Библиотека java книг - на главную
Авторов: 44720
Книг: 111350
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Из блокады»

    
размер шрифта:AAA

Волков Константин Борисович
Из блокады

День первый

Сначала казалось, с этим я легко справлюсь — дело-то не хитрое. Но, едва я увидел собравшуюся на площади толпу, заскреблось, зацарапалось ледяными коготками беспокойство, нехорошие приметы вспомнились.
Понятно, не стоит на каждую примету обращать внимание: одни верные, другие — ни то, ни сё, лишь напрасно смущают. Беда в том, что сразу не разберёшься.
Умные люди в эту ерунду и вовсе не верят, но, заслышав крик банши, любой, даже самый умный, сплюнет через левое плечо, и пальцы в кукиш сложит: мол, чур, меня! Банши — всего-навсего лягушка, большая и вкусная, если хорошо приготовить. Есть у неё маленький недостаток — голосит, будто петли ржавые скрипят, только намного громче. Звук, между прочим, разный бывает. Есть и такой, который человечье ухо не слышит. Как придёт время банши плодиться, начинает она к обычным воплям добавлять этот самый неслышимый звук. Такая жуть пробирает — хочешь, не хочешь, а фигу покажешь.
А когда ящерка на сапог залезет, или кошка дорогу перейдёт, обязательно схватишься за пуговицу, даже если ни в какие приметы не веришь. На всякий случай — мало ли, как обернётся?
Всё пошло не так с самого утра. Судите сами, это нормально, встречать двадцатый день рождения под виселицей? Хорошо, что не с петлёй на шее, потому что когда на шее петля, не до примет уже. А если предстоит кого-то вздёрнуть — возможны разные варианты. У меня варианты имеются, но дело-то нешуточное, оттого и на душе неспокойно.
Степану что? Он к такому привычен. Петли осмотрел, за верёвки подёргал:
— Тут главное — не суетиться. Делай, как я. Понял?
Я кивнули взял предложенную мне сигарету. Тревога не исчезла, лишь слегка притупилась. Ощущение пока невнятное, ни к чему конкретно не относящееся, а отмахнуться от него не получается. Проблемы толком и не начались, а в груди уже зародился студеный комок, леденит и острыми краями царапает, предупреждает: жди, скоро будут сюрпризы.
Иногда безобидные события начинают переплетаться хитрыми узорами, неясно, что будет дальше, и чем всё закончится. Скорее всего — ничем. Узоры сами собой расплетутся, и жизнь снова сделается обыкновенной. А может, и не сделается. Или сделается, но совсем другой…
А толпа собралась приличная: граждане зябко ссутулились под тёмными от сырости брезентовыми навесами, одежда намокла, рыжая грязь пристала жирными ломтями к сапогам. Выплюнув окурок в лужу, Степан отошел к выстроившимся редкой шеренгой перед виселицей дружинникам. Главный у них Клыков, он что-то сказал, Степан засмеялся, а мне совсем уж муторно на душе сделалось.
Жду я, значит, когда приведут смертников, а народ подтягивается к месту казни. Любопытно поселянам, как оно в этот раз пройдёт?
С утра моросил дождь, а сейчас зябко и скверно, только мы к этому привычные, нашего брата этим не проймёшь. Лето выдалось мокрое, ну и что? Который уж год льют дожди, но по сравнению с тем, что творилось раньше, сразу после Катастрофы, это ерунда…
Был я тогда мальцом, а всё равно запомнил окрашенные в оттенки синего и серого небеса, цветные сполохи на севере, там, где находился город Серов, багровые росчерки пылевых облаков и размазанную, тусклую кляксу Солнца. Если случалась затяжная гроза, или, скажем, ураган, особо не пугались — и не такое видали. А ночью, бывало, творилась настоящая чертовщина! Небо начинало светиться, полыхали зарницы, словно опускался мерцающий, клубящийся занавес. Деревья, дома, люди — всё окутывалось призрачным сиянием. В воздухе плыли огненные шары. Металл искрился… м-да, эти спецэффекты, как называл природные чудеса Захар, остались в прошлом. В настоящем только дожди — серая и нудная морось.

Начинался день нормально. Скажем так: особых проблем утро не сулило, что уже неплохо. Мутный свет едва просочился через пыльное, с треснувшим стеклом, окошко в зябкую и сумрачную комнату. Всё серо и привычно до тошноты. Желания выбираться из-под одеяла никакого, и я прикинулся спящим. В конце концов, праздник у меня, или как? Тихо, на грани слышимости, заплакала банши. Этот плач не по мне, но я, на всякий случай, показал ей фигу — бережёного Бог бережёт. Из кухни просочились вкусные запахи, дверь приоткрылась, и я сквозь прищуренные веки стал наблюдать, как Витька готовит завтрак. Весело затрещали полешки, чёрный от копоти чайник плюнул кипятком, брызги зашипели на раскаленной плите. Поплыл и стал перемешиваться с запахом дыма и казармы аромат отвара из смородиновых листьев и мяты.
Ренат тоже не торопился вылезать из тёплой постели; замотался в одеяло с головой, будто спит. Только видно же — проснулся. То на один бок повернётся, то на другой.
Ольга и Слава Кабан в подвале; смертников положено сторожить. Конечно, из Посёлка некуда бежать. В лес удерут, и что? Долго там не протянут, хотя, если подумать, всяко дольше, чем на виселице.
В участке, по причине раннего времени, только мы. Сам участок — серое двухэтажное здание рядом с площадью. Когда-то кирпичные стены сверху донизу покрывал синий мох. Потом его потравили. Обычный мох не цветёт, но этот был какой-то особенный — каждую весну на нём распускались мелкие цветочки. Такой аромат стоял — голова шла кругом. Красиво было: стены синие, цветы белые. Выморили эту красоту, потому-что из-за сладкого духа добротное здание пустовало. Теперь здесь милиция, и, заодно, наше общежитие.
Людей в Посёлке больше не становится, совсем наоборот, потому незанятых домов навалом, выбирай, какой нравится. Если ты совсем с претензиями, можно и терем отгрохать, леса вокруг полно, стройматериалом поселковая власть обеспечит. Только хлопотное это дело, дом содержать! Конечно, семейным, а тем более с детьми, деваться некуда. Для таких лучший вариант — тёплая изба. Но многие предпочитают жильё попроще: селятся в панельной четырёхэтажке. Сдаётся мне, жить в ней — та ещё канитель: и зимой холодно, и во двор, если квартира на самом верху, по всякой нужде не набегаешься. Это раньше людей размещали, где придётся. Сейчас, кому надо, давно жильём обзавелись. А нам и так хорошо. Опять же, до работы рукой подать. Одёжку натянул, по лестнице спустился — и на службе.
Спальня небольшая — впятером тесно — зато сквозняков нет. Ольга угол занавесками отгородила, а мы так. Кровати, шкаф, тумбочки, ничего лишнего. Казарма, она и есть казарма. Выкрашенные в синий цвет стены; краска местами отвалилась, оголив грязно-серую, заплесневелую штукатурку. На потолке жёлтые разводы, кое-где вздулись пузыри. В углах — пучки сухого комарника, чтобы летучую и ползучую гнусь отгонять. Над кроватью Рената пришпилена картина. Глаз не оторвать: голубое небо, зелёное море, чудные растения, с огромными листьями на верхушке голого ствола — такие деревья пальмами называют. Ещё там красивая, почти без одежды, женщина. У неё странные двухцветные волосы, неестественно яркие губы, тело сияет в солнечных лучах, а глаза синие-синие, будто васильки. Зубы, понятно, ненастоящие, вставные, как у Славки, потому что не бывает таких белых зубов. Ногти тоже удивительные, длинные, блестящие, да ещё и разноцветные. На них что-то нарисовано.
Знающие люди объяснили мне, наивному, что эта картина плакатом называется. Нет в ней особой художественной ценности. Бумага пожелтела, краски выцвели, один угол оторвался, но всё равно — глаз не отвести! Я в жизни не видел ни моря, ни пальм. И никогда, наверное, не увижу. И таких женщин, скорее всего, не увижу. И даже не узнаю, остались ли на Земле море, пальмы и такие странные женщины…
А насчёт художественной ценности одно скажу: красиво же! Сейчас такую красоту днём с огнём не сыщешь. А если найдёшь — не купишь, денег не хватит. Может, даже, и на куль сахара не выменяешь.
На сковороде зашкворчало мясо, и желудок громко напомнил о себе. Значит, пора вставать. Я на цыпочках пробежался по холодным и неприятно скрипящим половицам к рукомойнику. Вода за ночь остыла — никто не потрудился налить тёплую — и тело прошибла мелкая дрожь. Ещё нужно побриться, как-никак, намечается участие в общественном мероприятии. Закончив с утренней гигиеной, я оделся. Выбежав на улицу, я первым делом увидел ящерицу, да не простую, а шестиногую и бесхвостую; среднюю пару лапок тварь волочила по земле. Пользы от этого безобразия никакой, только помеха, да ничего не поделаешь: раз такой уродилась, надо приспосабливаться. Пока я справлял нужду, ящерка неожиданно шустро забралась на сапог, видно, перепутала с камнем. Отдых у зверушки, не задался. Пока она раскорячивалась, устраиваясь поудобнее, я брезгливо дрыгнул ногой, и нет ящерки. Кувырком улетела в заросли крапивы.
Когда я вернулся в дом, подоспел завтрак. Устроились мы за неказистым, сколоченным на скорую руку из берёзовых досок, столом. Тёмная, отполированная локтями, столешница изукрашена вырезанными ножом рисунками и надписями. Изображены там лесные чудища и голые красотки. Коряво намалёвано; как умеем, так и рисуем. Но сейчас этой живописи не видно, поверх неё застиранная до дыр скатёрка разложена. Посередине стола — большая сковорода, наполненная шипящими, невозможно душистыми ломтями свинины, вперемешку с жареным луком. На тарелочке — кубики сала, густо присыпанные чесноком. Грязно-коричневые, неровные комки сахара в деревянной чашечке и горстка соли в старой помятой жестянке от армейской тушёнки. Алюминиевые кружки ждут, когда их заполнит душистый отвар. Граждане так едят по праздникам, и то — не все. Но мы — не какие-то поселяне, нам положено.
Народа в Посёлке много, может, полтысячи, а может и больше. Точнее сказать не берусь, переписями у нас Асланян занимается. В лицо я всех помню, большинство по имени назову, и не ошибусь. Если что-то про кого и не знаю, у Ольги спрошу. А пересчитывать их — кому надо, пусть и пересчитывает.
Нужно всю эту ораву накормить. Проблема, конечно! Но вот что я скажу — от голода ещё никто не помер, а это не так мало, если учесть, в каких условиях живём. Многие с пониманием к трудностям относятся — люди в жизни разное повидали, да жизнью этой биты-перебиты. Молодых у нас можно по пальцам пересчитать; кому полвека не стукнуло, те и считаются молодёжью.
До Катастрофы в Посёлке находилась строгорежимная зона, отсюда и пошла такая невесёлая демография. Уже тогда почти всем было за тридцать, да после два десятка лет минуло. Но кое в чём нам повезло — неподалёку располагалась женская колония. Так что не остались люди без любви и ласки. Одна баба на троих мужичков — не густо, и даже, местами, хлопотно, но всё же лучше, чем совсем без них, верно? Повезло нам и с другим — имелась какая-никакая инфраструктура. От прошлой жизни остались больница, промзона, швейный цех в женской колонии. Ткани, нитки, оборудование и склад, под завязку затаренный одеждой — это, я скажу, дорогого стоит.
Потом мы и сами научились кое-что делать, а сначала…
На первое время хватило медикаментов, одежды и оружия, а вскоре подоспела нежданная подмога. Клыков — командир специального отряда, привёл большую группу беженцев с разорённого севера, оттуда, где находилось управление всеми окрестными лагерями. Клыков и два десятка его бойцов пришлись ко двору, а главное, эти люди сумели доставить кое-какую технику, привезли оружие и боеприпасы.
Так мы и выжили.
Граждане приспособились, меж собой худо-бедно ладят. Поселяне стараются нас, ментов, без особой надобности в свои дела не впутывать, сами вопросы решают, но и нам скучать не дают. Часто для восстановления законности хватает зуботычины. Только люди разные, и случаи, соответственно, разные! С одним достаточно душевно пообщаться, чтобы осознал и исправился, другому нужно побывать за Оградой на лесоповале; после этого взгляды на жизнь, обычно, меняются, не узнать человека — куда весь норов делся! Можно ещё недельный паёк урезать — очень действенно в плане воспитания. Хуже, когда приходится чрезвычайные меры применять, неприятно это, но такая уж наша работа.
Уплетал я мясо, а мысли вокруг предстоящего мероприятия вертелись. Не впервые людей вешаем. Я с детства всякого навидался, и такие дела меня не сильно трогают: надо — значит, надо! А на душе пакостно. Не чужих казним — своих, поселковых. Всю жизнь с ними бок о бок. Заслужили они мерзкими поступками такую участь, а всё равно жалко. Ладно, сделать, и забыть.
— Как думаешь, сегодня вздёрнут? — поинтересовался Ренат, наливая себе чай. Видно, о том же, о чём и я, думал.
— Это как пить дать, — ответил Виктор. — Чего тянуть? Дождь, поди, скоро стихнет, значит, люди соберутся. Сегодня обязательно!
Мы стали набивать трубки табачком, когда Ренат забеспокоился.
— Слушай, Вить. А ты смертников накормил?
— Чо-та забыл, — лениво ответил Виктор, выдыхая облачко горького дыма.
— Тебе, Витёк, хорошо, — сказал Ренат, — а им не позавидуешь. Спустись к ним, что ли. Угости горемык табачком.
— И накорми, — проявил я заботу, не изверг же.
— Потерпят, — отмахнулся Виктор. — Недолго им. Чего зря добро переводить?
— Ну и сиди, грей задницу, — беззлобно проворчал Ренат. Он собрал со стола еду, и сам ушёл в подвал.
— И на фига? — бросил ему вдогонку Виктор. — Добренький!
Под сапогами заскрипели ступени; вошли Сашка с Игорем, а следом — Захар. Пришедшие развесили мокрые дождевики на вбитые в стену гвозди, и расселись за столом. Сделалось шумно, тесно и сыро.
— Готовы? — спросил Захар. Мы всегда готовы. Он в курсе, что мы всегда готовы, но всё равно спросил. Дело предстоит не рядовое. Поглазеть на зрелище соберётся толпа, может случиться всякое. Наша забота, чтобы этого "всякого" не случилось.
Последним, небрежно стряхнув капли дождя с потемневшей от влаги брезентовой накидки, явился Степан Белов; обшарпанный, весь перекрученный изолентой "калаш" клацнул о столешницу; накидка полетела на пустую скамью. Рукопожатие у Степана такое… будто рак клешнёй хватанул: жёсткое и цепкое. Сложения дядечка не богатырского, и возраста солидного, а посмотришь, как придвинул ногой табурет, да с каким видом на него уселся, и понимаешь, кто здесь главный. Притихли ребята. Степан зыркнул из-под лохматых серебряных бровей тускло-серыми глазами; взгляд — что бритва; порезаться можно. Степан и сам такой: острый да колючий. С виду — худощавый человечек, лицо исполосовали морщины, лысина сквозь редкую седину розовеет. Только сразу чувствуется — лучше этого дядю не трогать, поранишься. Его у нас кумом величают, не каждому дозволяется называть его Стёпой. Мне иногда можно.
Виктор налил Степану чай, тот кончиками пальцев отодвинул кружку в сторону и поинтересовался:
— Как настроение?
— Как обычно, Стёп, — отчеканил Захар. — Бодрое.
— Хорошо, что бодрое, — похвалил кум. — Арестанты как? Не психуют?
Захар посмотрел сначала на меня, а потом на вернувшегося из подвала Рената.
— Тихие сидят, — доложил Ренат, — словно мышки. Проблем не будет.
— Кабы точно знать! Жить-то всем охота. Им, стало быть, тоже помирать не хочется. Начнут дёргаться — так и вы не церемоньтесь! Главное, чтобы всё прошло гладко. Значит, поступим так. Захар, ты со своими орлами поведёшь гавриков на площадь. А со мной сегодня… — Степан посмотрел, словно взвесил, измерил, а потом ткнул пальцем в меня. — Вот Олег сегодня мне поможет.
— Олег? — переспросил Захар. — Почему Олег?
— Потому что я так хочу, — Степан криво ухмыльнулся, тускло блеснули металлические зубы. — Ты говорил, что доверяешь ему, как себе! Или засомневался?
Захар пожал плечами, мол, ты начальник, тебе виднее.
Тогда и царапнуло беспокойство — пока едва заметно. Сразу вспомнились дурные приметы: сперва банши, потом ящерка шестиногая. Стало ясно — хорошего ждать не стоит, день рождения насмарку. Арестантов отконвоировать — одно, а самому их жизни лишить — совсем другое. Так мы не договаривались! Хоть бы предупредили заранее, что ли! Без меня за меня решили, а спорить… с кем спорить, с кумом? Нет уж!
— Вот и славно, — одобрил молчаливое согласие Степан. — Давайте, значит, за то, чтобы без проблем.
Витька, словно ждал команду, тут же притащил бутыль шнапса. Прозрачный, очищенный, на дубовой коре настоянный; не самогон — чудо. Мы сдвинули кружки. Ну, по маленькой, чтобы, значит, всё прошло нормально. А потом неплохо бы покурить. Махру завернули в бумагу — пожелтевший, пахнущий пылью и чем-то горьким и едва уловимым, обрывок той ещё, настоящей газеты. Степан расщедрился, своих запасов не пожалел. Прежняя бумага не похожа на сделанную в Посёлке. Наша грубая, толстая, и с маленькими щепочками внутри. Писать на такой ещё как-то можно, а самосад лучше в сухие листья заворачивать, если трубка не нравится.
Выпивка немного расслабила, у кума лицо разгладилось, и взгляд перестал колоться. Хорошо сидеть в тёплой кухне, однако, и работать надо. Ребята двинулись к выходу. Я тоже дёрнулся, но Степан придержал: сиди, мол — ещё успеешь. А потом, когда мы остались с глазу на глаз, спросил:
— Не боишься? Без привычки человека трудно порешить.
Равнодушно поинтересовался, спокойно. И ободряюще так, будто волк зайцу, улыбнулся, а взгляд, нацеленный мне в переносицу, вновь сделался острым.
— Случалось, убивал, — ответил я небрежно, хотя, если честно, кисло на душе стало.
— Ты чужака, что ли, вспомнил? — спросил Степан, не пытаясь скрыть ехидство.
— И что же, что чужак, — пробурчал я. — Чужак, он тоже человек.
— Ну-ну, — хмыкнул Степан, — вот и посмотрим.
Он достал из-за пазухи фляжку, и снова налил: мне куда больше, чем в первый раз, а себе на донышко. У кума особенное пойло, крепкое, полынью и разными душистыми травками пахнет. Не часто мы его пробовали, да не очень и надо — к такой выпивке привычка нужна. Но сейчас всё равно, лишь бы успокоиться. Ладони вспотели, мурашки по спине. Ещё ничего не случилось, а я весь извёлся. Скорее бы закончить, что ли!
— Пей уже. Что, как девка, воображаешь?
Тут я заметил, что кружку в руке держу, а мысли где попало шляются. Не то, чтобы я против выпивки, у нас, если не пить, можно свихнуться. Запросто! Навидался бедолаг: скачут по улице, слюни пускают. Этим дорога в лес, потому что медицина бессильна. Сыча, для примера, возьми… ладно, не в нём дело!
Я проглотил горькое пойло, льдинка внутри тут же растаяла, вместо неё разгорелся пожар. Незаметно переведя дух, я сунул в рот кусочек сала. Желудок с изрядной дозы узлом завязался, а обратно так и не развязался. В ушах зазвенело, будто приставучий комар над головой повис.
Пора! Надел я сто раз штопанную-перештопанную, до белизны застиранную куртку. Красную повязку на рукав, чтобы видели — человек на службе. Личный "макаров", до мельчайшей царапинки знакомый, до последней заусеницы родной — в кобуру. Четыре патрона в обойме: каждый на вес золота, если хоть одного не досчитаюсь — голову открутят!
— Ты вот что для себя реши, — перед самым выходом напутствовал меня Степан, — Они уже покойнички. Ходят и дышат — но всё равно уже покойнички. Им без разницы, кто их удавит — ты, или Захар. Подумай так, и будет проще.
Степану хорошо говорить — он в этом деле спец! Не впервой ему людей на тот свет отправлять: кого законно, по приговору, упокоил, а кого, болтают, и втихую порешил. Люди много брешут, нельзя всему верить — но в это верится, ведь не ради удовольствия он этим делом занимается, а для безопасности Посёлка. Кто-то и такую работу должен выполнять, верно?
Пошли мы. Степан через лужи скачет, да так ловко у него выходит — кажется, и брызги из-под сапог не летят. Я сзади — еле поспеваю. Отчего-то ноги стали ватными, а в глазах помутилось; употреблять с утра в больших количествах не всегда полезно. Чтобы совсем не отстать, я побрёл, не разбирая дороги. Лужа, так лужа, и что? Везде эти лужи!
Миновав правление, мы подошли к площади. Раньше здесь ржавел памятник в виде серпа и колосьев. Поставили его в стародавние времена, задолго до катастрофы, сейчас уж не вспомнить, кому, и по какому поводу. Землю вокруг памятника выложили каменной плиткой — хорошее получилось украшение пейзажа. Однажды, перепив самогона, в это украшение на бульдозере въехал Пупок: повалил и раскурочил. Сильно мужика за то поколотили, сгоряча хотели шлёпнуть, но, когда увидели, что трактор уцелел, пожалели. Восстанавливать памятник не стали, каменную плитку люди растащили для своих нужд, а та, что осталась нетронутой, сначала раскрошилась, а потом и вовсе утонула в грязи.
Теперь площадь — просто пустое место, посреди неё иногда устанавливают виселицу. Сооружение несложное: два столба, поперечина, две петли с блоков, закрепленных наверху, свисают, и два крюка в столбы загнано. Издали на детские качели похоже, только побольше, и предназначено совсем не для развлечения.
Мы подошли от правления, а зрители по другую сторону площади собрались. Около виселицы дружинники редкой шеренгой встали. Серьёзные ребята, в новеньких куртках, у кого зелёный платок на рукав повязан, а у кого и на голову — не так, как бабы носят, а по-особому, вроде шапки. Кто небрит, а кто и вовсе бороду отрастил. "Калашниковы" не у всех, но если у кого нет автомата, у того ружьё. И, могу спорить — заряжено не мелкой дробью.
Дружина, как и милиция, именуется народной. А как же? У нас всё для народа и во благо народа. Дружинники на этот самый народ смотрят, а люди близко не подходят, издали за процессом наблюдают. Толпа растёт, кто-то привёл детей, чтобы посмотрели на поучительное зрелище. Одеты все по-разному: в засаленные фуфайки с торчащими клочьями ваты, в грубо выделанные кожаные куртки, в рабочие спецовки. Жмутся под брезентовыми навесами, хотя дождь прекратился. Барачники тоже здесь — эти в кучу сбились, остальных как бы не замечают, и граждане их сторонятся. Все ждут.
Кум отошёл, я один под виселицей остался. Смотрю, как лёгкий ветерок петли колышет. Верёвки намокли, разбухли, с них капельки воды на землю падают, а под ними большая лужа образовалась.
Вот и конвой появился — ведут смертников. Те понуро шлёпают по раскисшей земле, ссутулились, руки за спиной наручниками схвачены. Кажется, осуждённые мыслями уже в могиле. Их, как и положено, с этого света на тот отец Алексей провожает. Для тех, кто ещё во что-то верит, он вроде попа, большинству же давно плевать на высокие материи, разобраться бы с земными делами.
Отец Алексей, задрав, чтобы не забрызгать, подол чёрного халата, спешит за смертниками, а тем до него и дела нет. Их сейчас другое волнует. И меня, кстати, тоже: вдруг показался чрезвычайно важным один вопрос — который из них мой? Казалось бы — какая разница, кого я вздёрну? Но если уж всё равно кого-то придётся, пусть это будет Сыч!
Тот, кажется, ничего вокруг не замечает, ему и жить-то, верно, не хочется. Какая душегубу в Посёлке жизнь после того, что натворил? Барачники тоже люди, а этот нажрался дурмана, взял топор и… в общем — два трупа. Неизвестно, сколько ещё успел бы Сыч наворотить, но люди остановили. Крепко его поколотили, чуть дух, убивец, не испустил, да мы подоспели. Когда Сыч очухался, белый свет ему не милым стал. Осознал, идиот, что наделал, и превратился из человека в побитую собачонку: выл и скулил, да поздно — теперь не исправишь! Ему один путь — на виселицу, а остальным урок — не жрите хмель-дурман.
А Петра Партизана даже немного жаль. Из другого теста он слеплен: покрепче Сыча, и позлее. Идёт уверенно, хоть и прихрамывает, глазки зыркают исподлобья, ухмылка в бороде прячется. Пётр дурманом и барыжничал; Сыч не отпирался, сразу выложил, где запрещённую травку брал. Партизан — опытный лесник, человек уважаемый и для Посёлка нужный. Может, я один так думаю, но петля для него — чересчур. Его бы пожалели, если бы не другие грешки — любил он, значит, ножом помахать. За это, так сказать, по совокупности, вышку и получил.
Бой на ножах — тоже драка, только по правилам. Мы это дело не одобряем, но разве за всем уследишь? Живут люди за Оградой, друг другу осточертели. Сотня обид накопилась, жизнь такая поперёк горла встала. Нервы звенят, как струны, нет-нет, да сорвётся кто-то. Хорошо, если дело простым мордобоем закончится, а могут и за ножи схватиться — какая мелочь причиной станет, поди-ка, угадай! Лучше пусть дерутся по правилам и в специальной защитной одежде; и у драчунов пар выйдет, и болельщикам развлечение — сплошной позитив!
Чаще всего дело обходится без увечий, тогда и мы делаем вид, что не заметили. Когда отвернуться не получается, в целях профилактики пожурим, самое большее, наш, опять же народный, суд пошлёт за Ограду, лес валить. В каждом деле нужна осторожность, а в такой драке — особенно. Если сильно кто кого подранит, или, что совсем худо, насмерть зарежет, с того и спрошено будет иначе. Высшая мера такому драчуну реально светит. Партизану же до поры, до времени сходило с рук, Степан его трогать почему-то не разрешал. Имелись у меня кое-какие соображения по этому поводу, но я держал их при себе. Кому охота, пусть сами суют нос в дела кума, а я посмотрю, да посочувствую.
После того, как Сыч устроил бойню, стало ясно — допрыгался Пётр. Всё ему припомнилось, не только хмель-дурман. Честно говоря, к запрещённой торговле наркотой лишь прицепились, и накрутили по максимуму.
К слову, о хмель-дурмане: никакой это на самом деле не наркотик. Если человеку дурь нужна, не хмель он будет покупать. Есть кое-что поинтереснее. К примеру, грибы такие растут, если хорошо поискать, даже внутри Посёлка встречаются — собирай, суши, да балдей. Кому надо, те в курсе, а остальным об этом знать ни к чему… Хмель же, наоборот, полезное и нужное растение, много жизней спас. Может, без него у нас вполовину меньше людей осталось бы.
Не просто так дурман приравняли к наркоте. Обратили на него внимание лет десять назад. Пришла в чью-то светлую голову идея — пиво сварить, уж очень дурман похож на обычный хмель, который в этих местах совсем исчез. Как распробовали, что за напиток получился, поняли — непростое это пойло, ох, непростое! Умники ничего толкового сказать не могут, послушаешь, и мысли окончательно в голове перепутываются. Вроде бы и не наркотик это, привыкания к нему, в обычном смысле, нет. Архип называет хмель мудрёным словом "биостимулятор". Нормальному поселянину что интересно? Разжевал шишечку, и жизнь кажется ясной, как безоблачное небо, настроение поднимается, силы прибывают, а любая боль — и душевная, и телесная — отступает. Никакая выпивка так не радует, и похмелье наутро не мучает!
Но это лишь побочное действие. Содержится в дурмане чудо-вещество невероятной силы, если выделить его в чистом виде, то никакого тебе опьянения, зато любая хворь отступает. Не само это вещество лечит, оно умеет так настроить организм, что тот начинает в два счёта с болезнями справляться. Даже со смертельными. Всё бы прекрасно, да есть один момент: привыкнешь к дурману, и будешь всю жизнь его жевать, потому что организм разучится сам за себя бороться. Принимаешь лекарство — хорошо. А нет — угаснешь за три дня. Старые болячки повылезут, ещё и новые появятся. Потому не всем такое лечение показано, а лишь тем, кто по-другому всё равно помрёт.
И получается, что хмель-дурман — полезное, даже незаменимое, растение. Лесники ради него по лесу рыщут. Что находят, они обязаны докторам сдавать, за это им почёт, уважение, да усиленный рацион, какой даже нам, ментам, не снился. А чтобы люди запретами не возмущались, и придумали байку, что это наркотик. Оно и правильно, хорошего мало, если здоровый человек, привыкнув к этой травке, без неё хворать начнёт.
А Партизан побарыжить решил!

Над площадью повисла тишина: слышно, как хлюпают по лужам сапоги. Неожиданно из малюсенького просвета в облаках блеснул лучик, и всё засверкало; порадоваться бы солнышку, да что-то нерадостно. Наоборот, ещё муторнее стало.
Люди расступились, пропуская арестантов. Кто-то свистнул, барачники начали выкрикивать оскорбления — но вяло, без азарта. Дружинники подобрались, оружие залязгало.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • Юнона о книге: Сильвия Лайм - Рубин царя змей
    Слишком много общих мотивов с другими книгами автора, ее герои и их отношения - как под копирку. Поэтому скучно и не интересно.

  • Alena741 о книге: Ева Никольская - Бал поцелуев
    О-Ёу, блин сколько тут текста, и эта первая часть? Глядя на это, уже устаёшь...

  • Alena741 о книге: Алиса Ардова - Брак по-драконьи
    Даже не знаю что сказать по поводу книги, и задумка прикольная, но флирт... Плащ и тапочки, показать дракона. И всё несколько раз описано, да и не только об этом. Вообщем автор растягивала, растягивала.... Бросила читать...
    Автор, не до такой же степени нужно флирт расписывать... Это уже на детский лепет стало походить.

  • alesh.nat о книге: Катерина Полянская (Фиалкина) - Уютная академия
    Скука смертная!

  • 1zaraza1 о книге: Алиса Ардова - Брак по-драконьи
    Прочитала с удовольствием! Хороший слог. С первых страниц втянулась в чтение. Если кому-то не нравится, это не значит, что роман не интересный! У каждого своё мнение.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.