Библиотека java книг - на главную
Авторов: 49516
Книг: 123371
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Вика»

    
размер шрифта:AAA

Глава 1

Фарфоровая кукла. Она теперь другая. Всегда румяная, горячая, полная жизни. И крови в этих, теперь синих губах, было много, она текла внутри, по венам, всегда пульсирующая, жгучая. Как и сама Вика. Огонь, пламя, словно порванная газовая труба, которая выкидывает вверх горячий красно-оранжевый столб. И этот столб теперь — холодная, фарфоровая статуэтка, навсегда уходящая вниз.
Каменные люди, стоявшие вокруг, смотрели, как сотрудники похоронного бюро, парни в синих комбинезонах, отпускают понемногу сырые от дождя канаты. Виктор представил, что вот, сейчас, их крепкие руки не выдержат, и гроб сорвётся вниз. Как он глухо стукнется, а тело, что сокрыто внутри, подпрыгнет и ударится о крышку. Как там она? При мысли, что ему больше никогда не удастся заглянуть в её весёлые зелёные глаза, Виктор Буранов открыл рот, словно кто-то в один момент выкачал весь воздух из легких. Жар поглотил его тело. Горячие слёзы текли по щекам, кто-то схватил Буранова за руку.
— Дружище, держись, держись.
Мягкий шёпот заставил вернуться обратно, из страшного состояния, где жарко и душно, а дышать нечем. Гриша Соловьёв, лучший друг, стоял рядом и крепко обнимал Виктора.
Вот, гроб стукнулся о землю. Он хранил в себе холодное тело. Теперь — набор молекул. Это тело сожрут черви, оно исчезнет, вместе с досками, растворится в земле. Всё, конец, теперь это не она, а её оболочка.
Люди, которых собралось не меньше сотни, стали понемногу подходить к могиле. Они набирали полные пригоршни земли и кидали вниз. Комья слипшейся глины барабанили по крышке. Неровная ужасная мелодия. Мелодия, которой заканчивается жизнь. Симфония смерти.
Бум, бум… бум… бум, бум, бум.
Такую отвратительную партию могла придумать только смерть. Виктора кто-то подтолкнул. Наверное, Соловьёв, который ни на минуту не отходил от друга. Его высокий силуэт, двухметровый, крепкий и сильный, охранял трясущегося Буранова, будто личный защитник. Виктор не подошёл, а подплыл к могиле. Он совсем не понимал, как его ноги двигались. Взяв немного земли, он зажмурил глаза, чтобы не смотреть вниз и кинул туда липкую субстанцию.
Бум.
Всего один раз. Всё, теперь кончено. Точно.
Отвернувшись от могилы, Виктор отошёл в сторону. Он не хотел смотреть на гроб. От алого бархата тошнило, от венков резало глаза. Теперь он никогда не сможет смотреть на цветы. Ленты, ленты, чёрт бы их побрал! Как много людей. Везде — чернота, слёзы и вопли. Виктор позволил себе слабость ровно один раз, и случилось это пять минут назад. Родители Вики рыдали уже второй день. Её друзья ходили, как оглушённые, шатаясь и не слыша ничего вокруг.
Буранов протискивался сквозь толпу народа, которая двигались к могиле, чтобы зачерпнуть горсть земли и исполнить старинный ритуал. От ритуалов Алексея тоже тошнило.
Когда телефонная трубка разорвалась звонками, Виктор без задней мысли прошлёпал из комнаты в гостиную. Было воскресенье, и Буранов позволил себе выпить маленькую бутылочку пивка, поэтому настроение повысилось до отметки «Немного лучше, чем всегда». И этот телефон. Телефон, который в обычные дни звонил сотни раз, и Вика, если не занималась своими картинами, одетая в длинную растянутую футболку, подбегала к красному аппарату и снимала трубку. Она могла болтать часами, если это не отвлекало её от работы.
В тот день Вика уехала на какую-то выставку, или презентацию своей новой работы, Виктор никогда не вдавался в эти подробности. Поэтому к разрывающемуся телефону пришлось подойти ему…
Наконец, толпа закончилась. Буранов покинул эту чёрную атмосферу одинаковых пальто и платьев, шляпок с вуалями и блевотными бледными минами, которые якобы скорбели. Воздух стал чище, и Виктор огляделся, будто только сейчас приметил мокрые деревья, скользкая серая кора которых блестела. Солнце не пробивалось сквозь тускло-серебряные тучи. И дождь не шёл. Природа словно раздумывала, сомневалась…
Виктор облокотился о дерево и, наконец-то, закурил.
Весть о том, что Вика погибла в автокатастрофе прошла сквозь него, как электрический импульс. Буранов не знал, как это — потерять любимого человека. Он вырос сиротой, в детском доме. Живя с Викой, он не думал, что эта рыжая зеленоглазая гибкая девушка может умереть. И, вот, ему сообщают, что Вика погибла. Погибла, зажатая острым погнувшимся металлом, который сломал её кости.
— Нет! Нет, подождите. Моя жена не может умереть! — сказал Буранов в трубку, улыбаясь. Это — шок, последняя ответная реакция разбивающегося мирка.
— Виктория Буранова? Синяя «Тойота», верно? Государственный номер…
Они шутили! Это шутка, правда? А мирок разлетался осколками, и Виктор стал дрожать. Электрический импульс сменился подёргиваниями, странными конвульсиями.
— Да… — ответил он и положил трубку…
Ритуалы, ритуалы… Он не хотел, чтобы гроб стоял в квартире целые сутки. Гроб с трупом, так похожим на его жену. Лицо совсем не пострадало, лишь несколько царапин краснели на щеках и скуле. А, вот, как говорили патологоанатомы и сотрудники морга, всё, что ниже шеи… они сказали… печально. Печально, вот так.
Печально — это значит сломаны почти все рёбра, позвоночник и ноги в разных местах. Печально — это когда кости изорвали кожу на лоскуты. Печально — это когда его жена, Виктория Буранова превратилась в подобие шоколадного яйца, изломанного шаловливыми детскими ручками.
Он отказался от ритуалов. Он решил хоронить жену на следующий же день, чтобы поскорее с этим покончить.
Небо так и не смогло разродиться дождём. Серые тучи нависали над кладбищем, которое спряталось в дубах-исполинах. Август. Лето. Смерть.
Мимо Виктора проходили люди. Они, каждый, повторял: «Держись, держись», а Буранов курил и смотрел на них, как на роботов, безликих и одинаковых. Они считали, что, если не скажут скорбящему мужу слов поддержки, то завтра же земля под ними развернется, и страшный дядюшка Дьявол заберёт их к себе в темницу. Глупые.
Много, как же их много. Число людей на твоих похоронах — отметка за прожитую жизнь. Вику знали многие, Вика была популярна, легка в общении, добродушна и жизнерадостна.
Люди, чёрный и хмурые, мелькали перед глазами. Они тянулись по вытоптанным тропинкам, мимо памятников и ветхих крестов, к своим машинам. Потом они поедут к его дому, к дому Бурановых, где накрыты столы, а в мисках лежит отвратительная кутья, которую нужно обязательно съесть. Ещё — котлеты, салаты, какая-то похлёбка. Ритуалы.
За бесконечными силуэтами Виктор увидел стоящую девушку. Она замерла, она смотрела куда-то вглубь кладбища. Её спина и короткие волосы казались такими маленькими и тонкими, что Буранов вытянул голову. Девушка всё стояла. Он не помнил её. Возможно, одна из подруг Вики, или родственница. Вика много рассказывала ему про своих друзей, но «весёлые» истории с ними мало волновали Буранова. Он только кивал и делал вид, что ему интересно, и, когда наступал момент для смеха, Вика всегда толкала его в бок. Она картинно дула губки и говорила, что история окончена, можно проявлять интерес и немного посмеяться. И Буранов смеялся. Он не помнил ни одной подруги из этих историй. Ушедших историй. Только сегодня, на похоронах, он понял, как же любили его жену, сколько же историй она рассказала и сколько ещё могла рассказать! Возможно, эта девушка — одна из её историй. Подруга.
Девушка долго так стояла, и Буранов не мог понять, почему она не идёт вместе со всеми. Почему стоит и смотрит вглубь кладбища. Да, он определённо её где-то видел. Подруги Вики были частыми гостями в их доме, но Буранов редко запоминал их имена, и приглядывался очень редко к этим разным, но, в то же время, таким одинаковым девушкам. По сравнению с Викой, конечно же.
Он моргнул, или чья-то фигура заслонила её. Но девушка ушла. Наверное, смешалась с толпой, подумал Буранов.
— Пора, Витя.
Скорбящий голос Соловьёва, его лицо, похожее на театральную маску грусти, — всё говорило в Грише, что он ужасно сожалеет о случившемся. Как бы Буранов не любил друга, он хорошо знал, что ничего такого Соловьёв не испытывает. В его голове был бизнес, деньги, кучи партнёров, встречи и бесконечные телефонные звонки. Он видел Вику всего лишь раз. Буранов не любил собираться дома за каким-нибудь ужином и устраивать посиделки. Гораздо интереснее — посетить какой-нибудь рок бар. Поэтому они с Соловьёвым постоянно выбирались в такие заведения, половина из которых принадлежало улыбчивому, большому и красивому Грише.
— Пора идти, — сказал друг.
Буранов кивнул и затушил сигарету, бросив её на мокрую землю. Он ещё раз поискал глазами девушку. Зачем стояла там, глядя на давно закопанные могилы? Люди в них превратились в тлен. Люди чужие, частичка чьего-то персонального горя. Сотни несчастий, забытые и вспоминаемые в моменты особой печали и грусти.
На Викину могилу ребята в синей робе устанавливали временный куцый памятник, похожий на обрубок камня. Её фотография и цифры. Всё, что остаётся от человека в конце жизни.
— Пора идти. Люди уезжают, — повторил Соловьёв.

Глава 2

Второй акт ритуала — поминки. Дом, который превратился в скопище слёз и вещей. Эти вещи, каждая, напоминали о ней, и смотреть на них, что смотреть на вспышку от сварочного электрода — больно. Толпа изрядно поредела. Многие, почти половина, если не больше, исполнив дань уважения и знак приличия на кладбище, укатили на своих дорогих и не очень машинах по домам. Вспоминать человека, предаваться меланхолии в кругу живых и здоровых.
Столы, установленные посередине большой гостиной. Зеркала завешаны простынями — ещё ритуал. Сколько их будет? Для мёртвого человека, которому уже всё равно, они что топливо машине без двигателя. Эти ритуалы.
Люди говорили тихо. Как и принято (ритуалы, ритуалы!), все вспоминали хорошее про Вику. Каждый помнил своё, и каждый не упускал случая поговорить, словно меряясь своим горем. Только родители, опустив головы, обняв друг друга, сидели молча и никого не замечали.
Вика была единственной дочерью в семье. Горе, которое навалилось на родителей трудно с чем-то сравнить. Старики живут детьми и внуками. У Марии Анатольевны и Сергея Петровича не осталось ни того, ни другого. Это страшно, найти в себе силы жить дальше. Буранов не мог смотреть на них. В их сгорбленных телах, ещё крепких и здоровых, выражались все ЕГО ощущения, переживания и страхи. Виктор коверкал в голове мысль — что дальше, но она, как слепой маленький хорёк натыкалась на пустые стены. Что дальше? Он оглядел жёлтые стены гостиной, увешанные её картинами. Странными, сказочными, порождёнными уникальным творческим воображением Вики. Такой никогда не будет, подумал Баранов, и нос словно пронзили кучи игл.
Что же делать с этими картинами? Вика всегда говорила, что её творчество имеет четыре грани. Первая — это коммерческая. Это те пейзажи и люди, которых она придумывала и продавала. Её уникальность состояла в том, что она рисовала портреты выхватывая лица из воображения, и они получались как фотографии. Лица на её холстах — им не существовало аналогов. Это были её люди, жившие в ней. Коммерческая сторона. Кучи денег, которые ценители отдавали за воображение, за фантазию и талант. Вторая — сказочная, или «визуальная» грань. Все эти картины, украшающие четыре комнаты дома — это визуальная грань её таланта, её плодовитых рук и светлой головы. Странность и красота их поражала. Живые леса, удивительные места, дома и реки — всё это сначала рисовал её мозг, и только потом рука перебрасывала картинки из головы на холст. Вика называла это «лопатить воображение».
«Я словно фермер с лопатой, перекидывающий созревший перегной отсюда, — она касалась тонким пальчиком виска, — сюда» — пальчик медленно скользил по воздуху, от рыжих прядей к белому холсту.
Третья грань — это то, что она творила по ночам. Вика ложилась спать в три ночи, а просыпалась в семь и снова принималась за работу. Виктор не раз говорил ей, что так можно и свихнуться.
«Что ты пишешь по ночам?»
«Ерунду. Не могу настроится. Я хочу покорить эту чёртову ночь. Почему у меня ничего не выходит ночью? Только днём! Я должна уметь писать в любое время суток!».
«Покажи мне, что у тебя получилось?»
«Думаешь, я настолько глупа, что оставляю своё несовершенство? Ты можешь посмотреть на остатки этого дерьма в камине, если оно не сгорело окончательно!».
Четвёртая грань — о ней Вика говорила пространно. Увиливала, уходила от ответа, петляла в словах.
«Творчество — это не только картины. Творчество — это деньги, которые можно пустить на другое творчество. И так — бесконечно! Это и есть моя четвёртая грань!»
«Это ерунда! Хотя, что мне, сантехнику, тут понимать? Дай-ка лучше пива!».
Она была для него не художником, хотя проводила кучи времени в своей мастерской, на чердаке. Уставленная мольбертами и холстами комната. Один холст, закреплённый на мольберте, постоянно стоял у огромного французского окна, накрытый простынёй. Вика никогда не занималась несколькими работами одновременно. Интересно, подумал Буранов, оглядывая завешанные тканью зеркала, на них есть эта самая простынь?
Похоронными проволочками занимался Соловьёв. Виктор чувствовал, что в голове слишком много мыслей, чтобы думать о том, во сколько привезут тело, и кто будет готовить поминальный ужин.
Вырвавшись из воспоминаний, Буранов слушал своё сердце. Оно словно остановилось. Лица, шепчущие, наливающие водку в рюмки казались такими непонятными, чужими. Он бы никогда, ни за что не запомнил их. Может быть, если бы встретился с ними при других обстоятельствах — может быть. Но не тогда.
— Что творится. Лучшие уходят. Как можно было прибрать к рукам такую, как Вика? — какой-то молодой человек шептал девушке.
Парочка сидела рядом с Бурановым, и он услышал их разговор.
— Такая полоса сейчас. Умирают люди, мир, как будто, сбрасывает что-то с себя. Забирает лучших. Там они нужнее, наверное.
— Это как тот маньяк…
— Господи, точно. Посмотри, сколько людей пропало в последнее время? Их же нашли, верно?
Буранов удивился, как быстро они перешли к другой теме, оставив покойную.
— Я видел эти ужасные чучела, которые он делал из людей. Из живых людей, господи!
— И я видела. Такой ужас… — девушка всхлипнула. — Набивал их трухой, делал из них какие-то… Господи.
Смерть, смерть, кругом смерть. И почему люди говорят без конца о смерти и потусторонних мирах на похоронах? Неужели, не хватает того, что случилось? Буранов помнил историю о маньяке. Город шумел об этом около двух лет. Некто похищал людей, распарывал их, вытаскивал все внутренности и делал из несчастных подобия кукол. Персонажи всегда получались разными. Амазонки, пришельцы, дикие человекоподобные животные, принцессы, рыцари и чёрт ещё знает что. Телевидение никогда не показывало чучела, лишь пространно намекала, но в век интернета можно найти всё, что пожелаешь. Иллюзия возможности выбора. Буранова хватило на три фотографии жертв, которые он запомнил на всю жизнь. Виктор помнил их, и, несмотря на прекрасность образов, созданных больным мозгом маньяка, зрелище не могло оставить равнодушным никого. Две девушки и парень. Ублюдок похищал исключительной красоты людей, прекрасные типажи, отличные фигуры, здоровые тела и правильные лица с большими глазами. Он набивал их тщательно, обрабатывал каким-то химическим раствором, чтобы клетки не разрушались быстро. Так или иначе, полиция находила тела на третий или четвёртый день после похищения. И трупы, одетые в странные одежды, стоящие в картинных позах, уже начинали разлагаться. Настоящий скандал разразился где-то год назад, когда пропала дочь начальника городского ОВД и её парень. Поиски не прекращались до сих пор. Однако, когда пропала молодая жена мэра города, люди как будто поняли, с кем имеют дело, и успокоились. Полиция тщательно проверяла все ходы и выходы, все зацепки, но сумасшедшего так и не удалось поймать.
Буранову стало нехорошо. Ему почудилось, будто воздух пахнет этими трупными ядами. Словно что-то протухло на столе. Люди всё шептались и шептались, некоторые уже уходили. Они приближались Виктору сзади, теребили его за плечо и что-то невнятно бормотали. Исключением оказались родители Вики. Какой-то мужчина (возможно, один из родственников) приблизился к онемевшим старикам и что-то шепнул им на ухо. Потом помог подняться. Мария Анатольевна была похожа на скрипучую куклу, её конечности двигались с трудом, тело тряслось. Сергей Петрович держался лучше, насколько это возможно.
Виктор вдохнул раз и ещё раз. Рубашка намокла. Хоть в доме стояло три кондиционера, один из которых в этой просторной светлой комнате, воздух раскалился и загустел. Ещё немного и Буранова стошнило бы. Прямо тут, на этом поминальном столе.
Он встал и направился к выходу. Французские окна, которые так любила Вика показывали отвратительную пепельную погоду. С неба так и не пошёл дождь. Небо заболело и посерело.
Кресло, диван, журнальный столик, на котором ещё лежат её серьги. Собираясь на свою выставку, она долго раздумывала, какие же ей надеть. Вика не очень любила фарс в виде драгоценностей и только изредка позволяла себе украсить мочки маленькими серьгами. Виктор мало что понимал в драгоценностях, а вехой для него служила толстая дутая золотая цепь, которую он редко снимал. Её серьги на журнальном столике. Они пахнут её духами, вчера она касалась их. Буранов ощутил страстное, нездоровое желание схватить их и прижаться к ним щекой. Снова в носу стало щекотно, а в уголках глаз скопились предательские слёзы. Это дом. Он душит его. Он сойдёт с ума, если останется здесь, наедине с вещами, каждая из которых хранит в себе Вику. Фотографии всплывают в мозгу постоянно. Вот тут она стояла, вот тут смеялась и держалась за грудь, вот тут мы с ней…
Часы на стене тикали. Буранов сильно толкнул дверь и оказался на крыльце. Просторный двор, не обременённый лишними постройками, сиял сочной травой. Как глупо умирать летом. Даже природа не вторит твоей утрате и сверкает, как и сверкала всегда, и будет сверкать. За высоким забором толпились люди. Они курили и разговаривали уже громче, чем за столом, словно кто-то разрешил покричать и дать волю эмоциям. Некоторые уже не сдерживали себя, громко смеялись, громко говорили, громко хлопали дверьми машин и так же громко уезжали.
Буранов сел в скрипучее кресло. Он давно хотел его выкинуть, оно досталось им от прежних хозяев дома, и было таким же пыльным и старым, как и прежние хозяева. Буранов смотрел на одну точку. Он сам себе выбрал её — маленькое пятнышко краски на балке. Весь мир тут же потух, звуки отдалились. Так, спрятавшись в кокон, Виктор не думал ни о чём, просто сидел, потягивая сигарету. Поскорее бы они все разбежались, чтобы можно было остаться наедине со своим горем.
Он ещё раз подумал о том, как войдёт в этот дом, наполненный вещами. Её вещами. Имущество Виктора можно было положить в маленький походный чемоданчик, а электрогитару красного цвета повесить через плечо. В доме всегда царствовала Вика. Её запах, сладкий, терпкий, словно индийский чай с лимоном, витал повсюду, в каждом уголке этого двухэтажного строения.
Гости тянулись. Они не забывали исполнять привычный ритуал, пожимая плечо Буранова, или просто натягивали на лица великую скорбь. Виктор кивал им, но сам находился далеко-далеко. Казалось, она оплела этот мир своей волшебной сетью, своей энергией, из которой выбраться было просто невозможно.
— Ты как?
Буранов не ожидал, что его старинный друг, Гриша Соловьёв, уподобиться остальной толпе. Крепкая рука лежала на плече Виктора, и в нос сразу бросился сладкий запах мыла, а ногти сверкали бесцветным лаком.
— Ну, хорош. Бывало и лучше, сам знаешь.
Соловьёв присел на ступеньку, подстелив какую-то бумажку под пятую точку. Его костюм тоже сверкал, чёрный, специального покроя для такого большого человека. Он многозначительно кивнул.
— Бывало…
Виктор всё смотрел на свою красную точку. В ней заключалась теперь жизнь, всё вокруг всосалось туда, оставив после себя чёрную дыру.
— Вика была…
Буранов слишком хорошо знал друга, чтобы злиться на него за эти слова. Гриша хотел завести разговор, но не знал, с чего начать. В былые времена, когда все были живы, Соловьёв говорил просто, без прелюдий. Его мир главенствовал над остальными мирами, но смерть даже таких делает тихими. Правда, ненадолго.
— Я знаю, какой она была. Соловей, прекращай. Тошнит от этого… была, была, была… А, вот, на том свете… Как попугаи, честное слово. Тошнит!
Соловьёв умолк, укушенный в самое дорогое — огромное эго.
— И смерть кругом. Как будто все помешаны на ней. Умерла. Всё. Нету, хватит!
помолчали.
— Про маньяка этого чего-то начали… Тьфу, тошно! Людей он там убивал, потрошил. Как будто говорить не о чем! Надо же всем рот открыть, не дай бог… Ай! Про маньяка слышал?
Соловьёв взглянул на друга через плечо. До этого он смотрел на группу людей, медленно шествующую по дорожке. Виктор знал их. Это была подружка Вики, которую он несколько раз видел и её муженёк. Слева их поддерживал какой-то огромный мужик, надутый и толстый, как пузырь.
— Слышал, — отчеканил Гриша. — Хочешь ещё послушать?
Виктор молчал.
— Вчера нашли три трупа. Свежие. Три девушки, обнажённые. Их причёски… он сделал им причёски. Видел хоть раз галактический взрыв? Вот, что вроде этого. Остальное всё по старой схеме — кишки, внутренности, в ведро и сжечь. Четвёртый экземпляр намного интереснее. Ты слушаешь?
Буранов молчал.
— Экземпляр… Мужчина. Руки его отрезаны, а вместо них пришито что-то… такое. Понимаешь ли, шланги. Длинные такие. Только… Только сделаны они из кишок. Придурок старательно сшивал кишки прежних жертв, а на конце длинных шлангов-рук приляпал кисти бедолаги. Получилось что-то вроде Бумера. Помнишь, жвачка такая была, а в ней чудак с резиновыми конечностями, которые могли растягиваться…
— Хватит, — еле слышано отозвался Буранов. — Заткнись уже.
— Сам хотел.
— Я не хотел.
— Ты молчал, — сказал Соловьёв, утратив всю свою скорбь и тактичность. — А молчал, значит сомневался, а, если сомневался, значит, хотел.
— Я тебе уже говорил, чтобы ты заткнулся?
Соловьёв не любил молчать, а затыкать его имел право только Буранов и инвесторы, которые готовы вложить денежки в его сумасшедшие проекты. Несмотря на огромность и кажущуюся на первый взгляд бесшабашность, Соловьёв имел очень творческий и крепкий ум, цепкий и хитрый. К своим тридцати годам он владел тремя кафе, двумя ночными клубами и целой сетью хлебных ларьков. Во всех проектах Соловьёва прослеживался креатив, изюминка, ради которой люди и тащат деньги и отдают их, считая, что совершают выгодную сделку.
— Ты начинаешь хоронить себя.
— У меня жена вчера умерла, если помнишь, — сказал Буранов.
С крыльца спустились последняя парочка. В доме стихло. Этих Виктор тоже знал. Какие-то художники, богатые, наверное. Они сели в чёрный «Мерседес» и укатили.
— Даже плечо не пожали. Обидно.
— Что?
— Ничего…
Соловьёв повернулся к другу.
— И снова я один, — Буранов кивнул в сторону дома.
— А я?
— И ты… — вздохнул Виктор.
— Ты только не хоронись, дружище, хорошо? Я мамку потерял, помнишь? Мы ещё в технаре учились. Я знаю, как это. Ты не забывай, что знаю. Врать не буду. Тут главное не хорониться, жить дальше и, это…
— Хреновый из тебя психолог.
Соловьёв вздохнул. Получилось это так по-детски, что в сочетании с квадратным, почти роботообразным лицом и широкими плечами выглядело забавно.
— Забавно, — сказал Буранов, ни разу не улыбнувшись.
— Что?
Виктор махнул рукой.
— Просто, тебе же тридцатник всего, как и мне! У тебя мечта была, помнишь? Ты её тут и похоронил! И теперь ещё больше похоронишь, я тебя знаю!
— Да, какая мечта? — Буранов скорчил лицо, как будто рядом что-то плохо пахло. — Брось. Мечта…
Соловьёв встал. Когда он был возбуждён, то просто не мог сидеть на месте.
— Я не говорю, что об этом нужно сейчас думать. Время пройдёт, сам поймёшь, что жизнь не закончилась. А мечта — это и есть жизнь. Пока есть мечта, ты живёшь, и пока воплощаешь её в жизнь — живёшь! Свой рок-бар! Представь…
Буранов поднял вверх руку, и словесный поток смолк. Соловьёв оглянулся, поправил ворот рубашки и густо покраснел.
— Прости, понесло.
— Мы слишком хорошо друг друга знаем, Соловей. Я никогда не тебя не обижусь, но если бы тебя понесло за столом, то никто бы не понял.
Буранов всё смотрел на красную точку, будто хотел прочесть какой-то тайно сокрытый в ней смысл.
— Ну, тогда… Я пойду?
— Останься. Мы с тобой ещё не помянули, — ответил Виктор и встал.
Но алкоголь не помог. Соловьёв уехал на такси, и свою машину оставил во дворе у Буранова. Когда гравий и грязь вылетели из-под колёс машины, и выхлопной дым взвился вверх, на Виктора навалилось настоящее одиночество. Оно давило, как бетонная плита, от него нельзя было скрыться и убежать. А убежать хотелось. Исчезнуть, испариться. Виктору казалось, что он — зверёк, запертый в очень тесной коробке, без выходов. Даже маленькой щёлочки в этой коробке нет. И хочется бежать, хочется простора, но стенки сжимаются и сжимаются, а маленькие косточки хорька хрустят, и воздуха не хватает…
Шатаясь, Буранов побрёл к дому. Свет горел на первом этаже, и два окна походили на огромные квадратные глаза. Веранда была похожа на пасть, а небольшие деревянные колонны — на два клыка. Дом, как древнее чудовище, раскрыл своё ненасытный рот и ждал, пока Виктор войдёт, чтобы поглотить его, сожрать, вместе с воспоминаниями, полностью подчинить себе.
И Буранов остановился. Он стоял между калиткой и домом. Каким же большим теперь казался этот двухэтажный монстр, в котором они с Викой прожили шесть лет.
— Или это я маленький стал, — сказал Буранов.
Слова слетели с губ и растворились в темноте. Нарушив тишину, Буранов оглянулся, словно там, у калитки, кто-то безмолвный смотрел на него. Пусто. А дом всё светился, излучал свет, манил к себе. Буранов оглянулся ещё раз. Стойкое чувство, что за ним наблюдают, стало ещё сильнее, выросло, и какая-то противная тревога шевельнула застоявшуюся, как болотная вода, душу.
Виктор дошёл, наконец, до крыльца и схватился рукой за колонну. Земля куда-то поехала, и он с трудом удержался на ногах. Они с Соловьёвым выпили две бутылки водки. Не очень хорошо, не очень хорошо, всё думал Буранов, поднимаясь по ступенькам, которые стали как будто выше.
— Это же поминки, мать твою! — бормотал он. — У меня жена умерла. Жена умерла у меня…
С громким звоном Виктор открыл входную дверь. Стекло задребезжало, и по воздуху прошлась ощутимая вибрация. Гостиная, она изменилась. Ещё стояли накрытые столы, и убирать всё это предстоит ему, бедному мужу. Но Буранов словно не замечал поминальных мамонтов, с деревянными ножками, сколоченных на заказ ритуальной службой. Они как бы померкли, оставив за собой прежнюю просторную комнату, с камином, на манер западных привычек. Кресла, софа, большой телевизор на стене. Виктор обвёл глазами привычную обстановку. Медленно, он посмотрел на лестницу…
Она всегда ходила в длинной футболке, под которой просвечивались лёгкие нейлоновые трусики.
Она спускалась с лестницы, и грудь её была заляпана краской, в руке Вика держала кисть. Ему всегда казалось, что кисть Вика держит, как оружие. Стоя не лестнице, художница напоминала заморского шпиона.
— Ты всегда так делаешь. Перестань, если хочешь домолевать свой шедевр.
— Иначе? — тонкая бровь взметнулась вверх. Лёгкая улыбка, неуловимый шарм в растрёпанных волосах, в босых загорелых стройных ногах. Она сводила с ума, каждое её движение было подобно застывшей античной скульптуре — идеально и прекрасно.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.