению государственной системы. Однако эволюция нравов, увеличение количества граждан обеспечили некоторые неизбежные упрощения. Так, состав куриатских комиций, за которыми после учреждения центуриатных комиций сохранялась простая формальная функция — их деятельность ограничивались лишь утверждением решения центуриатных комиций, чем-то вроде религиозного освящения, — был сокращен до нескольких второстепенных лиц: простой ликтор[31] представлял каждую курию.
Традиция именно с Сервием Туллием связывает административное устройство, развивавшееся на протяжении всей истории республики: город, состоящий из разнородных элементов, не зависящих от благосостояния, а возможно (но это может быть и неточно), и от местонахождения, был объединен общей городской территорией и затем также был секуляризован. Реформа Сервия может рассматриваться, таким образом, как третий этап рождения Рима, на этот раз в плане политической жизни. Сервию же приписывается создание ценза (census), смысл которого состоял в том, что каждые пять лет составлялся список, по которому каждому горожанину определялось место по справедливости, в соответствии с его возрастом и состоянием, а также согласно его нравственным достоинствам. Ценз составлялся специальными судьями, цензорами, сопровождался некоторыми религиозными обрядами, существенная часть которых состояла в обряде очищения всего народа: граждане, каждый в своей центурии в соответствии с воинским рангом, собирались на Марсовом поле. В присутствии царя или в более поздние времена цензора совершалась церемония: вокруг народа обводили трех животных — свинью, овцу и быка, а затем этих животных приносили в жертву богам. С этой церемонией начинался люструм[32] или период пяти лет, в течение которого действовала установленная классификация.
Реформы Сервия Туллия сопровождались территориальным расширением Вечного города и, по словам античных историков, строительством вокруг него ограждения, которое называлось стеной Сервия. Много споров было поднято вокруг руин этой ограды, которые современными историками датировались более поздним временем; утверждалось, что в VI веке до н. э., спустя двести лет после основания, Рим не мог расшириться в границах Сервиевой стены, как ее называли в классическую эпоху. Большинство аргументов оказались несостоятельными. Приходится признать вероятность того, что непрерывная стена была возведена именно в VI веке до н. э., в эпоху царствования этрусских царей (к чему мы еще вернемся), таким образом, чтобы окружать не только Форум, но и Капитолийский, Палатинский, Авентинский холмы, а также Целий, большую часть Эсквилинского плато, Виминал и Квиринал. Эта линия продиктована соображениями безопасности; она была единственной, которая бы могла обеспечивать эффективную защиту поселений, располагавшихся с древних времен в долинах и на холмах. Некоторые из найденных фрагментов архаичной ограды, кажется, действительно датируются VI веком до н. э. Несомненно, не вся местность, защищенная таким образом, была занята жилищами, были и свободные пространства. Наличие свободных пространств внутри города диктовалось необходимостью: в случае нападения город мог давать убежище сельскому населению, что характерно для античных городов, в отличие от укрепленных населенных пунктов средневековой Европы; известно, что так же устраивались большие города мусульманского мира, хранившие традиции древности.
Вероятно, в период возведения Сервиевой стены Рим состоял из разбросанных по племенному признаку жилых кварталов. Рядом с латинскими колониями на Палатинском холме могло располагаться поселение сабинян на Квиринале, тянувшееся, может быть, до северной вершины Капитолийского холма, на Целии — этрусское поселение и множество других поселений, основанных италийскими эмигрантами на других холмах. Реформа Сервия Туллия, как ее ни оценивать, свидетельствует, таким образом, о главной цели: заменяя древние религиозные культы одновременным введением новшеств — цензовым и топографическим, — Сервий Туллий осуществлял подлинный синойкизм[33]; сооружая вокруг Вечного города общее ограждение, он обустраивал единое пространство Рима, где уже утверждалось деление общества по классам и по географическим трибам. Безусловно, трудно утверждать, что эта реформа была действительно творением единственного человека, но невозможно опровергать античных историков, которые обоснованно связывают с личностью царя Сервия ясное и связное видение того, каким образом происходило рождение Рима как города и как государства.

* * *

Если рассматривать уже не развитие учреждений, а сами события, которыми отмечены первые два столетия истории Рима, по рассказу Тита Ливия, но и археологическим данным, можно предполагать, что Вечный город был театром многочисленных сражений, легенда же старалась преуменьшать их значимость.
Рим был расположен на границах области латинян с этрусками или находившимися под их влиянием народами, он был открыт для частых вторжений сабинян-горцев, являлся соблазнительной добычей, и враги надеялись, что его смешанное население всегда готово было перейти на их сторону. Двойная царская власть Ромула и Тита Тация» попеременное правление царя латинов и царя сабинян говорят нам о существовании компромисса между двумя наиважнейшими этническими элементами. Этот компромисс появляется тогда, когда на протяжении VI века до н. э. получило превосходство этрусское влияние. Оба царя, которых традиция называет Тарквиниями, были этрусками, в чем нет сомнения. Этот факт доказывается свидетельствами древних историков и изображением на знаменитой фреске гробницы Франсуа, где изображен Тарквиний Римский, представленный среди этрусских героев, и, без сомнения, сам Сервий Туллий под именем Мастарна, что следует понимать как латинский титул magister, «властелин».
Тит Ливий рассказывает, что первый Тарквиний был сыном одного из жителей Коринфа по имени Демарат, который был изгнан со своей родины политической смутой и прибыл на жительство в этрусский город Тарквинии. Один из его сыновей, который носил имя Лукумон (это так называемое имя на языке этрусков является титулом и означает «предводитель»), отправился искать счастья в Рим, где он сумел попасть в ближайшее окружение царя Анка Марция. После смерти этого царя он стал кандидатом на царство, и народ, соблазненный его богатством, красноречием и умением производить впечатление, избрал его царем. Этот рассказ, несомненно, приукрашивает события. Отношения архаического Лациума, а именно Рима, с Коринфом находят подтверждение благодаря недавним археологическим открытиям, в частности терракотовым рельефам, которые датируются VII веком до н. э. Однако одна деталь событий остается неопределенной; очень вероятно, что этот «лукумон» (который принял, когда пришел к власти, имя Тарквиния, то есть «человек из Тарквиниев») был обязан своим возвышением насилию; возможно, он опирался на потомков этнических этрусков, предки которых поселились в Риме со времен основания города. Как бы там ни было, его царствование было отмечено триумфом тенденций и обычаев, импортированных из Этрурии, внутри молодой римской цивилизации. Первому Тарквинию приписывается ведение войн против латинян. Несомненно, что к этому времени (в начале VI века до н. э.) этрусское влияние распространяется на Лациум: кажется, что Рим поворачивается против соплеменников, и из бастиона, выдвинутого латинскими племенами, которым он был вначале, начинает превращаться в их соперника.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.