Библиотека java книг - на главную
Авторов: 53058
Книг: 130167
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Лабиринт»

    
размер шрифта:AAA

Лабиринт

Пролог

Чезаре не был пьян: глубокий сон и столь же глубокое опьянение напоминало ему смерть. Но хмель бежал по жилам, разгоняя кровь и нетерпение.
Это было похоже на полусон, порожденный внезапной дремотой.
Это вызывало злой, сумрачный восторг. Он знал, что его смерть будет такой: темнота и забвение. Он любил думать о ней, как о забое скота.
Он приказал сестре нарисовать на его коже десятки широко распахнутых, никогда не спящих глаз.
Сегодня, этой ночью, их обоих ждала уже знакомая игра — в то чудовище, что жило в нем, и чья кровь наполняла теперь его вены вином. Полузверь-получеловек, заточенный во мраке запутанных коридоров. Необузданный в желаниях и ярости. Тот, кого боится собственный отец. Тот, кто должен был умереть так же, как забитый в бою бык.
Чезаре знал это лучше, чем кто-либо другой: как сделать так, чтобы страсть была похожа на смерть, а смерть — на самое безумное желание. Как, уснув, наконец, увидеть во сне сплетенные в косу волосы Лукреции — в чужом кулаке.
— Твой муж так хотел бы убить меня прежде, чем настанет рассвет, — произнес он, глядя в зеркало, и сделал еще один, тщательно отмеренный глоток терпкого вина, — что я решил позволить ему это.
***
Кисточка дрогнула в руках, и растертый в труху виноградный пепел, смешанный с маслом, потек вдоль груди брата — змеисто, вниз, с плеча, на котором вспухал еще один широко раскрытый глаз.
Чезаре, конечно же, шутил. Это были его любимые шутки, самые любимые: о смерти, о небытии, в котором не было ни малейшей надежды на жизнь вечную. Впрочем, и Ада тоже не было.
В последнее время — до свадьбы и сразу после нее — брат шутил так все чаще. Особенно — в присутствии ее мужа. Альфонсо в такие мгновения становился похожим на драчливого петуха-подростка, завидевшего кого-то куда крупнее и опасней его: волосы топорщились на затылке, а в глазах, в другое время будто источавших свет, проступала холодная настороженность. Между ними — ее братом и ее мужем — не было и не могло быть согласия, они были обречены на войну — с самого начала.
Лукреция вздохнула, обмакивая мягкую тряпицу в воду, стирая лишнее, подбирая слова с той же тщательностью, с которой вела кистью по гладкой коже:
— Тогда я стану вакханкой — ты это позволишь?
***
— Позволю, — ответил он, не отрывая застывшего взгляда от собственного зыбкого отражения — и отражения Лукреции позади. — Если ты будешь со мной, я позволю тебе все. То, что муж никогда не позволит жене, а брат — сестре, потому что мы — ни то, ни другое. Сегодня я дам тебе нитяный клубок, и ты решишь, что с ним делать.
Сестра выводила на его коже простые узоры, которые должны были казаться страшными: глаза, глаза, глаза. Глаза чудовища всегда должны быть открыты — если красота его сестры и ее воля к побегу привлечет очередного героя с мечом.
Даже если меч станет дрожать в не слишком привычной к бою руке.
Касание кисти было похоже на развязный поцелуй — влага, оставленная мазком языка, близость теплого дыхания. Чезаре отпил еще, и отставил полупустой бокал. Стекло тут же поймало и сломало пополам слабое копье свечного света.
Он повернулся, перехватывая запястье Лукреции, и потянул ее к себе, чтобы коснуться губами ее уха — с жесткой улыбкой.
— А взамен ты нарисуешь мне глаза на лице. Я не собираюсь проспать тебя, будто Аргус Ио. Твой Тесей может попытаться убить лишь одного Минотавра, а я посвящу тебе целую гекатомбу быков.
***
Рука дрогнула вновь — когда Чезаре коснулся губами ее уха.
Алые, густые капли запачкали подол, расплылись по мягкой коже сапог Чезаре.
Лукреция подалась вперед, сталкиваясь с ним губами, обмениваясь дыханием и коротким, как жизнь неосторожного матадора, поцелуем. И тут же отпрянула, мазнув кистью по щеке, оставляя след на покрытой белилами коже.
Минотавра не убить без помощи Ариадны. Но что, если бы она не захотела помочь, что если бы оставила Тесея — наедине с темнотой и скрывающимися в ней чудовищами?
Альфонсо говорил ей: за каждым углом по ночам здесь шепчутся тени. А она лишь качала головой: как можно бояться кого-то, чего-то — здесь, рядом со Святым Престолом?
И разве не смешно — спутать слугу с призраком?
Ее Тесей казался сущим ребенком, хотя она и была старше всего на год.
— Нарисую. Я нарисую тебе глаза даже на ладонях.
Чтобы во тьме ты мог видеть ими, даже если все другие глаза — настоящие и нарисованные — ослепнут.
Чтобы ты мог видеть — меня, даже ко мне не прикасаясь.

***
Она отшатнулась, едва потянувшись навстречу, едва позволив распробовать свои губы — снова. Уже не дева с единорогом — чужая жена, отданная на съедение чудовищу. Жертва, принесенная ради еще одного шага навстречу величию — его собственному.
Лукреция знала, что делает, так же хорошо, как и он сам. Отдаваясь на заклание, она дразнила занесенный нож белизной тела под белизной одеяния. Предлагая зрение, прятала за спину путеводную нить.
— Если ты нарисуешь глаза на моих ладонях, я не смогу прикоснуться к тебе раньше, чем окончится игра.
Слегка откинувшись назад, Чезаре окинул сестру тяжелеющим взглядом — от поблескивающего на волосах узкого венчика до бледных босых стоп. Налил еще вина, себе — и ей. Краска, подсыхая, стягивала кожу, будто пролившаяся из раны кровь.
Расстояние между его телом — и ее, — стало слишком большим, и это заставляло сердце биться чаще от азарта.
— Мне всегда хотелось узнать — твой муж, твой герой… исполняя свой супружеский долг, он чувствует, как еще недавно ты отдавалась мне? Видит следы, которые я оставляю на твоей коже? Ощущает, какой ты можешь быть напряженной и влажной там, между ног, после того, как попросишь меня быть с тобой — еще жестче?
Он увеличил подкрашенную слабым светом пустоту между собой и Лукрецией, снова повернувшись к зеркалу. Подобрав отросшие волосы надо лбом, стянул их кожаным шнурком, чтобы не вымазать в краске.

***
Она подхватила бокал из тонкого стекла — такого тонкого, что его даже было страшно брать в руки, чтобы не раздавить меж пальцами, пачкаясь кровью, своей и виноградной.
Ее муж, о котором Чезаре говорил с явным неудовольствием и тайным любопытством, был тоже красив и тонок.
Чезаре так же легко мог бы раздавить его, как раздавил однажды в ладони бокал венецианского стекла.
В доме Борджиа, где бы они ни жили, все вещи — живые и нет — были только самого лучшего качества.
Она возразила, со смехом, подхватывая слова Чезаре, забирая их себе, как только что забрала вино:
— Мой муж слишком нежен для таких игр, брат. Он чувствует лишь то, что я увлажняюсь для него. Впрочем, как знать, что творится в лабиринте его мыслей?
Она вновь взялась за кисточку, поворачивая ладонь Чезаре к себе.
Твой отпечаток на моей коже позволит тебе видеть меня, где бы я ни была. Как твое семя позволяет проникать в меня моему мужу.

***
Подав сестре руку — ладонью вверх, будто ради предложения мира, — Чезаре не сдержал кривой ухмылки. То чудовище, в которое превращали его касания кисти и неспешный разговор, прячущий бездны под солью шуток, умело не заплутать в лабиринте — своем или чужом.
Оно видело даже одной парой глаз, что скрывает от жены упрямый и испуганный Альфонсо. Помнило, как толкается в ладонь его кадык, как расползаются зрачки и судорожно сжимается нутро, когда ему приходится проделывать все то, что он сам не посмел бы предложить Лукреции.
Ни на брачном ложе, ни даже в собственных мыслях.
Кисть касалась раскрытой ладони почти щекотно.
— Мне кажется, что я плохо стараюсь сделать так, чтобы ты забыла, как его зовут, — не обуздывая ни голос, ни дыхание, Чезаре парировал ответ сестры, будто удар шпаги из-под плаща. — Что же еще я могу сотворить с тобой, моя маленькая сестренка, ради уверенности, что ты не просто будешь думать обо мне, отдаваясь ему? Ради того, чтобы ты выбрала блуждание в лабиринте с получеловеком-полузверем вместо того, чтобы выбраться, наконец, наружу?
Краска еще не успела подсохнуть, когда он прижал ладонь к груди Лукреции — там, где под легко сползшей в сторону тканью билось ее сердце.
— Выпей еще. Мне нравится, когда вино делает тебя разговорчивой — и послушной.

***
Лукреция поймала ладонь Чезаре, задерживая ее у себя на груди, давая почувствовать, как забилось быстрее сердце — от одного лишь его прикосновения.
С Альфонсо так не бывало никогда. Наедине с ним, ей приходилось придумывать самой, зачем она должна любить его, зачем он ей — красивый, с влажно блестящими глазами, крутолобый теленок. Иногда казалось: он и пахнет молоком. Чезаре же всегда пах — сталью. С самого детства, сколько она себя помнила, с тех пор как впервые пришла к нему в постель, потому что ее мучили страшные сны и тени по углам — те самые тени, которые так пугают нынче Альфонсо.
Она кивнула: да-да, я сделаю все, что ты хочешь, так как ты хочешь. Я ведь принадлежу только тебе — по праву рождения, по праву нашей общей крови, так похожей на алую краску, расцветающую у тебя на груди диковинным цветком.
Чезаре протянул ей бокал — и она пригубила, пачкая густым вином губы, подкрашивая их.
И, повинуясь порыву, поднесла ладонь Чезаре к губам, оставляя красный след, туда, где билась жилка.
Его сердце тоже забилось быстрее — от ее прикосновения.

***
Она предложила второй поцелуй — не в губы, всего лишь в ладонь. Она почти всегда предлагала, будучи в своем уме — исчезающе играя. В сумерках же, один на один со своими — и его, — страстями, наедине с голосом своей крови, Лукреция Борджиа тоже переставала быть человеком, женщиной из плоти и крови.
Она становилась манящей, ускользающей тенью, шорохом платья, касающегося обнаженного под ним тела.
Тенью, умоляющей о том, чтобы ее затопили светом.
— Выпей еще, — велел Чезаре, опуская обе руки на ее бедра, подтягивая подол выше, выше, намеренно не торопясь, чтобы разглядеть каждую складку белой ткани, потянувшейся вверх. Кожа сестры была горячей, и даже внутренние стороны бедер поджались от порыва животной настороженности.
Ожидание всегда пьянило сильнее вина.
Он потянул ее ближе к себе, проталкивая колено между ног, заставляя развести их. Подоткнул подол выше талии, неприкрыто любуясь тем, что ему открылось и — было предложено.
— Продолжай. Мне нужно много глаз.

***
Лукреция поддалась брату, как поддавалась всегда, и отнюдь не потому, что привыкла повиноваться ему, старшему, мужчине, по одному лишь слову.
Вовсе нет.
Она точно знала, что Чезаре точно так же пошел бы вслед за ней, куда бы она его ни позвала, и порой не была уверена, кто из них ведет, а кто — идет вслед.
Кто привязал нить, ведущую от входа в лабиринт до самого логова чудовища: Ариадна или Минотавр? В чьих руках была кудель, прядущая эту нить: фатума или Господа Бога? Что толкало их друг к другу, всегда, с самого детства, притягивало — и вновь отталкивало, чтобы через миг бросить в объятия крепче смертельных?
Незнание будоражило кровь, молодым, сладко-терпким вином шумящую в их жилах — их с Чезаре общую кровь Борджиа. Незнание заставляло испытывать себя и Чезаре — ежеминутно, ежечасно.
Она стиснула между бедер его колено, подаваясь вперед, будто кошка. Поцеловала его снова — в густо набеленную щеку, оставляя на ней яркий след губ. Снова взялась за кисть дрогнувшей рукой, но когда повела по его груди — завершая начатое, начиная новое, рисуя в самом центре, там, где сердце, распахнутое всевидящее око, рука уже не дрожала.

***
Чезаре опустил взгляд, чтобы увидеть, как на его груди раскрывается незрячее пока око.
И тут же дернул Лукрецию на себя — еще ближе. Чтобы видеть только ее, и разговаривать — лишь с ней.
Не с неувиденными снами минувших и будущих ночей. Не с тенями и фресками, пестрящими с мертвых стен.
Не с самим собой — и животным в себе.
С ее губами — со следом белил.
Он надавил на ее бедра, поторапливая и тут же сдерживая. Первые следы ее влаги остались на его штанине протяженным следом — вдоль отмершего движения.
— Если ты расскажешь мне об одной безделице… Я тоже сделаю для тебя кое-что. Помнишь, ты просила у меня то зелье, что помогает мне уснуть? Я ответил, что оно не для тебя, а для того, чтобы видеть тебя во сне.
Лукреция кивнула — и запястье ее дрогнуло.
Глаз раскрылся, даря зрение.
— Я дам тебе немного перед тем, как мы начнем игру, но сперва признайся: какие вещи из тех, что проделывает твой муж в вашей благословенной постели, по-настоящему возбуждают тебя? Как часто тебе приходится думать обо мне, как в ту ночь, когда я смотрел на вас, а ты — на меня?

***
Брат спрашивал так, будто его просьба, или приказ, были неважным пустяком, но речь шла отнюдь не о безделице. Лукреция видела, как блестят его глаза, и вспоминала этот взгляд. И ей не нужно было напрягать память: сами собой всплывали картины, от которых, будто от пощечин, вспыхивали щеки.
Консумация второго брака Лукреции Борджиа, бывшей графини Пезаро, будущей герцогини Бисельи, происходила с особым размахом. Помимо священника и уполномоченного от короля Неаполя у постели супругов собралось не менее десятка человек, и констатацией факта, что герцог и герцогиня легли в общую постель обнаженными, они не удовлетворились. Лукреция помнила, как дрожал Альфонсо, как дрожала она сама, помнила слова, сказанные ей перед той ночью Чезаре — шепотом, отдающимся в груди колокольным звоном: «Смотри на меня, только на меня, будто мы одни, и других нет».
Нет — даже целомудренно державшего ее руку в своей дрожащей руке супруга.
Альфонсо — волновался. Она — дрожала от холода.
Лукреция помнила, что в конце должна была раздавить пузырек с бычьей кровью, помещенный под поясницей, но позабыла об этом, встретившись глазами с Чезаре. Их взгляды скрестились лишь на миг, пока Альфонсо целовал ее — неловко, неумело, холодными от волнения губами.
И той ревности, граничащей с яростью, боли раненого животного, что на миг проступили во взгляде ее брата, больше не видел никто. Эта боль, эти ревность и ярость, заставили ее выгнуться на постели, развести ноги навстречу отвердевшему естеству Альфонсо, чтобы он его вздохнул от радости, и удвоил усилия. А потом — потом, когда кровь запачкала ее бедра, Лукреция оседлала его, улыбаясь.
Вы хотели видеть, вы все — так смотрите.
И Чезаре тоже смотрел — тогда. А теперь — спрашивал, и в каждом звуке его голоса прятались та же ревность и та же неукрощенная ярость.
Лукреция выдохнула, вжимаясь нежным лоном в жесткую кожу его штанов.
— Мне очень нравится, как он ласкает меня там, внизу. У него такие мягкие губы и ловкий язык.
Она скользнула кистью, обрисовывая сосок Чезаре — он должен был стать зрачком еще одного глаза.

***
Кисть мягко ходила по коже. Лукреция, держа ее — вновь с уверенностью художника, — признавалась в том, что Чезаре так хотел услышать, что вытравливал из нее, что вытаскивал раскаленными крючьями взглядов.
И гнев переполнял его.
Так, что теперь его запястья дрогнули, пока он вжимал обе ладони в ее поясницу, пока он стискивал пальцами ее ягодицы, как мог бы лапать самую дешевую, самую лживую из своих шлюх.
Лукреция не врала, и он видел это, как если бы заглянул в зеркало.
Она никогда не умела получать удовольствие по-настоящему, пока говорила неправду.
Его же наслаждение было гневом, желанием укусить вместо вкрадчивого поцелуя, стиснуть ладони так, чтобы сестра охнула от неожиданной боли. Было и другое, больше, страшнее, желаннее — то, что по сравнению с ревностью было — как черная маковая настойка рядом с виноградным вином.
Но время для него еще не наступило.
— Как мило… Тем же тоном и теми же словами ты могла бы описать маленькое приключение с одной из своих камеристок, — шепнул он прямиком в ее приоткрытые губы, и тут же оттолкнул, чтобы подняться с кресла, улыбаясь, как ни в чем не бывало. — Но я благодарен тебе за правду, сестрица, и готов подарить награду.
Эта горькая дрянь и вправду помогала ему уснуть. Ее привозили из Константинополя венецианцы — и болтали, будто настоящего мужчину маковые слезы делают мужчиной втройне. Еще болтали, будто пристраститься к ним легче, чем к самой лучшей римской куртизанке.
Но мог ли страшиться подобных глупостей тот, кто носил имя Цезаря и совершал деяния Каина?
— Турки добавляют это в вино, — пояснил Чезаре, все с той же улыбкой глядя на сестру, и откупоривая небольшой серебряный флакон. — И даже смешивают с медом, чтобы не горчило. Так похоже на наши беседы, не правда ли?
***
Чезаре мог бы протянуть ей яд — и она бы выпила, не колеблясь.
Он мог сделать с ней что угодно — и Лукреция бы подчинилась любому его приказу. Даже если бы он снова сказал ей взойти обнаженной на супружеское ложе, чтобы вновь подтвердить ее брак под неусыпным взглядом нескольких пар заинтересованных, масляно блестящих глаз.
Она бы сделал это, она дала бы такое представление, что к иссохшим кочерыжкам почтенных старцев вновь бы прилила кровь.
Ведь она знала: Чезаре сделает для нее, за нее, ради нее что угодно.
Переступит клятву, презрит законы людские и божьи отринет сан, убьет родного брата.
Они ведь были — одно, всегда, с самого детства они принадлежали друг другу, и были друг другом.
Вино мутнело, но ненадолго, растворяя в себе несколько капель чудодейственного зелья.
Так же, как семейство Борджиа растворяло в себе любого их тех, кто отважился встать к ним слишком близко. Ее Альфонсо — мальчишку с вьющимися надо лбом кудрями, мужчину, обходящегося с ней с такой нежностью, с какой не умела обращаться ни одна камеристка, — тоже ожидала эта участь. Лукреция ждала этого, и боялась. Она знала: Тесею не победить Минотавра. Но в силах Ариадны было сделать так, чтобы он оставался в живых как можно дольше.
И она взяла протянутый ей бокал: ради них двоих, ради Альфонсо и ради Чезаре.
— За тебя, дорогой братец.
Говоря так, она улыбалась только одному.
***
Сделав первый глоток с его именем на устах, Лукреция снова уходила, ускользала, уворачивалась. Пытаться поймать ее душу за подол белого платья было все равно, что выхватить серебристую рыбу из речного потока голыми руками.
На ладонях оставался отголосок ее податливости, запах ее кожи — да и только.
Чезаре видел, что ее душа захлопывалась перед ним, как расписной алтарь, чтобы скрыть святость и красоту на грани порочности — внутри. Ощущение охоты, небывалое прежде, усиливалось теперь с каждым днем.
Потому он предложил эту игру, превращая коридоры Апостольского дворца в сумрачный лабиринт, а себя — в его хозяина. Из семи обреченных, отданных ему на растерзание, смысл заключался только в одной — в той, от кого зависел исход.
Он налил себе — куда больше, чем ей. Но был уверен в том, сколько ему нужно, чтобы начать чуять ее запах даже на расстоянии.
Слышать ритм ее шагов — среди других.
Он налил еще — себе и ей. Продолжая смотреть, как розовеют щеки сестры, как ее ответный взгляд подергивается горячечным блеском.
— Ты знаешь, что я сделаю, когда игра окончится?
Твоя полуправда — в обмен на мою. Даже если ты не желаешь ее знать.
***
От вопросов, деловитых, дерзких и бесстыдных в сути своей, от подмешанного в зелье и вино присутствия Чезаре, кровь побежала по жилам, наполняясь огнем.
И Лукреция отвечала со всей прилежностью, будто послушная ученица или скромная прихожанка, заглянувшая в исповедальню.
В вопросах Чезаре, как и в ее ответах — тоже была игра. И возможно, куда более интересная и интригующая, чем гонка по лабиринту комнат за покоями Папы.
То было преследование душ — их соприкосновение и проникновение друг в друга.
Они давно играли с Чезаре в эту игру. Возможно, с того самого мига, как осознали друг друга.
В этом соприкосновении была та же неизбежность, что и в исходе затеянной в этот вечер игры.
Отпив еще смешанного с вином снадобья, от которого сердце билось быстрее, а губы, глаза и лоно увлажнялись, будто Чезаре не просто смотрел на нее, но ласкал, Лукреция ответила.
— Знаю.
Смысл этой игры, гонки, гона — настичь того, кто хочет ускользнуть.
Не дать уйти, не отпускать до тех пор, пока жертва и охотник не насытятся друг другом.

***
Вино, смешанное с зельем, отдавало ядом. Делало мысли тягучими, взгляды — тяжелыми, придавало движениям замедленность, будто пространство между стенами вдруг наполнилось темной водой.
Кто-то говорил, что так можно убить беспокойство страстей, кто-то — что душу.
Ни то, ни другое не было правдой.
Ложась в постель с бокалом красного — до черноты, — макового вина, Чезаре раз за разом испытывал лишь два желания: овладеть женщиной и городом, не желающим открывать ворота. Эти желания, заполняя собой все, ложась на грудь тяжелыми камнями, замедляли дыхание, и ему казалось — вот-вот он увидит вечность.
Найдет ключ к каждому замку, или силу сломать их голыми руками.
Два стремления — овладеть и убить, — делали его тем самым зверем.
И он все равно произнес то, что собирался:
— Как бы все ни закончилось, что бы ты ни выбрала, я найду тебя, и заберу себе. Я возьму тебя столько раз до утра, сколько ни один мужчина не сможет. Я буду трахать тебя так, как еще никто не трахал — даже я сам. Пока ты сама не попросишь меня остановиться. Запомни: что бы ты ни выбрала, чем бы все ни закончилось, куда бы тебе ни захотелось повернуть, все будет оканчиваться так. Пока я жив. Пока мы оба живы.
Он налил еще — и приблизился вплотную. Снова.
Его слова могли быть хвастовством, а прозвучали, будто угроза убить.

Глава 1

Обнаружив, что она — первая из пришедших, Санча испытала укол разочарования. Теперь каждый, кто пришел бы ей вслед, мог сделать вывод, что именно ей нужнее всего быть здесь, среди накрытых столов и лож, забросанных подушками.
Поморщившись, она прошла по расписным плиткам пола, холодившим босые стопы, и сама налила себе из расписного же кувшина.
Цедя вино сквозь зубы, осмотрелась.
Это не могло быть дурацкой шуткой, затеянной лишь с целью посмеяться над ней. Чезаре сам позвал ее, перехватив в каком-то из бесконечных ватиканских коридоров. Так и сказал, прижавшись губами к уху: хочешь увидеть, как можно использовать эти лабиринты? Конечно же, она ответила, что хочет. Была у нее слабость: она всегда отвечала «да» мужчинам вроде Чезаре. Тем, кто умел управляться и с копьем, и с членом.
На вопрос, кто еще приглашен, Чезаре не ответил.
Опустошив бокал, Санча наполнила его снова. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как глоток проходит сквозь горло.
Признаться, она подозревала, что никого, кроме них двоих, на обещанном увеселении не будет. Что же, это бы ее устроило — и увеселило сполна.
Это стало бы наилучшим объяснением.
Услышав приближение шагов лишь краем уха, Санча отставила вино и рухнула на ложе, стоящее на резных львиных лапах. Чтобы не выглядеть нетерпеливой дурой, следовало изобразить скуку и томление.
— Кто это? — спросила нежно, не обернувшись к двери, зато позволив длинному белому хитону слегка сползти с плеча. — Я уж было решила поспать немного…
***
— Не думай, будто мне не хочется наслаждаться тобой другими способами. Я не люблю простых вещей и легких побед — в этом все дело.
Чезаре говорил, как будто выпитое вино вскрыло его острием правды. Говорил, улыбаясь сам себе — и Лукреции. Не глядя на нее, слушая ее дыхание, шорох ее одежды. Ее молчание.
Он говорил, а потом тоже умолк.
Не потому, что слова его иссякли — нет, он воскресил под полуприкрытыми веками столько воспоминаний, что мог бы рассказывать о них десять дней и десять ночей без страха подхватить чумную заразу.
Ему начало казаться, что разговор утяжеляет его кости бездействием. Что время истекает сквозь пальцы, даже если стиснуть кулаки.
Потому, когда он, развернувшись к сестре, поцеловал ее, его зубы стукнулись о ее, а во рту загорчило от выпитого ею зелья — и краски.
Обхватить ее за бедра и толкнуть к стене было больно для губ. Попытаться вспомнить о том, ради чего и кого началась эта ночь — для разума.
***
Нужно было запретить все это с самого начала. Как только он увидел, к чему идет.
Воспользоваться правом мужчины, супруга, в конце концов.
Но Лукреция смотрела так просительно, улыбалась так лучезарно. Альфонсо не мог устоять перед этой ее улыбкой, нежной, немного лукавой. Так Лукреция улыбалась только ему, ему одному. Это же что-то да значило?
И он не устоял. Он — позволил, и, более того, он — отпустил ее.
И вот, время, когда они должны были рука об руку, как подобает супружеской чете, явиться в назначенное место, прошло, а вслед за ним еще четверть часа, отмеренных песком в склянке, а Лукреция не приходила.
Альфонсо захлопнул оставленную ею книгу: сонеты Петрарки, с изящными рисунками, переплетенные в бархат и золоченую кожу.
Лукреция не расставалась с ней и, бывало — необыкновенное дело! — читала на ночь вместо молитвенника ему вслух. В этом, казалось, тоже было проявление любви и единения меж супругами, о котором только доводилось читать.
Но теперь Альфонсо ревниво уставился на роскошную книгу. Лукреция как-то обмолвилась, что это подарок. Но чей? Что он значил для Лукреции?
Может быть, и ничего, но Альфонсо теперь грызли сомнения. А вот в другом сомнений не оставалось: Лукреция вновь была у него. У своего брата. У человека, чье имя Альфонсо теперь, здесь, в Риме, не мог произнести без дрожи и стягивающей скулы злости, — у Чезаре Борджиа.
И разве можно было что-то предпринять? Что-то изменить?
Впрочем, нерешительность — худший из мужских пороков. Если понадобится, он найдет в себе силы вырвать Лукрецию из лап мерзавца. Чего бы это ни стоило. Сегодня. Сейчас.
Он — победит Минотавра, а иначе и быть не может.
Ведь ныне он — Тесей.
Но на пороге Альфонсо замер, сбитый с толку голосом, принадлежащим вовсе не Лукреции.
— Санча?
***
Лукреция ахнула, поддаваясь, подаваясь к Чезаре — всем своим существом.
Это и был ответ на все незаданные вопросы, разрешение всех ее сомнений.
Так было, и так — будет, что бы и кто бы ни встал между ними. Не было никакой Карлотты, никакого Альфонсо, были лишь они, больше, чем брат и сестра, больше, чем любовники или влюбленные.
В один мог, одним вихрем Лукреция была вознесена над Чезаре, обвила его шею руками, оплела его бедра, вжимаясь в него, опираясь лопатками на стену. Готовая — принять то, что он ей даст.
Готовая ко всему.
Позабыв обо всем на свете.
***
— Альфонсо?
Обернувшись, Санча заерзала на подушках, будто ее ужалил овод. На пороге стоял не тот, кого она ждала, а всего лишь братец Альфонсо, обряженный, как и она сама, в потешные греческие одеяния, да еще и с мечом.
А лицо у него было такое, словно он увидел призрака.
— Надо же, ты тоже поторопился, — торопилась она, учуяв, откуда потянуло сквозняком скрытых разговоров и волнующих тайн, которые, если разобраться, не были таким уж тайнами. — Да так, что позабыл взять с собой свою жену… Надеюсь, ты один потому, что так задумано: у бедняжки Лукреции слабое здоровье, и нам всем известно, как тяжело ей даются празднества.
От любопытства впору было забыть обиду на Чезаре — за то, что он все же позвал не ее одну. Было понятно, где он сейчас. И еще яснее было — с кем.
Санча почувствовала, что у нее поджались пальцы на ногах.
Теперь имя ее золовки казалось ей еще более смешным. Там, где тезка зарезалась бы уже раз десять, эта Лукреция предпочитала ночное общество брата обществу собственного новоиспеченного супруга.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.