Библиотека java книг - на главную
Авторов: 48598
Книг: 121350
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Царица лукоморская»

    
размер шрифта:AAA

Царица лукоморская

Глава 1

Уж никто и не помнит, в какие времена, а только было Лукоморье государством малым. Среди соседей шибко не выделялось, да и чем выделяться бы? То же, что и в других царствах–государствах: леса да поля, реки да озёра, грибы да ягоды, звери да птицы. Люди в царстве том жили простые, добрые, от соседей разве что сметкой–смекалкой отличались, да тягой к мирному добрососедскому сосуществованию славились. По нынешним меркам–то царство, может, и небольшое, однако всё необходимое для изрядного веса в международных кругах имелось: к примеру, изба на курьих ногах имелась в наличии. Правда, избушка пока бесхозная стояла, но, как говорится, был бы угол – за хозяином не заржавеет, да и общеизвестно, что свято место пусто не бывает. Глядишь, век–другой минет, и этому жилью хозяин сыщется. Другим средством для придания веса в глазах мировой общественности лукоморцы считали змея Горыныча. Вот весь мир обыщи, а второго такого нет! Водяной, Леший, Домовик с сотоварищи – они достопримечательностями не считались, такого добра в любой местности пруд пруди, а змей о трех головах исключительно лукоморская народная достопримечательность. А ежели кому этого мало, чтобы уважать Лукоморье, то вспомнить советуем, что есть же ещё и Кощей! Уж сколько он богатырей русских и нерусских победил – не счесть! Правды ради следует добавить, что альтруизм, к которому Бессмертный имел склонность великую, лукоморцами замалчивался, и вообще не афишировался, дабы антирекламу царству своему не делать. Кто ж во времена смутные, прослышав о миролюбии, бояться будет? А мудрость народная упреждает: боятся – значит уважают!
Городище – столица Лукоморского царства, много веков назад предками в удобном месте выстроен. Как в те давние времена водилось, строили на века, крепко, да безопасно: улицы, словно спицы в колесе, от центра к частоколу ровными линиями шли, чтобы, значится, быстро народ эвакуировать, не дай Род, случись к этому надобность! А в самом центре терем царский стоял – единственное в Городище высотное здание: целых два этажа, крыша еще на этаж высится куполом, а на крыше будка смотровая. В будке дружинник бравый сидит. Не всегда, конечно, отлучается временами. И хоть давно лукоморцы всех своих врагов победили, но бдительности от побед не утратили. Город сильный, дома крепкие, а частокол так высок, что враг на сто раз подумает, прежде чем с войной на Лукоморье идти. Военные конфликты, как то бывает в каждом уважающем себя государственном образовании, случались, конечно, но давно и все больше мелкие. Как на хызрырского князя бзик очередной нападал, так в Лукоморье война. Царь лукоморский, Вавила, долго думал, но нашёл средство свести споры с горячим соседом до минимума и установить крепкий, вовеки нерушимый мир с хызрырами: женился с умом, на степнячке, сестре хана Урюка Тельпека, хызрырского предводителя. Брак хоть и по политическим мотивам заключался, но со временем полюбили супруги друг друга и жили душа в душу. Во всех смыслах угадал царь с женитьбой.
Правил Лукоморьем Вавила умно и с примерной рачительностью. Богатело царство, наливались нивы, тучнели стада, народ жил не тужил, горя не знал, голода не боялся. Лукоморский правитель мужчина серьёзный, мудрый, добрый, одним словом не царь, а батюшка! Корону с достоинством носил, хоть порой она с лысины то вперед, то назад съезжала, от чего раньше времени на лбу и на загривке царском образовались морщины. Так–то бы Вавила запросто без неудобного символа власти бы преспокойно обошёлся. Он вообще к чинам и званиям равнодушно относился, он и без короны не позволял иерархию нарушать, да вот незадача: под короной плешь меньше заметна! Причешет царь с утра русые пакли, вдоль ушей их уложит, прижмет, корону на макушку нахлобучив – и вроде как снова похож на молодца, каким был много лет назад. Кудри тогда шапкой вились, вокруг лица топорщились, в крутые кольца заворачивались. Теперь–то, что и говорить, от шевелюры одно воспоминание осталось: себе повздыхать, да курам посмеяться…
Лицо у Вавилы круглое, румяное, моложаво смотрится, и морщины, перечеркнувшие лоб, вовсе его не старят. Да и какая старость в шестьдесят годов–то? Зато глаза у царя красивые, синие–синие, окружённые золотыми ресницами, словно васильки в пшеничном поле. Брови лохматые, густые, и слегка вверх приподняты – так внимательно Вавила на мир смотрел, каждую мелочь подмечал.
Всем хорош, красив, статен, а уж как умен, того и вовсе не высказать, не вышептать! Про таких говорят «семи пядей во лбу». У царя на лбу-то в аккурат семь морщин было, кто его знает, может те пяди умственные морщинами измеряются? Но, морщины внешность царскую вовсе не портили, а, напротив, придавали ему особого шарма, какого у молодых да зеленых и в потемках не сыскать, и днем с огнем не обнаруживается. Вавила плечах был дюже широк, а в талии ещё шире – любил поесть царь–батюшка. Еда, считал лукоморский правитель, она как топливо, для силы нужна, так почему б впрок не запастись? А что при таком солидном весе сапоги быстро снашиваются, то не беда! Неужто он, царь, себе на сапоги не зарабатывает?!
На здоровье Вавила не жаловался: хоть и не молод, хоть и шестьдесят годов минуло прошлой осенью, а в силе не убавил, не потерял: подковы руками гнул не морщась, коней на скаку останавливал сам, бабам того не позволял. Вообще–то бабы в Лукоморье лошадям под ноги не кидались, не дуры чай, и к порче домашнего скота склонности не имели. К таким подвигам только у одной способность была – у Вавилиной жены. Но царица на мелочи не раскидывалась, одиноких коней игнорировала, пусть себе скачут. Ей табуны в степи на скаку останавливать привычнее.
Имя у царицы, согласно национальности, хызрырское – Кызыма, и внешность тоже национальности соответствующая: лицо будто слегка пришлёпнуто, глазки узенькие, носик кнопочкой, а рот большой. Как улыбнётся, так ничего больше на лице и не остаётся, кроме улыбки–то. И фигура у Кызымы для верховой езды удобная, для скачек приспособленная идеально: царица росточком махонькая, костью узенькая, а ноги колесом – чтоб бока конские обхватывать покрепче. Так порой идет через дворцовый двор, ножками кривыми перебирает, и не поймешь: то ли идет, то ли катится?
Долго вдовцом ходил Вавила, долго смерть первой жены оплакивал, но потом переключился на дела насущные, на жизнь текущую. Детей сначала вырастил, переженил да замуж поотдавал, и только потом о своём счастье задумался. Поздно женился царь, и Кызыма, сестра хызрырского князя Урюка Тельпека, тоже не первой свежести невестой была. Засиделась она в девках, из–за крутого нрава и тяжёлой руки ни с кем ужиться не могла. Да и принято у степняков сразу на коллективе жениться, видно, мужского населения у хызрыров дефицит был, а женского, напротив, избыток наблюдался. Кызыма, обладая яркой индивидуальностью и способностью к лидерству, в гарем идти отказывалась. По чину она не простой степнячкой уродилась, сестрой хызрырского князя, как–никак, была, могла выбирать себе жениха. Вот и ковырялась да копалась, пока сорок лет не стукнуло. А с лукоморским царём, как не странно, нашёлся и общий язык, и взаимопонимание. Хотя царь, случалось, и выговаривал супруге. Посмотрит на её кожаную рубаху, скромно украшенную узором из кожаного же шнура, на шаровары, заправленные в мягкие сапожки из лакированной кожи, нахмурится, да и вздохнёт недовольно:
– Да пошто ж ты, Кызымушка, кажнодневно в хызрырском народном брючном костюме шастаешь? Пошто игнорируешь национальный лукоморский сарафан? Ты ведь лицо страны, так сказать, первая баба государства!
Сколько раз пытался Вавила представить жену в сарафане, да в рубахе белой, расшитой бисером, и на голове чтоб вместо шапки, очень напоминающей шлем, кокошник бы надет был, украшенный самоцветными каменьями, да ничего не получалось. Легче корову в седле представить, чем супругу свою в длинном платье, думалось царю.
А Кызыма от упрёков только отмахивалась – саблей кривой возле мужева носа поводила – и отвечала:
– Дырбаган казан ишак! Шлейф секир башка насовсем!
– Да какой шлейф, Кызымушка? – Тут же шёл на попятную Вавила, хлопая длинными белёсыми ресницами. – Да я ж супротив твоих нарядов ничего не имею, – дипломатично оправдывался он, и снова, вздыхая, думал, что Кызыме кокошник подойдёт примерно так же, как корове седло. А вот сабля у жены в руках смотрелась очень даже органично, как говорится, в самый раз! – Я ж так, сам хотел тебя хоть разок в платье увидеть, оценить, как оно на тебе смотреться будет.
– Платье джок. Без платья якши.
– Да я разве ж спорю, Кызымушка? Очень даже хорошо без платья! – Соглашался царь. А какой муж, скажите, не согласился бы?
Кызыма в зеркало редко заглядывала, не в пример мужу. Длинные волосы маслом смажет конопляным, в тугие косички заплетет – сорок штук ровно, царь как-то не поленился, пересчитал – и год с ними бегает. Не, к чистоте-то она приученная была, но чистоту да аккуратность на свой, на хызрырский манер блюла. Те косички тонкие в воду окунет, вода по промасленным волосам стечет, и снова голова сухая, а пыль прибить много воды не надо. Да и откуда в хызрырских степях вольной воде быть? Хорошо, когда табуны напоить да людям еду приготовить наберется немного. Отсюда и фасоны одежды, и материал, из какого одежда та изготовлена: с кожаной рубахи-то грязь ножом соскреб, и вся недолга. А Вавила-то, тот порой за день раз пять подойдёт, то лоб разгладить пытается, то рожи корчит, людей, каким нечаянно повезло его за столь легкомысленным занятием застать, смешит. И так повернётся, и эдак, будто за шестьдесят годов лицо своё вдоль и поперёк не изучил. Тут секрет открою: не зря Вавила–царь так из–за возраста печалился, всё морщины пересчитывал, да лысину измерял – не увеличилась ли? Запоздалое проявление комплексов началось девять месяцев назад, когда обнаружилось, что в царском семействе ожидается прибавление. Тогда–то и засуетился Вавила, как это часто «молодым» отцам после шестидесяти свойственно бывает.
– А вот скажи мне, Еленушка, правду ли говорят, что от сметаны лицо гладким становится, будто яичко? – Между делом поинтересовался он как–то у младшей дочери от первого брака родившейся, первой в Лукоморье красавицы и модницы.
– Правду, батюшка, – не стала отрицать Елена Прекрасная. – Но я сметаной кожу больше не пользую, мне крэма хранцузскаи с оказией из городу Парижу доставили. Вот теперь только ими порядок на лице и навожу. А сметана – это уже не модно, ибо вчерашний день, и вообще устаревшее средство. Она только для кошек хороша.
Еленушка младшей дочерью была, родилась-то она с сестрами в один день, да последней. Старшие сестры все таланты разобрали, один лишь проигнорировали, посчитав ненужным: красоту. Так-то сестры на одно лицо были, как это у близнецов водится, да только Елену перепутать с Василисой или Марьей невозможно: она свою красоту в таком оформлении подавала, что люди столбенели с открытым ртом, лошади шарахались, а дети, впервые увидев, орать начинали. Но, потом, попривыкнув, уже криком не кричали, так, потихоньку носом шмыгали, слезы утирали. Да и лошади не всегда на дыбы при виде Елены поднимались, а только когда та с макияжем перебарщивала. И, хотя с чувством меры у царевны было напутано, про косметику и моды она все знала, ибо учила науку эту сложную по книжкам журнальным, какие ей цельными телегами все из той же Франции везли. Постеснялся царь попросить у дочки французское снадобье, но крепко задумался про сметану–то. Выбрал, какая погуще, намазался, да не пожалел – в три слоя наложил на щёки и лоб. Сметана подсохла, кожу растянула, царь этому только порадовался:
– Вот как морду–то накрахмалило, пожалуй, смывать на ночь не буду, так лягу – чтоб лучше подействовало! – пробормотал он, и спать завалился.
Только заснул царь, только в сон сладкий провалился, как тут же со всего терема понабежали кошки, сначала тихо с царских щёк кисломолочный продукт слизывали, а потом испугались, что на всех не хватит, и давай драться! Вавила спросонья и не понял, что за орущая стая на нём скачет, но разбираться было некогда. Пока кошек с себя согнал, всё лицо расцарапали, ещё и лысину в придачу зацепили. Так до сметаны охочи оказались, что едва отбился!
Утром встал злой: глаза красные после бессонной ночи, а лоб да щёки, в аккурат поперёк морщин, царапинами исполосованы. Ну, домочадцы и бояре, понятное дело, потихоньку в рукава прыскали, но вслух ничего не говорили. Опасались: а ну как рассердится царь? Разве что Домовик замечание сделал.
Домовым вообще никто не указ. Когда хотят – появляются, а желания нет у домового, так и не дозовёшься его. Дела делает, с хозяйством управляется, но сам носа не кажет. И думай потом хозяин, гадай, чем прогневал мелкого соседа – домашнего охранителя? А если домовому что-то не по нраву – гость в дом не тот пришёл, или вещь какая к душе не легла, так изведёт всех! Стуки, шум, с полок всё падает, хочешь – не хочешь, а думай, как задобрить. Домовые – они и дом своей собственностью считают, и домочадцев тоже.
Вот и этим утром только царь в горницу спустился и, было, во двор хотел проскочить. Только дверь приоткрыл, а Домовик уже тут как тут. Сидит на пороге, ложки серебряные песочком натирает, блеск наводит. Почистит, фартуком протрёт и внимательно посмотрит: если отражение ясное, лицо в ложке словно в зеркале видно, то в корзинку опускает, а если ничего, кроме русой бороды не разглядеть, то дальше шоркать принимается до полного блеска.
Царь, заметив Домовика, отпрянул в сени, но было поздно: маленький хозяин ещё на крыльце его шаги услышал, а уж как дверь скрипнула, головой покачал, осуждающе языком поцокал и к разговору приготовился: тут же с крыльца пропал и на скамье в горнице, рядом с царем нарисовался. Царь вздрогнул, шарахнулся было, но куда от домового скроешься? Домовые – они лучше мышей каждую щель в тереме знают.
– Ты б, царь–батюшка, ещё песочком лысину почистил бы, – посоветовал Домовик, неодобрительно глядя на Вавилину изодранную физиономию. – Тоже поди пользительно, ибо пищали тоже песком надраивают, вон как блестят. А ты чем хуже? Выдраишь как следует, издалека видать будет, ибо засветишься ты у нас красным солнышком.
– Это почему же красным? – пробубнил Вавила, насупившись. Хоть и понимал, что справедлив упрёк, а не мог не возразить. – Солнце воно оно какое – золотом светит, ближе к жёлтому, а порой и вовсе белым бывает.
– А ты у нас красным солнышком будешь, закатным, ибо и годов тебе много. С твоей дурью до ран кровавых дочистишься, а морщины всё одно останутся, ибо годов тебе, как не старайся, меньше не станет, – проворчал маленький хозяин царского терема. – Ох, не ко времени я в хрустальный дворец отлучился, визиты сродственникам наносить вздумал! Тебя тут, смотрю, и на ночь одного оставить нельзя, всё тянет на глупости, ибо хоть ты и стар, а дури в тебе не поубавилось, а как раз с точностью до наоборот. Вот цельное утро думаю: а не впал ли ты, царь-батюшка, в детство, ибо по-другому маразм, какой в старчестве случается, не назовешь?
– Да пошто меня каждый встречный–поперечный сразу критиковать имеет право?! Да тьфу на вас всех! – Вскричал Вавила и плюнул в сердцах, да в раздражении не заметил, что попал плевок на деревянную фигурку Рода Великого – в аккурат в правый глаз залепил. Домовик побелел лицом, тут же плевок фартуком стёр.
– Не плюй в небо, царь–батюшка! Ежели оно обратно прилетит – не отмахаешься, ибо отоварит по полной программе, – сказал он суровым голосом и удалился.
Домовые удаляются так же незаметно, как и на глаза показываются. Вот только сидел на скамье – и нет его. Царь глазом не успел моргнуть, как советчик пропал. Ему бы прислушаться, жертву Роду великому принести, прощения вымолить, но Вавила не внял мудрым словам, не понял дружеского намёка, каким его домовой предупредить пытался. Не придал он случившемуся инциденту должного внимания, не тем голова занята была, продолжал царь прежнюю линию гнуть, о том, как морщины извести, печалиться.
Как–то напросился к младшей дочери, якобы на обед, а сам потихоньку, пока никто не видел, в горенку её пробрался. Горница просторная, в три окна, полы до бела отскоблены, и не домоткаными половиками, как в царском тереме, а коврами хызрырскми украшены. Кровать занавесками со всех сторон укутана, на французский манер. Царь постоял, полюбовался занавесью – красота рукотворная, петухами вышитыми украшена.
– Экая ладная балдахина получилась! – покачал головой и тут увидел у кровати Елениной резной столик, над ним зеркало, а на столике баночек да бутылочек понаставлено – глаза разбегаются! Каких только нет – всех цветов, форм и размеров. Присмотрелся царь, одну в руки взял, другую. Понюхал, попробовал. Тут дверь хлопнула где–то в тереме. Голоса послышались:
– Царь! Царь–батюшка, куда ж ты запропал–запропастился?!
Вавила вздрогнул, оглянулся воровато, но от намеченного плана отказываться не стал, продолжил осмотр.
– Да что ж у Еленушки всё не по–нашему, не по лукоморски–то? Да как же отличить одно от другого? – Сердясь на себя за столь недостойное царя поведение, бормотал он, перебирая дочкины снадобья косметические, какими та красоту наводит. Наконец, ухватил пузырёк, ярко–красного цвета. – Оно али не оно? – засомневался Вавила, едва не выронив пузырек из внезапно вспотевших рук. – Это буквы иноземные, пожалуй, оно и будет то самое, искомое, зелье молодильное из городу Парижу. И, опять же, морды белые нарисованы, гладкие, без морщин… А што тут крест накрест намалёвано? Никак кости? – Царь почесал под короной лысину, нахмурился. – Да поди и молодеют от оного зелья, поди косточки тоже молодыми делаются, вот и обозначили… Эх, совестно без спросу брать, но попросить – а значит, заявить о немужском интересе, какой всенепременно дурью обозначат… Нет… это и вовсе никак нельзя. Это ж напрямую себя посмешищем выставить! – И сунул в карман бутылочку из красного стекла, на пузатом боку которой, в аккурат над скрещенными костями, будто насмехаясь, скалился беззубым ртом череп.
– Папенька, отзовись! Обыскалась тебя! – Дверь открылась и в светёлку вошла Елена Прекрасная. Царь, пойманный на месте преступления, хоть и вспотел от волнения, а не мог не залюбоваться дочерью: «Эх, красота ненаглядная! – подумал он. – Вот сколько годов уже ей, другие в тридцать лет ужо старухами смотрятся, а Еленушка будто на шестнадцати годах застыла в красоте своей! Глядишь, скоро и умом к данному возрасту приблизится…» Елена стройна, высока, осиную талию пальцами обхватить можно. «И как она дышит–то, в обручи затянутая?» – подумал Вавила, вспомнив, как бочар третьего дня жаловался, что царевна совсем работать не даёт, всё пруты изогнутые в нижние сорочки требует вставить. А сарафан красивый на ней, со шлейфом. Подол колоколом в разные стороны, тоже на распорках да обручах, а не заметишь – столько складок из цветастого шёлка, столько оборок! Губы у младшей царевны полные, по цвету как сочная ягода–малина, а щёки – с морковкой в яркости поспорят. «То–то воевода весь разукрашенный ходит!» – и царь коротко хохотнул, вспоминая, как Потап третьего дня на думском совете в грязной рубахе сидел: морковные пятна у воротника, а свекольные на плечах – это супруга, на службу провожая, расцеловала его в обе щеки.
Вообще дочерей у Вавилы три – в один день и час на свет народились, и на лицо как две капли воды похожи были. Да только с возрастом различия проявляться стали: старшая, Василиса, считала, что в одежде главное опрятность и удобство, и ещё обязательное условие к сарафану али переднику, чтобы карманы были большие и вместительные. Книжки в них носила. Она вообще с книгой редко расставалась, всё мудростью обогащалась. Хотя, подумал Вавила, куда уж мудрее? Невозможно всего знать, хоть все на свете книги прочти, куда лучше понимать немного – и достаточно! Но супруг у неё подходящий – Иван Дурак. Да и кто ж с премудрой бабой жить будет, окромя дурака?
Вторая дочь – Марья – такой мастерицей была, хоть ткать, хоть прясть, а хоть и избу с мужиками наравне строить! Любое дело давалось ей легко, всё в её руках кипело, любая деревянная али кованая вещица к делу пристраивалась. К слову сказать, без её помощи бы не возвели Елене мезонину, и фонтанарии бы не сделали. А Марья Искуссница так от сестриных просьб устала, что придумала, как трубы проложить, да как воду качать, чтоб из фонтанарии вода выше терема брызгала.
Но две старшие сестры – и та, что первой свет увидела, и та, что за первой следом, красивыми не считались, и никому так себя называть не позволяли, чтобы не обижать глупенькую сестру. Ну, разве что, мужьям ночью в постели дозволено было, но что в супружеской спальне творится, того даже домовые не знают.
Елена, увидев отца у парфюмерного столика, поинтересовалась:
– Папенька, уже на стол подали, тебя ждут, а ты тут чего делаешь? Али столы перепутал, так еду на другой стол поставили, в большой горнице накрыли. А этот столик не для еды, потому как мал шибко, хотя я бы сюда тоже побольше стол поставила, да беда, в двери не проходит, так бы пригодился в светелке. А под зелья косметические да парфюм хранцузскай тоже побольше места требуется, ибо обоз вскорости подойдет…
– Да… вот… заплутал, – нашёлся Вавила, протискиваясь мимо дочери. – Ты шлейфу–то подбери, а то не ровён час наступлю, споткнусь, там глядь – и нос о косяк расквашу, а это недопустимо, царю–то, батюшке!.. – И он поспешил в большую горницу, втихомолку радуясь, что у дочери смекалки и догадливости ровно столько, чтобы в красоте разобраться, а на что-то серьезное, уж тем более на подозрения у Еленушки ума недостаточно.
– Ледям и мамзелям самим шлейфу носить тоже недопустимо, – говорила за его спиной Елена Прекрасная, путаясь в юбках, шлейфе и произношении: часть слов скороговоркой проговаривала, но вспоминала о манерности и, спохватившись, начинала говорить протяжно, в нос. Царь морщился, но молчал – одергивать дочку себе дороже, она тут же разразится либо слезами, либо длинной речью о прелестях французского «прононса», а потому задал самый безопасный вопрос:
– Это почему?
– Нам прислужницы специальные шлейфу носют, они фрейлинами кличутся. А манерность не всегда удаётся соблюсти, ибо моя фрейлина корову доить отлучилась.
Так весь обед и проговорила о политесе, гламурности да галантности, а потом плавно на моды иноземные перешла. Не замечала Елена, что в беседе кроме неё участия никто не принимает. Воевода Потап с царём только переглядывались, рты порой открывали, да только и слова вставить не успевали. Наконец, Вавила, поперхнувшись комком каши, привлек внимание дочери: та, пока его по спине хлопала, дабы прокашлялся, да воды зачерпнуть бегала, запыхалась, дыхание сбила да и умолкла на минуту. А попробуй не сбейся с дыхания-то, когда корсет обручами стягивает бока-то?
– А пошто это, Потапушка, стол у тебя скудный? – попробовал сменить тему разговора царь. – Пошто размазня овсяная на обед подаётся? И хлеб чёрствый, – он постучал горбушкой по столу, – такой даже собакам скормить стыдно?! – Попенял он, стараясь не смотреть на зятя.
О кулинарных подвигах Елены Прекрасной по Городищу такие байки ходили, что сам порой слушал да хохотал. Взять, хотя бы, её знаменитую утку в яблоках… В печь–то птичью тушку засунула, а вот вынула натуральную мумию… Да потом ещё полтерема от копоти отмывали! И ведь не было никакой надобности Еленушке готовить, чай, помощниц хоть пруд пруди, а вот всё неймётся – за уши от печи не оттянешь! «Вот чего ты, Еленушка, доказать пытаешься?» – вопрошал воевода, в очередной раз сбивая с жены пламя да вытирая сажу с её красивого личика. «Ой, Потапушка, да разве ж я виноватая, что мне после сестёр из всех талантов только кулинарный и остался?» – отвечала младшая царевна таким тоном, что Потап не смел убеждать её в обратном.
– Это, Вавила царь, тебе – хлеб чёрствый, а нам самое оно… нам, понимаешь, пудинг праздничный… – Вздохнув, ответил воевода Потап. Он за столом хмурый сидел, точно туча грозовая. Царь глянул на зятя, и тоже вздохнул: с чего тому улыбаться, на таких–то харчах? Потап тоже горбушку в руки взял, разломил, отметив про себя, что гвозди легче откусить да прожевать, чем пудинг этот, и добавил:
– А размазня овсяная, царь–батюшка, к пудингу, видишь ли, у нас из манерности прилагается.
– Да, папенька, то пища аристократическая, потому как мы сегодня день аглицкой кухни празднуем! – Не заметив недовольства в голосе супруга, воскликнула Елена Прекрасная.
Царь, хлопнув ладонями по столешнице, вскочил на ноги.
– Ну, дети мои, тады с праздником вас, – попрощался он с зятем и дочерью, – да только мне с вами праздновать некогда, потому как дел полно! – А сам пузырёк в кармане потной рукой сжимает.
До дома добежал, тут же к зеркалу кинулся, и ну физиономию надраивать, кремом полировать. Морщины и вправду разгладились. Но почему–то губы к ушам растянуло, да так, что все дёсны оголились, а зубы наружу торчат – даже коренные видно. Брови на самый лоб заползли, глаз не закрыть. Глаза у царя и так навыкат, большие и круглые, а уж теперь и вовсе смотреть страшно стало: показалось царю, что каждый с кулак величиной. Вавила кинулся смывать зелье парижское, но не тут–то было! Уж и так, и эдак пробовал, и водой, и мылом, и золой потёр – не выходит! Намертво зафиксировались и зверское выражение лица, и хищный оскал.
Прячась за занавесками, прикрываясь рукавом, добрался царь до чулана. Там, в темноте и схоронился, чтобы посидеть одному, подумать: что же теперь делать? Да вот беда, не в тот чулан залез, ошибся. В какой бы другой – глядишь, на домового бы наткнулся, а тот мужик башковитый, что–нибудь вместе и сообразили бы. А в этом чулане царица лукоморская хранила луки, стрелы и упряжь кое–какую. Затаился царь, сидит и Рода молит, чтобы Кызыме его не приспичило на охоту или еще по каким делам в чулан заглянуть, но понадеялся, что услышит ее шаги заранее, да хоть попоной укрыться сумеет. Пошарил руками по полкам, кринку нащупал, запустил туда пальцы – липко. Лизнул и, если бы мог, улыбнулся бы… хотя – куда больше-то лыбиться? На пальцах мед оказался. «Вот все бабы на сносях едят и едят всякие разности, Кызымушку на сладкое вот потянула, то-то она кажнодневно перец огненный употреблять перестала, да и чесноком от нее давненько не пахнет», – хмыкнув, подумал царь-батюшка.
Кызыма тихо ничего не делала, уж если куда направлялась – все об этом знали, на весь терем гам да грохот стоял. Посуду она шибко не любила, миски да тарелки из рук её выскальзывали, а порой ещё и подойти не успеет, а уж кувшины да кринки от одного взгляда с полок осыпаются. А ещё ручки дверные напрочь игнорировала, привыкла в шатрах жить. А там что, в шатре-то? В шатре занавеску у двери ногой поддал – и все, заходи в гости. Вот сколько времени в Лукоморье прожила, а всё двери пинком открывала. Вот и сейчас дверь ногой поддала и в чуланчик, где царь схоронился, не сбавляя скорости влетела. Царь не то, что попоной прикрыться, он и моргнуть не успел – как стоял в тесном помещении, так и осел на пол, получив дверью промеж широко распахнутых глаз. Сидит, рожу зверскую корчит, улыбка до ушей растянута, брови удивлённо подняты, глаза большие, а под глазами, как раз для комплекта, синяки расцветают. Но царица мужа всё равно признала, да только ситуацию по своему, по–хызрырски поняла. Выхватила она саблю, другой рукой царя за воротник из кладовки выдернула, а сама туда. Переворачивает упряжь, оружием гремит, и гыркает на весь терем:
– Гарем джок заводить! Гарем куда мал–мала спрятал? – Думала, что муж изменять в чулан забрался, да застуканный на месте преступления растерялся, от того такая мина на лице–то скорчилась.
Страницы:

1 2 3 4 5





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.