Библиотека java книг - на главную
Авторов: 53044
Книг: 130167
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Муза ночных кошмаров»

    
размер шрифта:AAA

Лэйни Тейлор
Муза ночных кошмаров

Часть I

Элилит (сущ.)

Татуировка вокруг пупка, которую наносят девочкам Плача, когда они становятся женщинами.

Архаичное; происходит от слова «элес» (личность) + «лилитай» (судьба) – означает время, когда женщина овладевает своей судьбой и определяет собственный жизненный путь.

1. Как драгоценности, как непокорство

Кора и Нова никогда не видели Мезартим, но многое о нем знали. А кто нет? Девушки знали об их коже: «голубая, как сапфиры», – говорила Нова, хотя сапфиров они тоже никогда не видели. «Голубая, как айсберги», – говорила Кора. Вот их они видели постоянно. Сестры знали, что «Мезартим» означает «слуги», но не в привычном понимании слова. Они служили имперскими солдатами и магами. Могли летать или дышать огнем, читать мысли или превращаться в тень и обратно. Приходили и уходили через бреши в небе. Умели исцелять, видоизменяться и испаряться. Обладали военными дарами, невероятной силой и предсказывали смерть. Не все одновременно конечно же, а что-то одно-единственное, но Мезартим не выбирал свой дар. Он был внутри них, как и во всех остальных, ожидая – словно уголек воздуха, – пока кому-нибудь не повезет стать благословленным, избранным.
Именно так избрали маму Новы и Коры шестнадцать лет назад, когда Мезартим в последний раз посещал Риеву.
Тогда сестры были совсем маленькими и не могли вспомнить слуг с лазурной кожей или их металлические воздушные корабли, как не могли вспомнить свою маму, поскольку слуги забрали ее и сделали одной из них, после чего она уже не возвращалась.
Раньше она писала им из Аки, имперского города, где, по ее словам, жили люди не только с белой или голубой кожей, а с лицами всевозможных оттенков, и в небе парил дворец из божьего металла, перемещаясь с места на место. Мои дорогие, – начиналось последнее письмо, пришедшее восемь лет назад. – Я отправляюсь Вовне и не знаю, когда вернусь, но вы к тому времени, безусловно, уже будете взрослыми женщинами. Заботьтесь друг о друге ради меня и никогда не забывайте, что бы вам ни говорили остальные: если бы мне дали выбор, я бы выбрала вас.
Я бы выбрала вас.
Зимой в Риеве нагревали плоские камешки на костре и прятали их на ночь в шкуры зверей, хотя они быстро остывали и давили на ребра при пробуждении. Эти четыре слова были раскаленными, как камни, которые никогда не остывали и не оставляли синяков на коже, и Кора с Новой брали их с собой повсюду. Нет, сестры носили их на себе как драгоценности. Как непокорство. «Кто-то нас любит», – твердили их лица, когда они смотрели свысока на Скойе или отказывались робеть перед отцом. Это не так уж много, просто буквы вместо матери. К тому же теперь у них осталось только воспоминание о письмах, поскольку Скойе «случайно» бросила их в костер, – но зато они были друг у друга. Кора и Нова: спутницы, союзницы. Сестры. Они неразделимы, как строки куплета, которые теряют свое значение без контекста. С тем же успехом у них могло быть одно имя – Кораинова, – так редко их произносили отдельно, а если это все же случалось, имена казались незавершенными, как половина ракушки мидии, вскрытой и разделенной надвое. Они были друг для друга всем: лучшими подругами, убежищем в трудную минуту. Им не нужна магия, чтобы читать мысли друг друга – достаточно одного взгляда, и их мысли становились близнецами, несмотря на внешнее различие сестер. Они стояли плечом к плечу, дружно приготовившись ко всему, что преподнесет им будущее. К чему бы ни принудила жизнь, они знали, что могут положиться друг на друга.
А затем вернулся Мезартим.

* * *

Нова увидела его первой. Она была на пляже и как раз поднялась, чтобы убрать волосы с глаз. Делать это пришлось предплечьем, поскольку в одной руке у нее был багор, а в другой – нож для свежевания. Пальцы обхватили их, как когти, а кожа была в крови до самых локтей. Нова почувствовала, как та запекается и стягивает плоть, пока проводила рукой по лбу. Вдруг что-то блеснуло в небе, привлекая ее внимание.
– Кора, – позвала она.
Кора не слышала. Ее стоическое лицо, тоже забрызганное кровью, лишилось всяких эмоций. Нож работал взад-вперед, но глаза оставались пустыми, будто и разум отправился в более приятное место, не желая участвовать в этом грязном деле. Между ними лежала наполовину освежеванная туша уула. По пляжу рассыпались десятки туш и таких же сгорбленных людских фигурок. Песок сочился кровью и животным жиром. Птицы с пронзительными криками боролись за потроха, а мелководье кишело рыбами-шипами и клювакулами, которых привлек приторно-солоноватый смрад. Наступил Убой, худшее время в году в Риеве – по крайней мере, для девочек и женщин. Мужчины и мальчики им наслаждались. Они орудовали не баграми и ножами, а копьями. Убивали и спиливали бивни, чтобы вырезать из них трофеи, а туши просто бросали на берегу. Разделка туши – женская работа, и не важно, что для этого требуются крепкие мышцы и больше выносливости, чем для убийства. «Наши женщины сильные», – хвастались мужчины с мыса, вдали от вони и мух. И они действительно были сильными… а еще утомленными, мрачными, дрожащими от перенапряжения и пропитанными мерзкими выделениями мертвых существ. И тут Нова заметила уголком глаза какой-то блеск.
– Кора, – повторила она, и на сей раз сестра подняла голову, а потом проследила за ее взглядом.
Казалось, будто Нова видела, что там, но не могла переварить эту информацию без Коры. Как только сестра подняла глаза к небу, они онемели от потрясения.
Там парил корабль.
Летающий корабль подразумевал Мезартим.
А Мезартим подразумевал…
Свободу. Свободу от Риевы и льдов, от уулов и тяжкого труда. От тирании Скойе и отцовской апатии. А в последнее время и – остро необходимую – свободу от мужчин. В этом году мужская половина населения деревни замедляла шаг, завидев сестер, переводя взгляд с Коры на Нову и с Новы на Кору, словно выбирая цыпленка на заклание. Коре было семнадцать, Нове – шестнадцать. Отец мог выдать их замуж в любой момент, когда пожелает. Единственная причина, по которой он еще этого не сделал, заключалась в том, что Скойе, их мачеха, не хотела терять пару рабынь. Они выполняли большую часть работы и приглядывали за группкой своих маленьких сводных братьев. Но Скойе не могла держать их вечно. Девушек дарили, как подарки, а не хранили – или, скорее, продавали, как скот, о чем прекрасно знал каждый отец желанной дочери в Риеве. А Кора и Нова были довольно симпатичными со своими пшеничными волосами и ярко-карими глазами. Тонкие запястья скрывали их силу, и хоть изгибы тел в основном прятались под слоями шерсти и шкурами уулов, сделать из своих бедер тайну стало проблематично. Они были достаточно фигуристыми, чтобы согревать ночами меховые шкуры, и, кроме того, славились усердностью в работе. Это не займет много времени. К Глубокозимью, когда наступит темный месяц, они наверняка уже будут женами и переедут к тем мужчинам, которые сделают отцу наилучшие предложения – иными словами, они больше не будут вместе.
И дело не только в том, что их разделят, или в их нежелании становиться чьими-то там женами. Хуже всего то, что они потеряют свою ложь.
Какую?
Это не наша жизнь.
Сколько они себя помнили, именно это девушки твердили друг другу словами и безмолвием. Им хватало одного пронзительного взгляда, и с тем же успехом фраза могла прозвучать вслух. Когда становилось совсем тяжело – в середине Убоя, когда туши шли одна за другой, когда Скойе била их или у них заканчивалась еда, а конец зимы был еще далеко, – они согревались пламенем этой лжи. Это не наша жизнь. Помни. Нам здесь не место. Скоро вернется Мезартим и выберет нас. Это не настоящая жизнь. Как бы ни были плохи дела, эта фраза заставляла их двигаться дальше. Будь они одним человеком, а не двумя, то его жизнь давно бы угасла, как свечка, прикрытая одной ладошкой. Но их двое, и общими усилиями они поддерживали этот огонек, видели его отражение в глазах друг друга и поочередно заимствовали веру – единые и непобедимые.
По ночам сестры шептались о том, какие у них откроются дары. Они будут могущественными, как их мать, несомненно. Им суждено быть солдатами-магами, а не женами-сиделками или рабами-дочерьми, и однажды их увезут в Аку, чтобы подготовить к сражениям и носить металл богов на своей коже. А когда придет время, они тоже улетят Вовне – вверх через брешь в небе, чтобы стать героями империи; такие же голубые, как сапфиры и ледники, и прекрасные, как звезды.
Но годы шли, а Мезартим все не появлялся, и ложь постепенно истрепалась. Теперь, когда они искали веру, горевшую между ними, сестры все чаще натыкались на страх. Что, если это все-таки наша жизнь?
Каждый год в канун Глубокозимья Кора и Нова взбирались по обледеневшей горной тропе, чтобы посмотреть на краткий приход солнца, прекрасно зная, что в следующий месяц им его не видать. Что ж, потерять эту ложь все равно что потерять солнце – и не на месяц, а навсегда.
Так что вид небесного корабля… подействовал на них как возвращение света.
Нова радостно вскрикнула. Кора засмеялась – счастливо, раскрепощенно и… осуждающе.
– Сегодня? – требовательно обратилась она к кораблю в небе. Потрясающий, волшебный звук ее смеха прокатился по пляжу. – Серьезно?
– Не могли прилететь на неделю раньше? – крикнула Нова, откинув голову с тем же счастьем и распущенностью в голосе, а еще суровыми нотками.
Они были грязными от пота, воняли кровью, их глаза покраснели от ядовитых газов потрохов, а Мезартим выбрал именно этот момент, чтобы вернуться? По всему пляжу, среди влажных полых туш расчлененных чудищ и тучек кусачих мух, другие женщины тоже подняли головы. Ножи замерли. В навеянном Убоем унынии заворошился восторг, когда корабль подошел ближе. Он был сделан из ярко-голубого и зеркально-чистого божьего металла, отражавшего лучи солнца, из-за чего в глазах женщин заплясали черные пятнышки.
Небесные корабли Мезартима формировались под влиянием разумов их капитанов, и этот был сделан по подобию осы. Его крылья гладкие, как лезвие ножа, голова – сужающийся овал с двумя большими сферами вместо глаз. Насекомоподобное тело состояло из грудной клетки и брюшка, соединенных узенькой талией. У него даже имелось жало. Корабль двигался над их головами, направляясь к мысу, и скрылся из виду за скалистым палисадом, оберегавшим деревню от ветра.
Сердца Коры с Новой забились чаще. Голова шла кругом, руки тряслись от трепета, волнения, благоговения, надежды и правдивости их мыслей. Сестры взмахнули своими баграми и вонзили их в уула, поскольку знали, разжимая пальцы с истасканных рукояток инструментов, что уже никогда за них не возьмутся.
Это не наша жизнь.
– Вы что это такое удумали?! – требовательно спросила Скойе, когда они поплелись к берегу.
Девушки проигнорировали ее, упав на колени на ледяном мелководье, чтобы омыть головы водой. Морская пена порозовела, на волнах покачивались куски жира и хрящей, но вода все равно была чище, чем сестры. Они оттирали собственную кожу, волосы, лица друг друга, опасаясь заходить слишком глубоко, где бесновались акулы и рыбы-шипы.
– Возвращайтесь к работе, вы, обе! – отчитала их Скойе. – Еще не время для отдыха.
Они окинули женщину скептическим взглядом.
– Мезартим вернулся, – сказала Кора с теплотой и восхищением в голосе. – Скоро нас испытают.
– Нет. Не до тех пор, пока вы не закончите работу с тем уулом.
– Сама заканчивай, – отрезала Нова. – Тебя-то им видеть не нужно.
Лицо Скойе помрачнело. Она не привыкла, чтобы сестры огрызались, но дело было не только в резком ответе. Она уловила интонации в голосе Новы. В нем слышалось пренебрежение. Скойе уже испытывали шестнадцать лет назад, и сестры знали, каков ее дар. В Риеве проверяли всех, кроме детей, но лишь одной посчастливилось стать Избранной: Ньоке, их маме. У Ньоки оказался дар поражающей силы: буквально поражающей. Она могла посылать ударные волны – в землю, в воздух. Когда ее сила впервые пробудилась, то сотрясла всю деревню и создала лавину, уничтожившую путь к заколоченным шахтам. Формально дар Скойе тоже был военным, но столь малого размаха, что считался смехотворным. Она могла навлекать ощущение, подобное уколам иголок – по крайней мере, на короткое время испытания. Лишь Избранные могли сохранить свой дар строго для службы империи. Все остальные увяли до обычных людей: недостойных. Бессильных. Бледных.
Оскорбленная, Скойе замахнулась, чтобы влепить Нове пощечину, но Кора поймала ее за запястье. Девушка ничего не сказала. Просто покачала головой. Скойе выдернула руку, ошеломленная и разгневанная в равной степени. Сестры постоянно злили ее – не своим неповиновением, а поведением, будто они неприкасаемые, выше всех, будто смотрят вниз на остальных с какого-то высокого положения, на которое у них не было права.
– Думаете, вас выберут только потому, что выбрали ее? – требовательно поинтересовалась она.
Идеальная Ньока. Скойе чуть не сплюнула. Мало того, что Ньоку избрали и увезли с этого чертового ледяного острова в самой глуши, так она еще и осталась здесь – в сердце мужа, в фантазиях дочерей и в благородных воспоминаниях всех жителей. Ньоке удалось сбежать и сохранить напускную безупречность – всегда и навеки красивая юная мать, которую призвали для великих целей. Губы Скойе изогнулись в жестокой усмешке.
– Думаете, вы лучше остальных? Думаете, она была лучше?
– Да, – прошипела Нова на первый вопрос. – Да, – прошипела на второй. – И да.
Нова оскалила зубы. Ей хотелось кусаться. Но Кора взяла ее за руку и потянула к дорожке, вьющейся по скале. К ней направлялись не только сестры. Все женщины и девочки стали подниматься обратно к деревне. У них посетители. Риева находилась на дне мира – где был бы водосток, имейся он у миров. Любые чужаки считались столь же редкими, как принесенные бурей бабочки, а эти чужаки были Мезартимом. Никто не собирался пропускать такое событие, даже если оно подразумевало, что уулы сгниют на пляже.
Отовсюду слышалась возбужденная болтовня, сдавленный смех, шум и гам трепета. Остальные не потрудились умыться. Впрочем, и Кору с Новой нельзя было назвать чистыми, но их руки и лица посветлели и порозовели, а влажные соленые волосы были зачесаны пальцами назад. Другие женщины были жирными и грязными от запекшейся крови, некоторые до сих пор сжимали в руках багры и ножи.
Они напоминали рой убийц, вылетающий из улья.
Толпа дошла до деревни. Осоподобный корабль опустился на поляну. Вокруг него собрались мужчины и мальчики, поглядывая на своих женщин с отвращением и стыдом.
– Простите за запах, – сказал деревенский старейшина, Шергеш, высокопоставленным гостям.
И так Кора с Новой впервые увидели Мезартим – или же, возможно, во второй раз, если шестнадцать лет назад Ньока держала своих детей на руках, пока стояла на том же месте, где они сейчас, и готовилась изменить жизнь.
Их было четверо: трое мужчин и женщина, и они действительно были голубыми, как айсберги. Если у сестер и имелась хоть крупица надежды, что среди них окажется их мать, она тут же исчезла. Ньока была светло-русая, как ее дочери. У этой женщины черные кудри. Что же касается мужчин, один высокий и бритоголовый, у другого – длинные белые дреды длиной до пояса. А вот последний выглядел вполне привычно, не считая голубой кожи. Или… он должен был выглядеть привычно. Шатен, лицо простецкое. Не высокий и не низкий, не красавец и не урод, но что-то в нем все равно отвлекало взгляд от его соратников. Широкая посадка, высокомерно вздернутый подбородок? По неясной причине Кора с Новой были уверены, что это капитан – тот, кто сообщил божьему металлу форму осы и доставил его сюда. Он – кузнец.
Из всех талантов Мезартима – а их было не сосчитать, новые мутации постоянно появлялись в непрерывно растущем индексе магов – один дар считался первоклассным. Все рожденные в мире Мезарета обладали бездействующей способностью, которая пробуждалась при прикосновении к божьему металлу – или мезартиуму, как они называли редкий голубой элемент. Но среди миллионов только горстка владела первоклассным талантом: манипулировать самим божьим металлом. Этих уникумов называли кузнецами, поскольку они могли обрабатывать мезартиум, как обыкновенные кузнецы обрабатывали обыкновенные металлы, хотя и не использовали для этого огонь, наковальни и молоты – только свой разум. Мезартим – самое сложное вещество, известное миру. Оно абсолютно невосприимчиво к повреждениям, плавлению или обтравке кислотой. Его даже поцарапать невозможно. Но разуму кузнеца оно поддавалось с бесконечной легкостью и реагировало на мысленные приказы. Они могли добывать, лепить, пробуждать его удивительные свойства. Могли строить из него, летать в нем, контактировать с ним, как с чем-то живым.
Это дар, о котором мечтали дети, играя в Мезартим в деревне, и он единственный, о ком они шептались сейчас, раскрасневшиеся и нетерпеливые, обсуждая, каким будет их собственный корабль, когда они получат приказ: крылатые акулы и воздушные змеи, металлические ящеры, демоны и скаты. Некоторые называли менее опасных существ: певчих птиц, стрекоз и русалок. Аоки, один из маленьких сводных братьев Коры с Новой, заявил, что его корабль принял бы форму задницы.
– А двери будут дырой, – пропищал он, указывая себе на зад.
– Милостивая Такра, не дай Аоки стать кузнецом, – прошептала Кора, ссылаясь на искательницу-серафима, которой они молились в маленькой церкви в скале.
Нова подавила смешок.
– Только представь, какой бы страх нагонял военный корабль в форме задницы! Может, я позаимствую его идею, если окажусь кузнецом.
– Ну уж нет, – возразила Кора. – Наш корабль будет в форме уула, в память о любимом доме.
На сей раз их смех вышел недостаточно приглушенным и привлек внимание отца. Одним взглядом он заставил сестер замолчать. Это у него хорошо получалось. По их мнению, таким и должен был быть его дар: убийца веселья, враг смеха. Но при проверке их отец оказался стихийником. Он мог обращать предметы в лед, что тоже ему подходило. Но его сила была слабой, как у Скойе и всех остальных в Риеве, а если говорить откровенно, почти как у всех в этом мире. Могущественные дары встречались редко. Поэтому слуги отправлялись на поиски, как сейчас, и испытывали людей повсюду, нащупывая иголки в стоге сена, чтобы приобщить их к имперским рядам.
Кора с Новой знали, что они и есть эти иголки. Иначе и быть не может.
Их радость померкла, но не из-за взгляда отца, а слуг, пока те осматривали собравшихся женщин… и принюхивались к ним. Их лица выдавали отвращение. Один пробормотал что-то другому, и его ответный смех был резким, как кашель. Кора с Новой их не винили. Вонь была страшной даже для тех, кто к ней привык. Каково же тем, кто не имел дела с уулами, тем, кому никогда не приходилось потрошить или свежевать? Сестрам было физически больно находиться среди этой омерзительной толпы и знать, что для гостей они такие же невыразительные, как и все. Обе с отчаянием повторяли в голове одну и ту же просьбу. Девушки не знали, что сосредоточились на одной и той же мысли в один и тот же момент, но это бы их не удивило.
«Заметьте нас, – молили они Мезартим. – Заметьте нас».
И тогда, как если бы эта фраза была сказана вслух, как если бы была проскандирована, один из четырех оборвал себя на середине фразы и посмотрел прямо на них.
Сестры оцепенели, сцепившись огрубевшими от ножей пальцами, и съежились под его взглядом. На них обратил внимание высокий слуга с бритой голубой макушкой. Он их услышал. Должно быть, он телепат. Его взгляд впился в девушек и влился в их разумы. Они чувствовали его подобно дуновению ветра, колышущего траву, подвижного и всевидящего, как они того и хотели. А затем слуга шепнул что-то женщине, которая, в свою очередь, обратилась к Шергешу.
Деревенский староста недовольно поджал губы.
– Может, сперва мальчиков… – отважился предложить он, но женщина строго перебила:
– Нет. Среди вас есть наследницы слуги. Их мы и испытаем первыми.
Посему Кору с Новой проводили на корабль в форме осы, и дверь за ними исчезла.

2. Новые ужасы

Сарай жила и дышала кошмарами с тех пор, как ей исполнилось шесть. Четыре тысячи ночей она изучала пейзажи сновидений Плача, став свидетелем и создателем разных ужасов. Она – Муза ночных кошмаров. Ее сотня стражей-мотыльков приземлялась на каждый лоб. Ни один мужчина, женщина или ребенок не могли от нее укрыться. Сарай знала их позоры и агонии, печали и страхи, и думала… верила… что знала каждый ужас, и ее уже ничем не удивить.
Это было до того, как ей пришлось сидеть на коленях посреди сада цитадели и готовить собственное тело к кремации.
Несчастное, изувеченное. Оно лежало среди белых лепестков, прекрасное и насыщенное оттенками – голубая кожа, розовая сорочка, каштановые волосы, алая кровь.
На протяжении семнадцати лет это тело было ею. Эти ноги наматывали по цитадели нескончаемые беспокойные круги. Эти губы расцветали в улыбке, выкрикивали мотыльков в небо и пили дождевую воду из чеканных серебряных кубков. Все, что подразумевало Сарай, связано с плотью и костями перед ней. Или так было раньше. Теперь ее вырвали, освежевали смертью, и это тело стало… чем? Оболочкой. Артефактом ее прерванной жизни. И вскоре его сожгут.
Для новых ужасов всегда найдется место. Теперь она это знала.

3. Неопрятная девочка с глазами, словно панцири жуков

Прошлой ночью цитадель Мезартима чуть не свалилась с неба. Она бы раздавила город Плач. Если бы кто-то и выжил, то утонул бы в водах подземной реки, которая наводнила улицы. Но ничего не произошло, поскольку кое-кто предотвратил катастрофу. И не важно, что цитадель высотой в тридцать метров сделана из чужеродного металла и сформирована богом по подобию ангела. Лазло поймал ее – Лазло Стрэндж, мечтатель-фаранджи, который и сам каким-то чудом оказался богом. Он не дал цитадели упасть, и посему погибли не все, а только Сарай.
Что ж, это не совсем правда. Подрывник тоже умер, но его смерть воплощала поэтическое правосудие. Сарай же просто не повезло. Она стояла на своей террасе – прямо на раскрытой ладони гигантского серафима, – как вдруг цитадель вздрогнула и накренилась. Ей было не за что ухватиться. Она скользнула шелком по мезартиуму, по гладкому голубому металлу руки, и прямо за край.
Сарай упала и умерла, и можно было бы подумать, что на этом все ужасы закончатся, но не тут-то было. Впереди ее ожидало исчезновение, а это еще хуже. Души погибших не угасали, когда искра жизни покидала их тело. Они поднимались в воздух для плавного перевоплощения. Если прожил долгую жизнь, если устал и чувствуешь, что готов, тогда, пожалуй, это сродни покою. Но Сарай не была готова и чувствовала, будто растворяется – как капля крови в воде или градина на теплом красном языке. Мир пытался растворить ее, расплавить и переварить.
Но… что-то его остановило.
Этим чем-то конечно же была Минья.
Девочка оказалась сильнее, чем вся зыбучая пасть мира. Она доставала призраков прямо из глотки, пока та пыталась поглотить их целиком. Она вытащила Сарай. Спасла ее. В этом заключался божий дар Миньи: ловить ужасающих призраков и не позволять им растаять. Ну, если точнее, это лишь половина ее дара, и в первые пьянящие секунды своего спасения Сарай не думала о последствиях.
Те же ощущения возникают, когда тебя спасают от утопления. Она распадалась – одинокая и беспомощная, подхваченная потоком умирания, – как вдруг, совершенно внезапно, все прекратилось. Сарай снова стала собой и оказалась в саду цитадели. Первое, что она увидела своими новыми глазами, была Минья, и первым делом побежала обнимать ее своими новыми руками. В своей радости она полностью забыла об их былой вражде.
– Спасибо, – яростно прошептала Сарай.
Минья не обняла ее в ответ, но девушка едва ли заметила это. В ту секунду она ощущала лишь облегчение. Сарай едва не превратилась в ничто, но вот же она – настоящая, осязаемая, дома. Несмотря на все мечты о побеге из этого места, теперь оно казалось прибежищем. Сарай осмотрелась и увидела, что все здесь: Руби, Спэрроу, Ферал, Эллен, другие призраки и…
Лазло.
Лазло здесь – величественный, лазурный, с колдовским светом в глазах. Сарай поразил его вид. Она почувствовала себя воздухом, который вдохнули во тьму, лишь чтобы выдохнуть как песню. Она мертва, но она – музыка. Она спасена и легкомысленна. Сарай полетела в его объятия. Лазло поймал ее, и его лицо засияло в лучах любви. По его щекам текли слезы, но Сарай быстро их поцеловала. Ее губы, застывшие в улыбке, коснулись его.
Она – призрак, а он – бог, и они целовались так, словно потеряли мечту и обрели ее вновь.
Губы Лазло коснулись ее плеча, тонкой бретельки сорочки. В их последнем сне он поцеловал ее именно сюда. Когда тело юноши погрузило Сарай в перьевой матрас, жар наполнил их тела, как свет. Это произошло только вчера. Он целовал ее воображаемое плечо, а теперь целовал призрачное. И тогда Сарай склонила голову, чтобы прошептать ему на ухо.
С ее губ были готовы сорваться слова, что были слаще всех других. Парочка еще не успела произнести их друг другу. У них было так мало времени, и Сарай больше не хотела терять ни единой секунды. Но слова, слетевшие с ее уст, были не сладострастными и… не принадлежали ей.
Вот в чем заключалась другая часть дара Миньи. Да, девочка хватала души и привязывала их к миру. Придавала им форму. Делала настоящими. Не давала растаять.
А еще контролировала их.
– Мы сыграем в игру, – услышала Сарай собственные слова. Голос принадлежал ей, но не тон. Он был приторным и острым, как лезвие ножа со стекающей сахарной глазурью. Это Минья говорила от лица Сарай. – Я умею играть. Скоро ты это поймешь. – Девушка пыталась замолчать, но не могла. Ее губы, язык, голос стали неподвластными. – Вот как все будет дальше. Есть только одно правило. Ты делаешь все как я скажу, или я отпущу ее душу. Как тебе такое?
Делаешь все как я скажу.
Или я отпущу ее душу.
Сарай почувствовала напряжение Лазло. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Колдовской свет погас в его глазах и сменился страхом, вторившим ее собственному, пока они обдумывали свою новую реальность: Сарай теперь призрак в плену у Миньи, а Минья увидела в этом преимущество и ухватилась за него. Лазло любил Сарай, а Минья держала в кулаке ниточку ее души и посему… она контролировала и Лазло.
– Кивни, если понял, – потребовала девочка.
Лазло кивнул.
– Нет! – выпалила Сарай, и слово прозвучало грубо от ее смятения и ужаса.
Казалось, будто она выхватила свой голос у Миньи, но в то же время было ясно, что Минья позволила этому случиться, – что отныне все ее поступки зависят от разрешения или приказа. Милостивые боги… Сарай поклялась больше никогда не повиноваться извращенным желаниям девочки, а теперь стала ее рабыней.
Вот какой была сцена в саду цитадели: безмолвные растения, ряд слив и ленты металла, которые Лазло содрал со стен, чтобы предотвратить нападение армии Миньи. Их оружие крепко застряло в мезартиуме, а за ним маячила дюжина призраков. Руби, Спэрроу и Ферал до сих пор ютились у перил террасы. Разалас, металлический зверь, почти не шевелился, но его крупная грудь вздымалась и опускалась, да и сам он, хоть и был неподвижен, казался живым. В небе над ними кружил большой белый орел, которого прозвали Привидением.
А посреди сада, на покрове из цветов, лежал голубой, розовый, каштановый и кровавый труп Сарай, напротив которого Сарай с Лазло противостояли Минье.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.