Библиотека java книг - на главную
Авторов: 45247
Книг: 112530
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «От первых проталин до первой грозы»

    
размер шрифта:AAA


Как лес хорош,
разбуженный весною.
Поют ручьи,
поёт сама земля.
Картины прошлого
встают передо мною,
С далёкой юностью
встречаюсь снова я.
Кругом разлив,
в лицо мне веет ветер.
Весны привет
повсюду нахожу.
И нет счастливее
меня на целом свете,
Когда в лесной дали,
на солнечном рассвете
К своей весне -
я к детству ухожу.
Весенние дали,
в них детства призыв.
От первых проталин
до первой грозы.

МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ

Мои дорогие юные читатели. Многие из вас при встрече со мной или в своих письмах частенько просят написать о том, как я рос, учился, где и как жил в детстве, как ловил рыбу, охотился и как потом сделался писателем-натуралистом.
Написать обо всём этом очень заманчиво, но совсем не легко. Начнёшь вспоминать своё детство, юность… и перед тобой, как наяву, поплывут одна за другой картины далёкого прошлого. Будто сидишь у окна дальнего поезда, проезжаешь по родным, дорогим сердцу местам, по тем местам, где не был уже давным-давно.
Вот зелёный городок на бугре, над речкой, где ты вырос и жил когда-то; вот просторные заливные луга, где ты бегал с другими ребятами, играл в догонялки, в салочки; вот берёзовый перелесок, где ты собирал грибы… Сколько воспоминаний - весёлых и печальных, смешных или щемящих душу тоской о чём-то родном, навсегда ушедшем, и все эти воспоминания одинаково дороги, и обо всех хочется рассказать.
Но рассказать обо всём невозможно, да и совсем не нужно. Значит, надо уметь отобрать что-то более существенное, интересное, какие-то яркие картинки,
которые, как приметные вехи, расставленные вдоль дороги, служат указателями в далёком пути.
О чём же мне рассказать из своего детства? Что может быть интересно не только мне, но и вам, моим юным читателям?
Я расскажу вам о крохотном городке, какого вы уже не увидите, - о той далёкой, глухой провинции, где я вырос; о школе, где я учился, - суровой, нелепой школе, совсем непохожей на наши теперешние. Я расскажу о простых людях - хороших и дурных, которые встретились мне в самом начале моего жизненного пути. А главное, я расскажу о своих первых встречах с родной природой, той самой природой, где нет ни безбрежного моря, ни высоких снеговых гор, а только золотистые ржаные поля, берёзовые перелески, тихие омутистые речки под старыми вётлами… Я расскажу о той скромной природе, которая сразу не бросается человеку в глаза своими яркими красками, своей сверкающей красотой, но которая, чем больше вы в неё вглядываетесь, тем становится всё милей и дороже. Она, как тихая песня, постепенно закрадывается в душу и остаётся в ней на всю жизнь.
Родная природа! Вглядитесь в неё поглубже, вслушайтесь, поймите её язык: в тихом шелесте леса, в песенках зимней вьюги или в звонком говоре весенних ручьёв. Что может быть прекраснее всего этого!
В своих воспоминаниях мне, быть может, удастся рассказать вам о том, как я сам с детских лет начинал знакомиться с родной природой и потом всей душой полюбил её и какое счастье, какую радость в жизни принесла мне эта любовь.
Может быть, мне удастся своим рассказом заронить хоть искру этой любви и в ваши юные сердца. Каждый человек непременно всей душой должен любить свою родину. А родная природа ведь это её неотъемлемая, неотделимая часть. Невозможно представить себе родину без родной природы, так же как немыслима и родная природа без родимы.
А сколько здоровья, бодрости, сколько жизненных сил приобретёт каждый, кто крепко дружит с природой! А как спокойно и ясно становится на душе, когда вы остаётесь с ней наедине! Вспомните необыкновенные по своей красоте и мудрости лермонтовские стихи «Когда волнуется желтеющая нива» или раздумья великого русского композитора Петра Ильича Чайковского:
«Отчего простой русский пейзаж, отчего прогулка летом в России, в деревне, по полям, по лесу, вечером в степи, бывало, приводила меня в такое состояние, что я ложился на землю в каком-то изнеможении от наплыва любви к природе, от тех неизъяснимо сладких и опьяняющих ощущений, которые навевали на меня лес, степь, речка, деревня вдали, скромная церквушка, словом, всё, что составляет убогий русский, родимый пейзаж. Отчего всё это?»
Или повнимательнее всмотритесь в картины Саврасова, Левитана, Поленова… Сколько в них теплоты и самой беззаветной любви к родным полям и лесам, к родному краю!
Многие, очень многие писатели, музыканты, художники старались и стараются в своём творчестве передать любовь к родной природе. Эта же любовь помогла и мне найти свой жизненный путь - путь следопыта-натуралиста.
Вот о самом начале этого пути, о первых, ещё робких шагах ребёнка, впервые вышедшего за пределы родного дома и увидевшего всю необъятную ширь весенних полей и лесов, всю красоту природы, я и хочу здесь рассказать.
Но ведь у каждого даже самого коротенького произведения искусства есть своя, хотя бы самая коротенькая история его рождения. Есть она и у моей повести.
Обдумывал я её очень долго - много лет; несколько раз начинал и откладывал, всё как-то не клеилось, не мог найти верного тона.
И вот в 1962 году ранней весной я поехал в Дом творчества, в Малеевку. Поселился я там в уютном одноэтажном домике. Перед домом просторная поляна, на ней фруктовый сад. А прямо за домом лес и глухой, заросший овраг. На дне его летом течёт ручей, под названием речка Вертушинка. Но теперь, в начале марта, всё: и овраг, и лес, и поляна - было укрыто глубоким снегом. Прямо от крыльца моего домика вела утоптанная тропинка, а кругом неё огромные сугробы. Шагнёшь в сторону - и сразу увязнешь в снегу по пояс.
Всюду снег, совсем как зимой. Только солнышко светит уже не по-зимнему. Идёшь по тропинке в лесу, перед тобой всё бело, всё искрится, а поперёк тропы, на снегу, тени от деревьев лежат синие-синие. Такого сияния снегов и таких густых синих теней зимой не бывает. Это уже начало весны, только ещё не на земле, а в воздухе, в небе - начало весны света.
И само небо голубеет уже по-весеннему. Глядишь в него и не можешь глаз оторвать, такое оно глубокое, радостное, как будто согретое солнцем. По нему уже плывут пушистые кучевые облака - первые вестники наступающих тёплых дней.
В своём домике я жил совсем как в деревне. Возвращаясь из столовой, бросал на подоконник корочки хлеба, и ко мне каждое утро прилетали позавтракать длиннохвостые сороки и нарядные голубокрылые сойки. Много их водилось тут же, в лесу; никто их не тревожил, и поэтому они совсем не боялись людей.
С каждым днём весна чувствовалась всё сильней и сильней. Прямо на моих глазах оседал снег; в лесу вокруг деревьев начали протаивать глубокие округлые воронки. На пригорках уже появились первые проталины. Дятлы, сидя на старых сушинах, выбивали барабанную дробь. Синицы и овсянки, греясь на солнышке, распевали звонкие песни. И вот наконец в начале апреля на проталинке прямо перед моим окном вспыхнул,» как золотой огонёк, первый цветок мать-и-мачехи.
Наступила настоящая весна, уже не только весна света, но и пора весенних талых вод.
В эту пору, бродя по лесу, осматривая всё кругом, вслушиваясь в голоса пробуждающейся природы, я вдруг как-то невольно перенёсся душой в то далёкое прошлое, когда я ещё совсем мальчишкой встречал свои первые такие же светлые, радостные вёсны. И тут я почувствовал, что именно теперь, ранней весной, именно здесь, в этом по-деревенски простом и уютном домике, среди простых и милых людей, которые меня окружали, мне и нужно, обязательно нужно писать о детстве и о той самой первой, самой счастливой весне, которую встретил я на заре своей жизни.
Я начал писать, и писал целые дни, отрываясь только затем, чтобы сходить в столовую, а потом побродить по лесу, по полям и отметить, что нового приносит с собой весна.
Так незаметно в работе проходил солнечный день и светлый весенний вечер. А потом, ночью, когда все уже засыпали, я кончал писать и, усталый, счастливый, тихонько брёл по знакомой тропинке к краю лесного оврага. Садился там на подсохшую, согретую за день солнцем скамейку, слушал, как внизу, в овраге, шумит полой водой Вертушинка, и наблюдал за тем, как молодой золотистый месяц выглядывает из-за тёмных веток деревьев. Ночи были ясные и по-весеннему тёплые. И так чудесно в ночном воздухе пахло тающим снегом и кое-где обнажившейся влажной землёй!
Насмотревшись на мирно спящий лес и вволю наслушавшись весенней песни воды, я возвращался домой. Там на крылечке меня обычно встречал приветливый деревенский пёс Тузик. Он нетерпеливо осведомлялся, что я принёс ему ещё вечером из столовой на ужин. Наскоро закусывал и, войдя следом за мной в дом, укладывался калачиком в коридоре.
Незаметно прошла первая половина апреля. Дни стояли один краше другого. Работа моя двигалась легко и быстро. Она точно не хотела отставать от быстро бегущей навстречу лету на редкость дружной весны.
Не успел осмотреться, глядь, уже снег почти всюду в полях растаял. В лесу всё запестрело: тут и снег, и земля, и огромные весенние лужи. И над всем этим раздольем уже качаются на тонких, голых ветвях длинные серёжки ольхи и орешника. Подул ветерок, и вокруг них золотистым облачком закружилась пыльца.
Прошло полтора месяца. Вот и кончилось моё счастливое пребывание в деревне среди весенних полей и лесов. Прощай, мой приветливый, скромный домик, прощайте, милые люди, с которыми я провёл эти счастливые солнечные дни!
Приехал я в Малеевку ещё по глубокому снегу, а уезжал обратно, когда уже подсохло и слегка пылило шоссе, а кругом ярко зеленели поля и над ними слышались песни жаворонков.
Уезжая домой в Москву, я увозил с собой из Малеевки не только светлые воспоминания о солнечной, погожей весне, но и почти готовую повесть, повесть о моём детстве.
Мне хочется верить, что солнце малеевской весны, которое так щедро освещало мой рабочий стол и мою рукопись, согрело её своими лучами и поможет мне донести до вас, мои дорогие друзья-читатели, его весеннее, живое тепло.

Чем дальше мы
От детства с каждым днём,
Тем больше дорожим
Мы памятью о нём

ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО

Я был ещё совсем маленьким, когда мама вышла замуж за доктора нашей местной больницы. Звали его Алексей Михайлович. Он был толстый, весёлый и добрый. Мы с ним сразу же подружились. Это случилось очень давно, так давно, что мне кажется - я всё своё детство прожил вместе с Михалычем.
Жили мы тогда в крошечном уездном городке Чернь, Тульской губернии. Наш городок походил скорее на живописную деревеньку. Одноэтажные домики были разбросаны по косогору над речкой.
Летом они прятались в густой листве старых садов, а зимой до самых окон их засыпали пушистые сугробы снега.
В зимнюю пору городок совсем затихал. По ночам в него частенько забегали зайцы. Они заглядывали в сады, обгрызали кору яблонь и груш.
Вот в этом-то по-деревенски привольном местечке мне посчастливилось провести годы детства и юности, провести их, бродя по полям и лесам или сидя с удочкой на берегу тихой глубокой речки.
Семья наша была невелика. Мой приёмный отец Михалыч, так я звал его с самого раннего детства, мама и дети Михалыча от первой жены - Наташа и Серёжа. Наташа была старше меня на семь лет, Серёжа - на два года.
Жили мы вместе не круглый год. Наташа зимой училась в Москве и только летом приезжала погостить к нам. Серёжа, наоборот, всю осень и зиму проводил с нами, в Черни, а на лето уезжал в Москву к своей маме.
Помню, бывало, весной, когда он собирался уезжать, я очень горевал. А Серёжа радовался, что скоро увидит маму, что они вместе поедут на дачу и там он будет целые дни удить на мух уклеек. Всё это было, конечно, хорошо, да только грустно - ведь теперь мы с ним не увидимся до самой осени.
Вообще мы с Серёжей жили дружно, особенно когда подросли и у обоих проснулась страсть к настоящей рыбной ловле, а позднее - к охоте. Эту страсть пробудил в нас Михалыч. Он был нашим первым другом и наставником. Он научил нас ловить рыбу, охотиться, а главное - понимать и любить природу, любить во всякое время года: и в пору цветущей весны, и в хмурые дни поздней осени.
Михалычу, именно ему первому, я обязан тем, что из всех путей жизни выбрал самый увлекательный путь - путь следопыта-натуралиста.

МАМА

Первым лицом в нашем доме, в нашем маленьком хозяйстве, была, конечно, мама. Не только мы, ребята, но даже Михалыч признавал это и нередко говаривал мне и Серёже: «Ну, как Сама велит, так и будет», или: «Ох, друзья, и достанется нам от Самой на орехи!» - при этом он лукаво подмигивал и делал вид, что очень боится мамы.
Мама и вправду частенько распекала нас вместе с Михалычем за разные проделки. Так уж сразу и повелось, что Михалыч, Серёжа и я - три товарища и должны таить наши проказы от «грозного домашнего начальства».
А начальство было совсем негрозное. Как сейчас, помню я маму: маленькая, полная, добродушная, целые дни, бывало, no-хозяйству хлопочет, то что-нибудь чинит, штопает, то в кухне с кухаркой - с тёткой Дарьей готовит, а потом накинет Михалычеву охотничью куртку или тёплый платок и отправляется во двор. Там уж её настоящее царство. Куры и утки только завидят маму, со всех концов спешат к ней, суетятся, кричат, в руки заглядывают. А нарядный петух, мамин любимец, тот прямо с разбегу норовит на плечо ей взлететь. Мама будто случайно нагнётся за чем-нибудь - он уже тут как тут: усядется на плече, шею вытянет, захлопает крыльями да как закричит на весь двор: «Ку-ка-ре-ку…» Мама уши скорей затыкает: «Ой, оглушил совсем, убирайся прочь!» А сама из кармана хлеб достаёт, угощает Петеньку. Петух поклюёт хлебца и на землю слетит. Ходит следом за мамой: куда она - туда и петух, ни на шаг не отстаёт.
Но мама занималась не только домашним хозяйством, были у неё и другие дела. После двух часов дня, когда Михалыч возвращался из больницы, к нему на дом нередко приходили больные. А частенько случалось и так: зайдёт какая-нибудь старушка к нам во двор, стоит в нерешительности.
- Тебе, бабушка, чего надо? - спросит её, проходя мимо в кладовку, тётка Дарья.
- Да вот, сердешная, заболела я, - отвечает старушка.
- Значит, пришла полечиться? Вон звонок над дверью, позвони, тебя к доктору проведут.
- Да нет, родимая, мне бы лучше к Самой, к докторше попасть.
Дарью такой ответ ничуть не удивляет. Она его слышит не в первый раз и потому равнодушно отвечает:
- Тогда иди вон туда, на кухню, там докторшу и разыщешь.
Старушка, сразу подбодрившись, спешит к указанной двери.
Сколько теперь я припоминаю, приём пациентов, правда всегда бесплатных, у докторши был не меньше, а, пожалуй, даже побольше, чем у самого доктора.
Михалыч частенько шутя упрекал маму:
- Ты у меня скоро всех больных отобьёшь.
- Да мои больные к тебе всё равно не пойдут, - улыбаясь, отвечала мама. У тебя какое лечение: послушаешь, постукаешь, пропишешь лекарство, и всё можете уходить домой. А моим пациентам совсем другое нужно. Вот на днях старушка одна из Казачьей слободы ко мне приходила: «Полечи, говорит, сделай такую милость». - «А что, спрашиваю, у тебя болит?» - «Эх, матушка, всё болит: и голова, и живот, и поясница… всё болит, совсем я занедужила». Сели мы с ней за стол, налила я ей чайку, разговорились. Много всего она мне про свою жизнь рассказала, сколько нужды, сколько горя видела. «У меня, говорит, пуще всего болит душа, так иной раз болит, так тоскует, и не приведи бог». Поговорила я с ней, дала ей соды от изжоги. Очень она моим лечением осталась довольна. Второй раз заходила, говорит: ни одно лекарство ей никогда так не помогало…
- Да ей не лекарство нужно, а просто поболтать захотелось. Вот зачем они все к тебе приходят, - не выдержав, перебивает маму Михалыч. - Конечно, я бы не стал все эти россказни слушать. Я врач, а не отец-утешитель.
- Ну и отлично, и не слушай, - миролюбиво соглашается мама. - Поэтому мои больные к тебе и не идут. У нас с тобой разные пациенты.

Так и осталась жить в моей памяти мама - спокойная, ласковая и такая уютная, что от одного её присутствия на душе становилось легко и радостно.
Когда мне исполнилось семь лет, мама начала учить меня читать и писать. Это обучение продолжалось целых два года, вернее, две зимы.
Не знаю, многому ли научился я у такой доброй и нетребовательной наставницы, но зато до сих пор я с радостью и с благодарностью вспоминаю наши занятия, совсем нетрудные и такие интересные для нас обоих.
Мама-докторша, мама-хозяйка, мама-учительница… А потом, когда я подрос и начал собирать и тащить в дом разных зверьков, птиц, ящериц, рыбок, мама стала ещё и главным хранителем нашего домашнего зверинца. Стыдно сознаться, а утаивать не хочу: тащить-то я тащил домой всякую живность, которую удавалось поймать в лесу или в поле, а вот кормить, ухаживать терпения не хватало. Тут-то мама и приходила на помощь. Принесёт, бывало, из чулана корзину с зайчатами, высадит малышей на стол и поит их по очереди молоком из соски. Зайчата лезут к пузырьку, друг друга носами отпихивают. Мама сердится, ворчит:
- Мучение прямо, развели тут зверья, а ухаживать некому. Выброшу всех, и конец.
Но я был вполне спокоен: никого из моих зверей мама, конечно, не выбросит, не обидит, это только одни слова.
Привольно жилось у нас четвероногим и крылатым питомцам. Большинство из них очень скоро становились совсем ручными, бегали и летали по комнатам, по двору, по саду, жили на полной свободе, совсем не боялись людей. Но все они особенно хорошо знали маму, отличали её от других и сразу спешили на её голос.

МИХАЛЫЧ

Михалыч служил врачом в чернской больнице. Он не только заведовал ею, но вообще был единственным врачом и в больнице, и в городе, да, кажется, и вообще во всём Чернском уезде. (Уезд - это по территории примерно то же, что теперь район. В наши дни в Чернском районе работает несколько десятков врачей.)
Только много лет спустя, когда я стал старше, я понял, какую огромную и сложную работу приходилось выполнять Михалычу в нашей маленькой городской больнице. Не только из города, но и со всего уезда привозили туда больных. Михалыч должен был лечить от всех болезней и делать самые сложные операции; и всё это один, не имея возможности даже ни с кем посоветоваться.
И я могу с гордостью за него сказать, что он был замечательный врач; никакой не знаменитый, зато настоящий деревенский врач, которого сама жизнь научила умно и тонко разбираться в человеческих недугах и страданиях.
Но самой своей основной, самой любимой специальностью он всегда считал хирургию.
- Как тебе не страшно? - иной раз говорила ему мама. - Разрежешь человеку живот, копаешься там, что-то подрежешь, что-то подошьёшь… а если ошибёшься? Ведь это же смерть! Я бы ни за что не смогла.
Михалыч слушал, улыбаясь, и спокойно отвечал:
- Так ведь я подрезаю и подшиваю не для того, чтобы умер, а чтобы жил человек, чтобы снова сделался здоровым.
И это спокойствие, эта уверенность в себе, в необходимости своего дела очень помогали Михалычу. Большинство его операций проходило удачно. Конечно, не все, бывали иногда и очень печальные случаи, и Михалыч ходил после них как в воду опущенный, однако чаще больной выздоравливал. И, отправляя его домой, Михалыч возвращался из больницы такой довольный, счастливый, будто сразу помолодевший.
Во всём уезде Михалыч как врач пользовался большой известностью и любовью. Ценили его и местные богатей. Его постоянно приглашали в свои имения соседние помещики.
Но заниматься частной практикой, особенно разъезжать по «знатным барынькам», как Михалыч иронически заявлял, он не любил и делал это довольно редко. К тому же «знатные барыньки» частенько вызывали доктора к себе в имение не из-за серьёзной болезни, а из-за всяких пустяков.
- Трясся по ухабам, по буеракам тридцать вёрст, а у неё, видите ли, насморк или в бок кольнуло! - возмущался Михалыч. - Заняться не знает чем, вот и дурит от безделья!
Приедут, бывало, из какого-нибудь имения приглашать Михалыча к больным, а он говорит, что сам нездоров или занят, и отправляет посланного к старому опытному фельдшеру Лупанову. Вот уж тот - ночь, полночь - никогда от практики не отказывался.
- Зато и денежки имеет, - с грустью говорила мама. - И домик себе выстроил, и пара лошадей, даром что не врач, а только фельдшер. А у нас ни дома, ни собственной лошади, всё нанятое, всё чужое.
Такие разговоры Михалыч очень не любил.
- Все сыты, одеты, обуты, никто, кажется, ни в чём не нуждается, чего же ещё нужно? - обычно отвечал он. - Всё равно всех денег не соберёшь.
Это была его любимая поговорка, и нужно отдать справедливость, что ей он неуклонно следовал всю жизнь.
- А у нас зато зайцы, и ежи, и лисята, и птицы разные - всё есть, а у Лупановых даже кошки нет! - с жаром поддерживал я Михалыча.
- Вот разве что зайцы да лисята, - вздыхала мама.
- А разве это плохо, что у нас в доме разная живность водится? чувствуя во мне надёжного союзника, отвечал Михалыч. Он доставал папиросу, закуривал и задумчиво продолжал: - В жизни, друзья мои, нужно и работать с любовью, и с любовью уметь пожить, уметь поглядеть, что вокруг творится: как весна наступает, как лето приходит… Эх, хорошо, братцы, на свете жить тому, кто жизни радоваться умеет!
Эти слова о том, что надо «уметь радоваться жизни», я слышал от Михалыча не один раз.
Михалыч был не только прекрасный врач-хирург, по-настоящему любящий своё нелёгкое дело, но, кроме того, он был ещё в душе и немножко поэт, особенно поэт родной природы.
Но всё это я понял, а главное, оценил уже много позже, когда стал не ребёнком, а юношей. В детстве же я смотрел на Михалыча просто как на своего закадычного друга-товарища, такого же весельчака и такого же, как мы, ребята, выдумщика и проказника. В его работе я, конечно, ничего тогда не понимал. И мне бывало даже очень досадно, что он так много времени проводит со своими больными, вместо того чтобы побольше побыть вместе с нами.
С Михалычем мы всегда жили душа в душу. Я, бывало, никак не дождусь, когда же он наконец вернётся из больницы. Приходил он обычно к самому обеду. После обеда ложился на часок отдохнуть, как он говорил: «Не спать, а так кое-что обдумать». При этом «обдумывании» весь наш домик дрожал и сотрясался от богатырского храпа. Потом Михалыч вставал. И тут-то начиналось самое интересное: налаживание удочек для рыбной ловли, набивка патронов на охоту или чистка и смазывание ружья. Всё это Михалыч обставлял как-то особенно занимательно. Разложит, бывало, по столу лески, крючки, поплавки и не сразу начнёт их привязывать к удилищам, а сперва полюбуется, как настоящий художник редким произведением искусства.
- Хорош поплавочек! Ах, хорош! Вы только, друзья, представьте себе: стоит он этак красным столбиком на воде, около тростничка, и вдруг будто ожил, вздрогнул, зашевелился и вниз, вниз… Тут уже не зевай, тащи. Дёрнешь - удилище в дугу, леска в струну натянута, так по воде и чертит. А там, в глубине, ходит, точно на привязи, этакий окунище. Спина горбатая, тёмная вся…
Мы с Серёжей слушали затаив дыхание и, кажется, не только слышали, но даже как будто и видели, как Михалыч тащит на берег огромного крутоспинного красавца окуня.
Потом Михалыч аккуратно, не торопясь, привязывает к леске крючок, приделывает грузило и надевает поплавок.
- А ну, ребята, живо тащите из кухни ведро воды, - командует он, - да пополнее, только не расплескайте!
Мы с Серёжей стремительно бросаемся в кухню, наливаем ведро воды и тащим в кабинет Михалыча. Несём оба, так легче, а главное, никому не обидно.
У обоих штаны, чулки, башмаки - всё мокрое. По полу, следом за нами, тянется целый ручей, но зато мы точно выполнили задание - налили ведро до самых краёв.
Завидя нас изрядно намокших, Михалыч смущённо качает головой:
- Вот уж постарались, достанется нам теперь от Самой, ох достанется! Ну, что поделать, пока она не пришла, скорей за работу.
Михалыч погружает леску с крючком и грузилом в ведро воды так, чтобы они опустились к самому дну. При этом мы смотрим, потянет ли груз под воду поплавок или тот удержится на поверхности. Если потянет, груз приходится уменьшать до тех пор, пока он не перестанет топить поплавок.
При этих опытах вода целыми струями стекает с лески и с наших рук прямо на пол. Она образует там причудливые заливчики и озёра. А мы с Серёжей, бегая и суетясь возле стола, превращаем их в настоящее болото. Но в пылу творчества никто из нас этого не замечает.
Кончается тем, что в кабинет заглядывает мама и приходит в ужас.
- Боже мой, какой свинушник! - И она гневно обращается к Михалычу: Ну, они ещё дети, а ты-то хорош, неужто не видишь - ведь вы поплывёте скоро!..
Михалыч пытается защищаться:
- Какой там свинушник! Вы, мадам, ничего не понимаете в наших мужских делах.
- Да что там еще понимать! Уходите сейчас же отсюда! Я Дарью пришлю пол подтереть.
Тётка Дарья - наша домашняя работница. Её я помню с тех пор, как помню себя. Все у нас в доме, даже мама и Михалыч, её побаивались за решительный, непреклонный характер. И вот она является в кабинет с огромной половой тряпкой.
- Ишь, набезобразничали! - сурово ворчит она. - Марш отсюда, а то вот я вас всех тряпкой!
- Сейчас, сейчас удалимся, - миролюбиво говорит Михалыч, пряча в ящик все наши доспехи.
И мы отступаем в другую комнату, оставляя поле сражения в руках грозного победителя.

МУКИ ТВОРЧЕСТВА

По вечерам мы с Михалычем занимались не только разборкой, налаживанием рыболовных и охотничьих принадлежностей. Нередко вместо этого Михалыч доставал из шкафа какую-нибудь из своих любимых книжек и начинал читать нам вслух. Чаще всего Некрасова или Алексея Толстого. Из Некрасова Михалыч обычно читал «Крестьянских детей», «Коробейников», «Мороз, Красный нос» или «Псовую охоту».
Всё это мы с Серёжей давно уже знали наизусть, но каждый раз слушали с одинаковым удовольствием.
Из Толстого нам больше всего нравился «Садко».
Михалыч читал его так здорово, что прямо казалось, будто ты и сам находишься на дне океана в подводном тереме.
Начнёт, бывало, Михалыч читать о том, как водяной царь готовится к пляске:
Сперва лишь на месте поводит усом,
Щетинистой бровью кивает…
И вдруг сам очень ловко станет пошевеливать усами и как-то особенно забавно приподнимать одну бровь. Выражение лица у него при этом получается такое задорное, весёлое, точно вот-вот притопнет ногой да и припустится в пляс…
Мы с Серёжей в таких местах от восхищения даже взвизгивали.
А как удивительно хорошо, как просто и задушевно Михалыч не читал, а прямо рассказывал нам стихи Некрасова:
Опять я в деревне, хожу на охоту,
Пишу мои вирши, живётся легко.
Вчера, утомлённый ходьбой по болоту,
Зашёл я в сарай и заснул глубоко…
Слушаешь и не можешь понять, что это - Некрасов так написал или Михалыч вспоминает что-то своё, что с ним самим когда-то случилось.
В такие вечера мы обычно долго засиживались в кабинете Михалыча. Придёт, бывало, мама, чтобы звать нас с Серёжей спать, придёт да и сама заслушается. А время бежит и бежит.
Вот уж часы в столовой бьют десять часов.
Мама будто очнётся:
- Что же это я делаю? Забыла, зачем пришла! Ну, дети, скорее, скорее умываться и спать!
Ох, как не хочется уходить в спальню, кажется, так бы всю ночь сидел и слушал.
Михалыч читал нам не только Некрасова и Толстого, но и других поэтов. Читал он и Лермонтова и Пушкина.
У Лермонтова мне больше всего нравился кулачный поединок из «Купца Калашникова», а у Пушкина - «Полтавский бон».
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.