Библиотека java книг - на главную
Авторов: 42576
Книг: 106970
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «The Show Must Go On. Жизнь, смерть и наследие Фредди Меркьюри»

    
размер шрифта:AAA

Ричардс Мэтт, Лэнгторн Марк
The Show Must Go On. Жизнь, смерть и наследие Фредди Меркьюри

Роде Шарлотт, которая принесла столько радости за столь короткий срок – и продолжает это делать.
Мэтт
Эта книга посвящена моему близкому другу,
Мише Кучеренко – выдающемуся во всем.
Марк
Ричарду и Ли – спасибо, что верили в эту книгу, и за всю вашу поддержку.
Жизнь без испытания не живуща в человеке[1].
Сократ

Пролог

Ноябрь 1991 года

Лондон, воскресенье, десятое число. Типичная для столицы погода – мрачная. Субботние и воскресные газеты полны домыслов о недавней гибели у берегов Тенерифе скандального газетного магната Роберта Максвелла. Посланник англиканской церкви Терри Уэйт только что освобожден из ливанского плена. Фильмы «Терминатор 2: Судный день» и «Робин Гуд: Принц воров» борются за британские кассовые сборы. Надежды на победу на выборах лейбористов, возглавляемых Нилом Кинноком, подкреплены опросом компании MORI, показывающим преимущество в шесть очков перед правящей партией консерваторов Джона Мейджора.
Все это, вероятно, не имеет значения для немощного пассажира частного самолета, приземлившегося на британскую землю после короткого перелета из Швейцарии. Его, слепнущего и не способного ходить без посторонней помощи, осторожно ведут по трапу самолета. В порядке исключения его проводят в обход очередей на таможне – так ему удается избежать публики, прессы и поджидающих камер. После паспортного контроля пассажира ведут в стоящий наготове «Мерседес», тонированные стекла которого помогают ему остаться неузнанным. Всего через час он выходит из машины у своего кенсингтонского особняка, и ворота с электронной системой безопасности отгораживают его от окружающего мира.
И мир от него.
В просторной прихожей, украшенной прекрасным дрезденским фарфором, недавно заново развесили гравюры, а длинная галерея примыкающих комнат заполнена японской мебелью и произведениями искусства, масляной живописью и изысканными вазами фирмы «Лалик». В музыкальной комнате на деревянном полу стоит рояль. На нем в серебряных рамках – картины жизни, скрытой от столь многих. Крышка рояля опущена.
Лестница ведет наверх. Перила – необходимое подспорье больному в его утихающем стремлении добраться до хозяйской спальни. Дней, когда он спускается утром за чашкой чая, все меньше. Он проводит время у себя в спальне. Наверху освежитель воздуха смешался с запахом дезинфицирующих средств. Кажется, будто слишком много часов было упущено.
В хозяйской спальне когда-то безупречно ярко-желтые стены стали выглядеть болезненно-выцветшими. Перед огромным окном стоит кровать со встроенным в стену изголовьем. По бокам – два искусно инкрустированных комода красного дерева, сделанных на заказ. У стен стоят французские шкафы-витрины времен Второй империи с изогнутыми передними стенками. В них – дорогая коллекция хрустальных скульптур и венецианских чаш.
В правой части спальни находится будуар. Эдвардианский шезлонг и кресло-фотель XVII века готовы принимать друзей и гостей. Но посетителей теперь мало. Они приезжают не на шумные посиделки и вечеринки, как в былые времена, а предаваться воспоминаниям. Стойка для капельницы справа от кровати – для переливания крови – выдает, что в доме поселилась болезнь.
Больной лежит в полусне. Дыхание тяжелое. Противорвотное подавляет тошноту, а инъекция болеутоляющего, сделанная верной домашней прислугой, не отходящей от него ни на шаг, начинает действовать. Смесь лекарств вводится через имплантат Хикмана – канюлю, вставленную в вену на шее. Эту простую операцию провели месяцы назад, чтобы облегчить введение лекарств, необходимых для спасения жизни пациента – или как минимум поддержания в нем жизни, свободной от боли. Имплант также позволил обойтись без присутствия медсестры каждый раз, когда нужно устанавливать венозный катетер – то есть минимум дважды в день. Положение усугубляется аллергией пациента на морфин – седативный препарат, который используется для обезболивания в таких случаях.
Живущего здесь человека сейчас почти никто бы не узнал, хотя почти все знают, кто он такой. Он практически недееспособен: его кровать будто спасательный плот, уцелевший при кораблекрушении обломок; он пленник в стенах собственного дома. За пределами святилища его японского сада, за стенами его дома беснуются пресса и папарацци, непрерывно рыскающие в поисках любого слуха или сплетни, которые можно превратить в заголовок для ненасытной публики, жаждущей новостей о постояльце этого дома. Они устроили осаду и ждут. Он чувствует их присутствие – ему слышно, как они галдят и бубнят, пока он лежит в постели. Звуки доносятся только из-за одной стены, и иногда ему видно, как всплывают наверх синие клубы дыма от их сигарет.
Но это лишь одна из причин, по которой обитатель спальни не выходит из своего дома. Другая, главная причина – у него СПИД. Надежда на исцеление, тщетная вера в лекарства, способные продлить ему жизнь, пропали. Авторитетные врачи отступили – им больше нечего предложить.
Вообще-то в ближайшие недели он не сможет спуститься на первый этаж, не говоря уже о выходе за ограду дома.
Неспособный есть регулярно, он выживает на минимуме необходимого. Рис всегда жареный, никогда – вареный. И напитки – вода и чай с молоком. Иногда, но все реже, свежие фрукты.
Надежды больше не осталось, спасения от прошлого больше нет. Его иммунная система настолько разрушена, что тело фактически беспомощно перед угрозой инфекции. Врач регулярно звонит и приходит через день, но пациенту теперь нужен аппарат искусственного дыхания; он почти не может управлять своими мышцами.
Телевизор проигрывает фильм 1959 года «Имитация жизни», его любимую картину с Ланой Тернер в главной роли. Раньше он не мог сдержать слез в финале. Режиссер воздействовал на его эмоции так же, как он сам управлял эмоциями людей, слушавших его музыку предыдущие два десятилетия. Но сейчас он не плачет. Его состояние существенно изменилось с тех пор, когда он в последний раз побывал в Лондоне. Это беспокоит его близких. Он угасает быстрее из-за решения, принятого меньше недели назад, – отказаться от лекарств.
Препараты, которые он принимал последние три года, – экспериментальный и в конечном счете смертельный коктейль – мало помогли отсрочить неизбежное. Они стали не чудесным средством исцеления, как он надеялся, а разрушительным катализатором, лишь ухудшившим оставшийся ему отрезок жизни.
Надежды на чудо не оправдались. И вопрос теперь был не в том, умрет ли он, а в том, когда это случится. Так кончалась его жизнь.
И так он начал умирать.

Часть первая

Глава 1

У всего есть начало.
Начало этой истории лежит в Бельгийском Конго, в самом сердце Африки. Стоял 1908 год, страна пыталась восстановиться после жестокого правления короля Леопольда II.
В том году Свободное государство Конго прекратило существовать, аннексированное Бельгией. Этот регион, в 75 раз больше самой Бельгии, теперь стал колонией под названием Бельгийское Конго. Король Леопольд умер через год, так ни разу и не ступив на эту территорию.
Вскоре Бельгийское Конго превратилось в «образцовую колонию», а передача полномочий Брюсселю способствовала тому, что немалая часть получаемых регионом доходов инвестировалась в него же. Прибывшие миссионеры строили больницы и клиники, а церковь руководила школами. Была создана инфраструктура железных и автомобильных дорог. Горнодобывающие компании предоставляли своим сотрудникам жилье и техническую подготовку.
Хотя это давало большие преимущества жителям крупных и более мелких городов вроде Бомы и Леопольдвиля[2], щупальца прогресса едва ли дотронулись до обитателей глубин влажного тропического леса. Племенные народы, как и тысячи лет до этого, выживали за счет охоты и собирательства. Они добирались до ближайшей деревни или города только для того, чтобы продать дичь или ценный мед, добытые под пологом влажного тропического леса. Бескрайние тропические леса Конго населяло несколько племен. Самые известные из них – пигмеи, которых знают как мбути в лесах Итури на севере Конго. Кроме них здесь обитали племена ака, тва и бака, а также их более рослые и влиятельные соседи – банту, среди которых был один молодой охотник.
Наш охотник жил в глубине конголезских джунглей и относился к той малочисленной этнической группе банту, которая населяет верховье реки Санга. Кочевники по природе банту охотятся на лесную дичь. Молодой, физически крепкий и мускулистый, он был одним из лучших охотников племени и занимался не только этим. Ему доверяли отвозить мясо дичи, туши и меха вверх по реке в город Леопольдвиль, чтобы обменивать их на корни маниоки, из которых пекут «хлеб из кассавы» для всего племени. Но сначала нужно было поймать добычу.
Накануне, вооруженный длинным копьем, ножом с железным наконечником и проволокой для ловушек, он отправился в лес, чтобы расставить силки. Веткой он прикрепил к земле смертоносную проволочную петлю и прикрыл ее листьями. Молодое деревце, пригнутое к земле с помощью второго куска проволоки, стало пружиной, которая затянет петлю. Теперь, спустя ночь и день после установки ловушек, он проверяет, не попалась ли в них добыча.
Приближаясь к первой ловушке, охотник слышит шум в подлеске впереди. Он подкрадывается медленно и тихо, опасаясь потревожить яркую, как стебельки травы, смертоносную зеленую мамбу, обитающую в нижнем ярусе тропического леса и на деревьях. Вот и ловушка. Вглядываясь сквозь занавес похожих на виноградные лозы лиан, охотник видит, что поймал молодого самца шимпанзе. Животное, когда-то энергичное и полное жизни, теперь выглядит истощенным и почти мертвым.
Подойдя ближе, охотник замечает, что животное отгрызло себе часть ноги, чтобы освободиться от ловушки. Он бросается вперед и колет шимпанзе копьем, но недостаточно быстро. Зубы шимпанзе вонзаются в его левую руку. Он отступает от боли, поднимающейся от его кисти к локтю. Затем со всей силы вонзает копье глубоко в грудь шимпанзе. Этого достаточно: животное перестало бороться за жизнь.
Он осматривает свою раненую руку. Укус не слишком глубокий, поскольку животное уже ослабло от потери крови. Он старательно очищает рану, затем железным ножом разделывает мертвое животное и вырезает его внутренности. Закончив, он взваливает тушу на плечи и несет к лодке. Теплая кровь шимпанзе смешивается с его кровью, сочащейся из открытой раны.
Охотник не знает, что пойманный и убитый им шимпанзе – переносчик вируса. Тот проникает в его кровь через рану и, обнаружив, что эта кровь не сильно отличается от крови шимпанзе, инфицирует ее. Человек для него – идеальный носитель, так как у шимпанзе и людей совпадает более 98 % генома. Вирус тут же начинает агрессивно размножаться. Не подозревая об инфекции, охотник бросает мертвого шимпанзе в свою лодку поверх тушек ранее добытых животных – например, панголинов и малой антилопы, – и отталкивает лодку от берега. Он движется в сторону Леопольдвиля, что в трех днях пути вниз по течению реки Санга.
В те времена Леопольдвиль был процветающим, шумным торговым центром с быстро растущим населением. Город Бома, расположенный более чем в 320 км к западу, был столицей Бельгийского Конго и резиденцией генерал-губернатора, а Леопольдвиль – буйно разрастающимся городком из одноэтажных лачуг, спускавшихся к самому берегу реки Конго. Этот могучий водоем, длиной свыше 4300 км, тянется на северо-восток к Кисангани – городу, расположенному почти в тысяче километров. Благодаря появлению железной дороги до Матади Леопольдвиль превратился из рыбацкой деревушки в шумный центр коммерции. Именно поэтому в Леопольдвиль стекались торговцы, лоточники и охотники со всего Бельгийского Конго, желающие продать свои товары. А где есть торговцы, лоточники и охотники, там есть и проститутки.
После трех дней на реке наш охотник прибывает в Леопольдвиль. Он часто бывал здесь, обычно с какими-нибудь животными, которых выслеживал и убивал в джунглях. Этот раз – не исключение. Привезенные им туши, включая укусившего его шимпанзе, разделаны и готовы к продаже для дальнейшей готовки или копчения. Блюда из мяса шимпанзе, скорее всего, никого не заразят. Шкуры и меха охотник обменяет на маис и кассаву. Но за мясо дичи ему удается выручить несколько бельгийских франков – сумму достаточную, чтобы отпраздновать сделку выпивкой и посещением одной из многочисленных проституток, расхаживающих по улицам города. Либо в этот раз, либо во время последующих приездов охотник передаст им обосновавшийся внутри него вирус, о котором он не подозревает, и это станет началом распространения болезни среди человечества[3]. Передача вируса от шимпанзе к охотнику, вероятно, была тем единственным разом, когда штамм ВИЧ прошел межвидовой барьер от шимпанзе к человеку и затем успешно проявился в виде пандемии, которую мы наблюдаем сегодня.
В густонаселенном Леопольдвиле, где мужчин было намного больше, чем женщин, и проституция процветала, вирус нашего охотника довольно легко распространился. Опаснее всего было то, что период от заражения до смерти больного мог занимать – чаще всего так и происходило – несколько лет, пока вирус подтачивал иммунную систему носителя, позволяя незамеченным переходить от одной жертвы к следующей. Проститутка, с которой охотник провел ту ночь в Леопольдвиле, а затем и другие, у которых он побывал, передали вирус своим клиентам, которые затем вернулись домой к своим женам, подружкам и партнерам. Именно так, неторопливо, начался этот фатальный цикл.

Глава 2

На протяжении десятка лет после событий 1908 года инфекция передавалась по цепочке, но не выходила за пределы Конго. Болезнь, вызываемая вирусом, не привела ни к одной заметной вспышке за несколько последующих десятилетий. Требовалось идеальное стечение обстоятельств, чтобы вирус стал стремительно распространяться.
Такие условия сложились в ходе медицинских кампаний, проводимых в Бельгийском Конго с 1921 по 1959 год. Продиктованные благими намерениями, они привели к злосчастному результату. Колониальные органы здравоохранения, вознамерившись победить изнурительные и подчас смертельные тропические заболевания, такие как сонная болезнь, впервые использовали одноразовые шприцы массового производства. Именно с их помощью стало возможным осуществить ряд медицинских программ.
Шприцы для инъекций существовали с 1848 года, но даже к концу Первой мировой войны их стеклянные и металлические части все еще производились мастерами вручную, из-за чего они оставались большой редкостью. Во время одной из медицинских экспедиций по верховью реки Санга в 1917–1919 годах французский врач Эжен Жамо излечил более 5300 случаев сонной болезни, используя всего шесть шприцев[4].
В 1920-х годах началось массовое производство шприцев, и положение дел изменилось. Это было крайне важным событием для медицинских команд, работающих в Африке – особенно в Бельгийском Конго и соседнем Камеруне, хотя их ресурсы и оставались ограниченными. Шприцы не были одноразовыми, а стерилизовать их или даже иголки на практике не представлялось возможным.
Эти кампании по вакцинации от сонной болезни создали идеальные условия для распространения того вируса, который наш молодой охотник невольно занес в Леопольдвиль. В Бельгийском Конго инъекции проводили мобильные команды, не имеющие профильного образования и получившие минимальную техническую подготовку. Они навещали пациентов в деревнях, чтобы сделать им ежемесячные уколы. Цель визитов, однако, состояла не только в лечении деревенских жителей, но и в защите от болезни туземной рабочей силы и колониальной администрации. Из-за огромного множества людей, нуждающихся в инъекциях, времени на кипячение и стерилизацию каждой иглы не хватало. Перед следующим пациентом их просто ополаскивали водой и спиртом.
Поэтому зачастую в шприцах оставалось немного крови. Ничтожного количества зараженной крови хватало, чтобы передать болезнь. Даже после 1956 года, когда появились одноразовые пластиковые шприцы (изобретенные новозеландским фармацевтом и ветеринаром Колином Мердоком, который хотел разработать метод вакцинации, устраняющий риск заражения), скорее всего, их продолжали использовать повторно из-за дороговизны.
Эта практика продолжалась, что подтолкнуло канадского профессора микробиологии Жака Пепина в 2011 году предположить, что связующим звеном между исходным человеком-носителем и мировой эпидемией вируса был именно шприц для инъекций[5]. Он установил, что из 3,9 млн инъекций против сонной болезни 74 % были сделаны внутривенно, а не внутримышечно. Внутривенные инъекции – не только самый прямой путь введения лекарства в организм, но и лучший способ непреднамеренной передачи вируса, переносимого кровью[6]. Кроме того, до 1950 года в Африке, южнее Сахары, было всего две колонии, где проводились программы переливания крови. Первой был Сенегал, запустивший их крови в 1943 году, а второй – Бельгийское Конго, где с 1923 года велись примитивные процедуры исключительно для лечения маленьких детей с тяжелыми формами анемии, вызванной малярией. Малярии так боялись, что, по-видимому, польза от переливания крови намного перевешивала риск заражения другими заболеваниями или вирусами, передающимися через кровь, – такими как вирус иммунодефицита человека (ВИЧ)[7].
Существуют разные мнения на этот счет. Некоторые эксперты сомневаются, что иглы сыграли значительную роль в распространении ВИЧ среди людей, полагая, что достаточно было и просто сексуальных контактов. Но даже они согласны, что кампании по вакцинации (и в меньшей степени программы переливания крови) впоследствии сыграли свою роль, обеспечив распространение вируса среди людей по всей Африке.
Пепин, однако, полагал, что именно инъекции могли быть связаны с переходом ВИЧ через критический порог распространения. Момент, когда вирус был непреднамеренно введен стольким людям, что естественное затухание вируса стало невозможным, – это точка, за которой передача половым путем смогла доделать остальное. Население Африки стало чаще путешествовать по континенту благодаря развитию автомобильных и железных дорог, и трансафриканское распространение инфекции ускорилось. С конца 1930-х и до начала 1950-х годов вирус продвинулся по железной дороге и водным путям до Мбужи-Майи и Лубумбаши на юге и Кисангани на севере. Сначала инфекция была ограничена конкретными группами людей. Но вскоре вирус проявился среди обычного населения и стал распространяться, особенно после того, как Бельгийское Конго обрело независимость 30 июня 1960 года и стало называться Демократической Республикой Конго. Тогда вирус укоренился и образовал вторичные очаги заражения, начав свое неотвратимое распространение на юг и восток Африки, а также в регионы южнее Сахары.
И вскоре он разошелся по всему миру.

Глава 3

Ищи себе счастье в счастье для всех.
Заратустра
Четырнадцатого декабря 1908 года – того самого года, когда вирус иммунодефицита обезьян, впоследствии мутировавший в ВИЧ, передался от шимпанзе к охотнику в Конго, – в маленьком индийском городе к северу от Бомбея родился мальчик весом 2,8 кг. Родители нарекли младенца именем Боми, а его фамилия – Булсара – происходила от названия города Булсар (ныне Валсад), в котором он появился на свет.
Боми родился в семье парсов – так называют группу религиозных последователей иранского пророка Заратустры. Парсы, что на фарси означает «персы», эмигрировали в Индию из Ирана в VIII веке, чтобы избежать жестоких религиозных преследований со стороны мусульман, и осели главным образом в Бомбее и в городках и деревнях к северу от него.
Развив свою прирожденную способность к коммерции, парсы восприняли европейское влияние на Индию, и в течение XIX века стали богатой общиной благодаря железнодорожной и судостроительной промышленности Бомбея. Семья Булсара, однако, жила не в процветающем Бомбее, а почти в 200 км к северу, в штате Гуджарат. Единственным источником дохода для большинства местных жителей здесь был сбор манго в многочисленных садах, усеивающих окрестности. Поэтому община парсов в Гуджарате была далеко не богатой, и многим молодым людям из региона приходилось искать работу в других местах – не только в Индии, но и за ее пределами.
Боми, один из восьми братьев, не стал исключением. Денежные трудности вынудили его, вслед за братьями, в поисках работы уплыть из Индии за 5000 км – через океан, в страну с экзотическим названием Занзибар.
С работой Боми повезло: сразу же по прибытии он получил место кассира Верховного суда при британском правительстве в Каменном городе[8]. Он быстро и с комфортом обосновался на острове, посвятив себя работе и усердному, но неспешному выстраиванию привилегированного образа жизни. Однако ему хотелось завести семью, чтобы было с кем разделить безбедную жизнь: ведь на Занзибар он прибыл холостым одиночкой. По работе Боми часто ездил в командировки по всему Занзибару и Индии. Во время одной из таких поездок на родину он познакомился с Джер, элегантной девушкой в очках, младше его на 14 лет. Это была любовь с первого взгляда, и вскоре они поженились в Бомбее. После этого Джер покинула свою семью и последовала за мужем на запад через Индийский океан – на Занзибар, где они надеялись вырастить детей.
Молодожены жили в двухэтажной квартире, в которую вел лестничный пролет с оживленной улицы Шангани в Каменном городе, что на западной стороне острова. Уровень жизни семьи Булсара был ощутимо выше, чем у других занзибарцев: зарплата Боми позволила им нанять прислугу и даже купить небольшой семейный автомобиль. Почти 60 лет спустя Джер Булсара вспоминала, что это была «беззаботная жизнь»[9].
В четверг, 5 сентября 1946 года, в парсийский Новый год, в правительственной больнице в Каменном городе у семьи Булсара родился первенец. Мальчика, весившего при рождении 3 кг, нарекли именем Фаррух Булсара. Одна из двоюродных сестер Фарруха, Первиз Даруханавалла, вспоминала: «Когда он был совсем маленьким, лет трех-четырех от роду, – его мать, уходя на работу, оставляла его с моей матерью, потому что она была домохозяйкой, а у него родители оба работали»[10]. В разговоре с писательницей Лесли-Энн Джонс Первиз вспоминала: «Он был совсем маленьким, такой маленькой деткой. Еще совсем крохой он приходил ко мне домой со своими родителями. Они оставляли его с моей матерью и шли по своим делам. Повзрослев, он стал играть в нашем доме. Озорной был малыш. Я была гораздо старше его, и мне нравилось за ним присматривать. Он был очень милым мальчишкой»[11].
С пятилетнего возраста Фаррух посещал Занзибарскую миссионерскую школу – заведение под руководством британских монахинь в Каменном городе. По словам его матери, Джер, еще мальчиком Фаррух проявлял интерес к музыке и выступлениям: «Он любил слушать пластинки, а затем петь – любую музыку: народную, классическую или индийскую»[12]. Когда родители маленького Фарруха посещали различные торжества или вечеринки, он сопровождал их. Стало традицией, что на этих мероприятиях его просили что-то спеть. Всегда готовый услужить или даже показать себя, мальчик охотно запевал и гордился тем, что смог осчастливить всех своим пением в столь юном возрасте.
В 1952 году родилась сестра Фарруха, Кашмира. «Ему было шесть лет, когда я родилась, поэтому мы были вместе только год. Но я всегда знала, что мой гордый старший брат меня защитит», – вспоминает она[13]. Кашмира говорила, что провела с Фаррухом только год, потому что в феврале 1955 года родители отправили его в школу-интернат в Индии. Это было в День святого Валентина, вскоре после проведения церемонии навджот – ритуала очищения у парсов, которым Фаррух был посвящен в зороастризм. Его зачислили в школу Св. Петра – закрытую английскую школу в Панчгани. Это учебное заведение было основано в 1902 году и стало престижным в последние десятилетия британского правления. Школа находилась почти в 5000 км от Занзибара, так что в ближайшие несколько лет, вплоть до 1963 года, Фаррух мог видеться с родителями всего раз в год – лишь месяц летом, когда он приезжал домой.
Путь в новую школу начался для Фарруха с морского путешествия от Занзибара до Бомбея, в которое он отправился вместе с родителями. Судно останавливалось в Момбасе и на Сейшельских островах, прежде чем прибыть в Индию, откуда они отправились в Бомбей, а затем и в Панчгани. На следующие несколько лет школа с девизом „Ut Prosim“ (лат. «Чем я могу служить») станет домом Фарруха.
«Я плакала, когда мы уезжали, а он запросто влился в компанию остальных мальчишек, – вспоминает Джер Булсара. – Он был очень доволен и отнесся к происходящему как к приключению, ведь в этой школе были и дети наших друзей»[14].
Был ли молодой Фаррух действительно счастлив и считал ли свою новую жизнь в школе-интернате приключением, трудно сказать. Любому восьмилетнему ребенку, отправленному в школу за 5000 км от семьи, наверняка было непросто приспособиться к новой обстановке – не только вначале, но и в последующие годы. В своей книге «Их становление: британское отношение к детям и система школ-интернатов» (Lone Arrow Press, 2000) автор Ник Даффелл утверждает, что отправка ребенка в закрытую школу в возрасте восьми лет равносильна жестокому обращению с детьми. Он говорит, что получил тысячи писем от людей, которые чувствуют, что им нанесен ущерб из-за отправки в интернат в детстве. «Они не умеют строить отношения с другими людьми, – поясняет Даффелл. – Детей этого возраста должны воспитывать люди, которые их любят. Учителя, какими бы хорошими они ни были, не могут дать им этой любви. У детей в этом возрасте нет ни эмоционального интеллекта, ни зрелости, необходимых, чтобы справиться с этим чувством утраты. Их личность формируется по типу „оперативного выживания“. Внешне они выглядят компетентными и самонадеянными, внутри же они закрыты и не уверены в себе. Многие из них испытывают неуверенность до конца жизни»[15].
Спустя годы, когда Фаррух Булсара стал Фредди Меркьюри, в интервью он редко заговаривал о школьных годах, проведенных в индийском интернате. Одним из лучших друзей Фредди в зрелом возрасте был певец и звезда вест-эндских театров Питер Стрейкер, но даже с ним Фредди редко говорил о своем детстве. «У меня сложилось впечатление, что он не слишком вдавался в подробности, потому что в детстве учился в Индии и не хотел, чтобы его считали индийцем, – предполагает Стрейкер. – Сейчас это не имеет значения, но в то время все было по-другому. Он всегда говорил, что он перс. Ему нравилось так думать, потому что это более экзотично – будь ты звезда рок-н-ролла или профессиональный борец»[16].
Редким случаем, когда Фредди публично говорил о своей учебе, было интервью 1974 года. Когда его спросили о школьных годах, он был непреклонен: «Принадлежали ли мои родители к высшему классу и много ли денег они в меня вложили? Был ли я избалован? Нет. Мои родители были очень строгими. Я не был единственным ребенком, у меня есть сестра, и я был в школе-интернате девять лет и редко видел своих родителей. Этот опыт очень помог мне тем, что я научился отвечать за себя»[17].
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.