Библиотека java книг - на главную
Авторов: 51849
Книг: 127385
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Сто девяносто девять ступеней. Квинтет «Кураж»»

    
размер шрифта:AAA

Мишель Фейбер
Сто девяносто девять ступеней. Квинтет «Кураж»

СТО ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ СТУПЕНЕЙ

За словом слово, за строкой строка
Мертвец мне тянет руку сквозь века…
Теннисон «In Memoriam»
Эта книга появилась и существует благодаря художнику Киту Уилсону, который летом 2000 года жил и работал в аббатстве Уитби — и пригласил меня в гости, чтобы я написал рассказ, вдохновившись археологическими раскопками, что проводило тогда «Английское наследство». Огромное ему спасибо за приглашение — и за экскурсии по Уитби, которые он устроил нам с Ивой.
Также большое спасибо всем людям, которые уделили мне время и помогли разобраться с историческими деталями. Так что, если я что-то напутал или где-то ошибся, это целиком и полностью моя вина — мой грех, тяжкий грех, — и ни в коем случае не вина «Английского наследства», Кэт Бакстон (археолога), Стивена и Пэм Алленов (консерваторов документов), Карлы Грэхем, Колина Менлава или «Литературного и философского общества Уитби». Отец Роланд Коннели и историк Эндрю Уайт тоже очень мне помогли в работе над этой книгой. Ива Йурен, как всегда, помогла мудрым советом и подала несколько очень удачных идей.
При написании этой истории не пострадало ни одного животного.
Мишель Фейбер
Февраль 2001
Он гладил ее по щеке. Его рука была нежной, но очень большой — так что делалось страшно. Ладонь — почти как ее голова. Или так только казалось. Она знала, что, если она отважится разлепить губы и закричать, эта устрашающая рука перестанет ласкать и гладить ее лицо и крепко зажмет ей рот.
— Не сопротивляйся, пусть все случится, — шептал ей в ухо разгоряченный голос. — Все равно это случится. Рано или поздно. Сопротивляться бессмысленно.
Она уже слышала это раньше: те же слова, слово в слово. Она должна была знать, что у него приготовлено для нее, но почему-то все стерлось из памяти — с того последнего раза, когда он держал ее в своих объятиях. Она закрыла глаза. Ей так хотелось ему поверить, так хотелось доверчиво положить голову, как на подушку, на сгиб его локтя, но в самый последний момент она заметила краем глаза нож у него в руке. В другой руке. Ее крик захлебнулся кровью, когда острое лезвие полоснуло ее по горлу и вошло глубоко-глубоко, до самых позвонков, и ее перепуганная душа погрузилась в кромешную тьму.
Шейн поднялась резким рывком и села на постели, сжимая голову обеими руками. Ей казалось, что если сейчас отпустить руки, голова оторвется и скатится с шеи — кошмарная тыква на Хэллоуин, шар окровавленной плоти. Эхо пронзительных воплей металось по комнате. Кружилось вихрем. Она была абсолютно одна, как всегда, в серой предрассветной мгле йоркширского лета — сидит у себя в постели и сжимает обеими руками мокрую от пота, но все-таки целую и невредимую голову, у себя в номере, на самом верхнем этаже, в отеле «Белый конь и грифон». Снаружи, за чердачным окошком, кричали чайки. Воинственный хор чаек Уитби. Остальным постояльцам отеля (судя по их страдальческим замечаниям в столовой за завтраком) эти пронзительные птичьи крики напоминали вой автомобильной сигнализации, или циркулярной пилы, или электродрели, сверлящей твердую древесину. Но для Шейн они были как отголоски ее собственных предсмертных воплей, когда ей отрезали голову.
Да, действительно: после того несчастного случая в Боснии Шейн начали сниться кошмары. На протяжении нескольких лет ей постоянно снился один и тот же ужасный сон, ее «стандартный» кошмар — как будто она бежит по какому-то темному закоулку, спасаясь от злобной машины, которая хочет ее задавить. Но в том сне она хотя бы всегда просыпалась раньше, чем упасть под колеса, юркнув в мир безопасной яви, хотя потом еще долго металась в постели под сбитыми одеялами и простынями. Но когда Шейн приехала в Уитби, ее кошмары, и прежде-то не отличавшиеся тонким вкусом, стали уже совершенно безумными, и теперь Шейн считала за большую удачу, если ей удавалось проснуться живой.
На стене в фойе «Белого коня и грифона» гордо висел диплом, удостоверяющий, что однажды этот отель выиграл приз «Золотая подушка» от «The Sunday Times», но, очевидно, подушка в номере Шейн обладала стойким иммунитетом к седавтивно-историческому обаянию древней гостиницы. Номер Шейн, маленький, но уютный, располагался на чердаке, под скошенной крышей, и назывался «комната Мэри-Энн Хепворт». Окно выходило на море, так что воздух всегда был свежим, но Шейн все равно умудрялась страдать бессонницей, а когда наконец засыпала, проворочавшись два-три-четыре часа без сна, ей снился кошмар про мужчину с большими руками. Почти каждую ночь она просыпалась в холодном поту, все еще ощущая на горле холод убийственной стали — ножа, которым ей отрезали голову.
Этот сон, когда Шейн сперва соблазняли, а потом убивали — неизменно ножом по горлу, — стал уже как навязчивый бред, так что Шейн даже спросила у хозяина отеля, не знает ли он, случайно… как умерла Мэри-Энн Хепворт. Ей и так было ужасно неловко задавать этот вопрос — в конце концов она же ученый, дипломированный историк и реставратор, и ей не пристало впадать в идиотские суеверия, — а когда хозяин сказал, что ее номер назван в честь корабля, она чуть со стыда не сгорела.
В холодном предрассветном свете, тяжело проглотив слюну — ей по-прежнему не верилось, что ее горло не располосовано от уха до уха, — Шейн взглянула на часы. Без десяти шесть. До начала работ на раскопках еще два с лишним часа. Ей надо как-то убить еще два с лишним часа, прежде чем можно будет подняться к аббатству, преодолев сто девяносто девять ступеней в скале.
Наверное, стоило бы принять ванну. Как говорится, и время провести, а заодно и помыться — тем более что ей бы и вправду не помешало отмокнуть в горячей воде, чтобы смыть с рук пятна въевшейся грязи, неизменные аллювиальные отложения на коже всякого археолога, участвующего в раскопках. Но Шейн себя чувствовала неважно: она снова не выспалась, и во всем теле была какая-то болезненная слабость, и левое бедро опять разболелось — эти ноющие боли, пробирающие до кости, в последнее время что-то участились, причем с каждым разом болело все сильнее и сильнее, — и у нее не было настроения затевать возню с ванной. Да, хорошо, что она не монахиня в средневековом монастыре — монахиня из нее получилась бы паршивая, это точно! Она такая ленивая… и ей вовсе не улыбается подчинять свое тело суровой монашеской дисциплине… и так не хочется вылезать из теплой постели… И она так боится смерти.
Боль в бедре и какое-то странное уплотнение в том месте, где болит — это нехорошо. Очень нехорошо! Ей давно уже надо пойти к врачу. Но Шейн себя знала: она никуда не пойдет. Она будет мужественно терпеть боль, стараться не обращать на нее внимания — она будет пытаться отвлечься от боли, с головой погружаясь в работу, а потом в один распрекрасный день все закончится. Будем надеяться, что внезапно.
Ей уже тридцать четыре. Святой Хильде, когда она умерла, было ровно в два раза больше. То есть, если считать по Хильде, Шейн уже миновал рубеж половины жизни. Тогда, в седьмом веке, медики еще не знали таких болезней — вернее, они не умели их диагностировать, — но Шейн почему-то не сомневалась, что святая Хильда, знаменитая основательница аббатства в Уитби, умерла от рака. Шейн вспомнились слова Беды Достопочтенного: «Наш Творец и Спаситель возрадовался на святую ее душу и послал ей испытание долгой болезнью, дабы сила ее укрепилась в слабости».
Дабы сила ее укрепилась в слабости! Был ли в словах Беды Достопочтенного горький сарказм? Нет, почти наверняка — нет. Покорность, смирение, самоуничижение, безмятежный стоицизм средневекового монашеского ума — как это страшно и как поразительно. Если бы только она могла это прочувствовать: думать так же, ощущать мир точно так же — хотя бы пару минут! Все ее страхи, печали и сожаления — все бы смыла вода чистой веры. Она бы стала душой, отделенной от своего ненадежного и вероломного тела — сияющим перышком, подхваченным дыханием Бога.
Ладно, это все хорошо, пробурчала она про себя, но ванну я так и не приняла.
Шейн откинула одеяло. В окне виднелся кусочек неба, и черепичные крыши соседних домов, и три чайки, что перелетали с крыши на крышу — и их пронзительные крики были похожи на смех над ее нелепым бескрылым телом в «гусиной коже». Она быстро оделась. Что еще хорошо, когда ты работаешь на раскопках — никто не требует, чтобы ты выглядела привлекательно и эффектно. Никто не смотрит на то, как и во что ты одета, и можно несколько дней подряд ходить в одной и той же одежде. Осенью, когда в университете снова начнутся занятия, ей, конечно, придется следить за собой: когда у тебя целая аудитория студентов, половина из которых — молодые люди, волей-неволей приходится выглядеть хорошо и одеваться более или менее элегантно. Потому что очень не хочется ловить на себе взгляды молоденьких мальчиков, которые как бы говорят: «И где, интересно, ее откопали
Прежде чем спуститься в столовую к завтраку, Шейн отпила минералки из крохотной бутылочки из бесплатного мини-бара и посмотрела в окно, на черепичные крыши домов в восточном районе Уитби. Восходящее солнце подсветило их желтым с оранжевым. Вода в реке Эск отливала индиго — хотя ее было почти и не видно за лесом мачт и парусов. Внезапный приступ боли в животе заставил Шейн поморщиться. Это что, обычное несварение желудка — или оно как-то связано с уплотнением на бедре? Нет, лучше об этом не думать. Уходи, Беда Достопочтенный! «На седьмой год болезни, — писал он про святую Хильду, — боли переместились в самую глубь ее внутренностей». И очень скоро ее не стало.
Шейн спустилась в столовую. Она рассудила так: если чего-нибудь съесть, может быть, боли в «самой глуби ее внутренностей» пройдут сами собой. Будем надеяться. Но было еще слишком рано, в столовой не было ни души, даже свет еще не горел. Пачки с хлопьями были накрыты чистыми кухонными полотенцами, а кувшин для молока стоял пустой. Шейн подумала съесть банан, но он был последним в миске для фруктов, и ей показалось — как бы нелепо это ни звучало, — что это будет неправильно, может быть, даже грешно: брать последний. Вместо банана она съела несколько виноградин и прошлась по столовой, рассеянно трогая уголки одинаково сервированных столов, от вида которых ей почему-то стало совсем уже грустно. Она уселась за стол и подумала о бенедиктинских монахинях и монахах в монастырских трапезных — уставом ордена им запрещалось разговаривать за едой. Можно было только читать отрывки из Святого Писания. Шейн вообразила себя такой вот монахиней-бенедиктинкой и взмахнула рукой, безмолвно требуя хлеба, рыбы и вина.
— Вы чего?
Шейн испуганно дернулась и едва не сбила со стола чашку.
— Да нет, ничего. Все в порядке, — уверила она гостиничную судомойку, дородную девицу просто невообразимых размеров, которая замерла в дверях, озадаченно глядя на Шейн. — Все в порядке, — повторила Шейн и вздохнула. — Просто немного схожу с ума.
— И неудивительно, — рассудительно отозвалась судомойка. — Я бы тоже, наверное, чокнулась с этими мертвецами.
— С мертвецами?
— Ну, со скелетами, которых вы там откопали. — Девушка сморщила нос. — Шестьдесят мертвецов, я читала в «Вечернем Уитби».
— Мы нашли шестьдесят могил. Но мы не разрывали…
— Вы их прямо вот так вот руками таскаете? Жуть какая. Я бы, наверное, померла со страху. Но вы хоть перчатки-то носите, я надеюсь?
Шейн улыбнулась и покачала головой. Судомойка таращилась на нее с этаким благоговейным ужасом, так что Шейн даже стало неловко. И одновременно приятно: Шейн — великий храбрец, и сам черт ей не брат. Вообще-то, ради правды, ей надо бы вывести девушку из заблуждения: ее представления об отчаянных храбрецах-археологах, которые роются в земле, по локоть в гниющих человеческих останках, совершенно неправильные — на самом деле, работа археолога похожа на работу садовника, только еще скучнее, в смысле насыщенности событиями. Но вместо этого Шейн подняла обе руки и выразительно пошевелила пальцами, как бы говоря: Простым смертным неведомо, к чему прикасались вот эти вот руки.
— Храбрые вы люди. Вот я бы ни в жизнь не решилась, — сказала девушка и сняла полотенце с кувшина для молока.

Чтобы как-то убить время, Шейн перешла через мост, с восточного берега, то есть из старого, менее испорченного новомодными веяниями исторического района, на западный — где все было современным и модерновым, — и пошла к морю по Пиэ-роуд, «Дороге к пирсу». Позолоченные солнечным светом, фасады залов игровых автоматов и гадальных салонов смотрелись почти благородно и как-то даже величественно. Шейн зашла в «Морской парад» — городской выставочный зал, где до 1813 года располагалась редакция «Коммерческого вестника Уитби», — чтобы посмотреть, не намечается ли чего интересного. «Знаменитая экспозиция «Дракула с нами», было написано на афише, а ниже шел список наиболее значимых экспонатов и дополнительных развлечений, включая вампирский плащ Кристофера Ли и живых сладострастных вампирш.
Рыбный причал, пустынный в такой ранний час, все равно кишел чайками. Они бесцельно расхаживали по причалу в лучах восходящего солнца — в точности как городская молодежь, только после заката, — или просто дремали на штабелях деревянных ящиков или на крышах пришвартованных лодок.
Шейн дошла до маяка и покинула твердую землю, ступив на деревянный настил длинного пирса, выдающегося далеко в море. Стараясь не угодить каблуком в щель между досками, она смотрела на беспокойные волны, что пенились там, у нее под ногами, — смотрела, замирая от головокружительного восторга. Шейн уже и не знала, сможет ли она теперь плавать в море; в последний раз она плавала в море… в общем, давно это было.
Она встала на самом краю западного пирса и поднесла ладонь козырьком ко лбу, глядя на пирс восточный. Эти два пирса были как две руки, протянутые в море — руки, готовые загрести рыбацкие лодки из бурных вод своенравного Северного моря в безопасную гавань Уитби. То есть Шейн стояла сейчас на самом кончике гигантского пальца.
Она взглянула на часы и поняла, что пора возвращаться на твердую землю. До места раскопок было не то чтобы совсем далеко, но и не то чтобы очень близко.

Поднявшись где-то до сотой ступени — а всего их было сто девяносто девять, — на каменной лестнице, вырубленной прямо в скале на Восточном Утесе, Шейн остановилась перевести дух. Она вообще-то любила ходить пешком — но сегодня она явно перестаралась с пешими прогулками, хотя день еще только-только начинался. У нее как-то вылетело из головы, что ей предстоит целый день рыться в земле, а не сидеть за столом у себя в кабинете.
Шейн провела носком туфли по сбитому краю ступеньки, как бы обозначая границу эрозии, вызванной человеческими ногами, что прошли здесь за столько веков. На этой ступеньке — она была значительно шире всех остальных — жители древнего Уитби ставили наземь гробы с телами усопших родных и близких, которые они несли на кладбище при аббатстве, и останавливались передохнуть, одетые в траур, с лицами, красными от напряжения, и с заплаканными глазами, прежде чем возобновить свой скорбный подъем. Но так было раньше. Теперь же скорбящих сменили туристы и археологи, и эти ступени давно уже не принимали мертвых на их последнем пути к месту последнего успокоения — за исключением единичного случая с тучным американским туристом, который свалился с сердечным приступом, так и не добравшись до священного места, которое так живописно смотрится на фотоснимках.
Шейн глянула вниз, на Церковную улицу, и увидела там молодого мужчину в шортах и майке с длинными рукавами, который бежал — не ленивой трусцой, а вполне по-спортивному — прямо к подножию каменной лестницы. А рядом с ним бежал пес: не пес, а красавец, черный, размером где-то со спаниеля, но с густой жесткой шерстью по типу волчьей. Мужчина и сам был совсем не дурен собой — широкоплечий и мускулистый, — и кроссовки у него на ногах были явно не из дешевых. Ранним утром на улице было еще прохладно, но молодой человек чувствовал себя вполне комфортно. Он не трясся от холода и не потел на бегу. Его лицо было спокойным и безмятежным, а темные волосы оставались совершенно сухими, хотя бежал он достаточно быстро. Пес то и дело поглядывал на хозяина, и когда он задирал голову на бегу, у него на груди становился виден густой подшерсток цвета ванильной карамели.
Хочу, хочу, хочу, подумала Шейн и тут же ужасно смутилась. Тетке тридцать четыре года, а мысли — как у ребенка! Святой Хильде было бы за нее стыдно. И кого, интересно, она так безудержно хочет: мужика или собаку? Она сама затруднялась ответить на этот вопрос.
Она взглянула на часы. У нее еще было немного времени до того, как ее коллеги начнут подтягиваться на работу. Они все любили поспать и спали, видимо, очень крепко — несмотря на рассветные песни чаек.
— Доброе утро!
Шейн обернулась. Привлекательный молодой человек уже бежал вверх по ступенькам, так же легко, как по ровной дорожке. Пес немного его обогнал, потому что бежал, перепрыгивая через две ступеньки. Шейн даже слегка испугалась, когда увидела это клыкастое создание, что неслось прямо на нее, — но пес резко остановился за пару ступенек до Шейн и уселся, глядя на нее с вежливым интересом. Он вывалил розовый язычок и склонил голову набок — в точности, как собачки на поздравительных открытках.
— Он вас не укусит! — сказал молодой человек, остановившись на той же ступеньке, что и его пес.
— Я уже поняла, — ответила Шейн и неуверенно протянула руку, чтобы погладить собаку.
— Он, вообще, любит женщин, — сказал молодой человек.
— Ну вот, так всегда. А я-то решила, что я ему нравлюсь сама по себе.
Молодой человек так и остался стоять на ступеньку ниже. Видимо, чтобы не подавлять Шейн своим ростом: шесть футов три дюйма[1] как минимум. Он слегка запыхался, так что при каждом вдохе его грудные мышцы поднимались под свободной футболкой, обозначая на ткани два бледных пятна от пота, которые исчезали на выдохе.
— А вы в хорошей физической форме, — заметила Шейн таким же нейтральным, небрежным тоном, как если б она сказала: «А вы, я смотрю, рано выходите на пробежку».
Молодой человек пожал плечами:
— Ну, тело надо использовать и развивать, иначе рискуешь себя запустить.
Пес тем временем впал в тихий экстаз и принялся тыкаться лбом в ладонь Шейн, недвусмысленно намекая, чтобы она продолжала гладить его по голове — и обязательно почесала за ушком, сначала за правым, потом за левым, а потом снова за правым, в самом низу, в том месте, которое Шейн пропустила, когда чесала там в первый раз.
— А что это за порода?
— Финский лапхаунд. — Молодой человек присел на корточки, как будто хотел, чтобы его тоже погладили.
— Такой красивый.
— Ага. Только его расчесать — легче сразу убиться. И вообще, это не пес, а тайфун на ножках.
Шейн осторожно опустилась на колени, чтобы молодой человек не заметил, что у нее что-то не так с левой ногой.
— Да нет, очень даже спокойный пес. — Шейн принялась гладить пса по спине, от головы до хвоста.
— Это он с вами спокойный, — улыбнулся молодой человек. — А со мной — совершенно другая история. Если он будет и дальше точно так же меня гонять, мне прямая дорога в олимпийские чемпионы по бегу.
Шейн продолжала гладить собаку, немного смущаясь собственного восторга перед этим созданием, похожим на плюшевую игрушку.
— Но вы же знали, на что идете, когда его заводили, — сказала она.
— На самом деле не знал. Это вообще-то собака моего отца. Мой отец умер. Три недели назад.
Шейн замерла.
— Ой, я не знала. Простите.
— Да ладно, не извиняйтесь. Мы с ним были не слишком близки. — Пес вытянул шею, тычась носом в пространство и явно требуя продолжения — ему не понравилось, что его прекратили гладить. Молодой человек развернул его мордой к себе и взъерошил шерсть у него за ушами. — Наш папа был человек тяжелый. Вредный, сварливый старик, да, лохматый?
Шейн уставилась на его руки. Необычно большие руки. Холодок пробежал у нее по спине, словно струйка холодной воды. Она попыталась переключиться на что-то другое. Например, на его акцент.
— А вы сами из Лондона?
— Да. — Молодой человек нахмурился и принялся гладить пса с таким рвением, как будто хотел доказать, что он может гладить собаку не хуже, чем гладила Шейн. — Приехал похоронить старика. И решить, что делать с домом. Я пока сам не знаю, что буду делать. Он в Логерхед-Ярде, дом. Так что, если его продать, можно выручить кучу денег. Хотя, может быть, я и не буду его продавать. Может, я сам туда перееду. В плане жилого пространства и интерьера он значительно лучше моей скромной квартиры в Килбурне. — Он бросил небрежный взгляд через плечо на городок внизу, как бы желая добавить: Разве что очень не хочется ехать в такую глушь.
— А до того, как уехать в Лондон, вы жили здесь, в Уитби?
— Когда-то жил, только очень и очень давно. — Тон у него был раздраженным и одновременно усталым, с таким легким надрывом, как у плохого актера в плохой мелодраме. — Помню, как мне не терпелось отсюда сбежать.
Шейн показалось, что первая и вторая части его заявления как-то не очень между собой согласуются, хотя она никак не могла сообразить, в чем именно несоответствие.
— А мне здесь нравится, — сказала она и сама удивилась тому, что сказала — если принять во внимание бессонницу и ночные кошмары, у нее были весьма уважительные причины не любить это место. Но ей здесь действительно нравилось.
— Но сами вы не отсюда, правильно?
— Нет. Я археолог, работаю на раскопках.
— Ух ты! Откопали, я слышал, шестьдесят скелетов?
— Помимо прочего, да. — Шейн отвернулась, давая понять, что ей очень не нравятся такие вот проявления сенсуалистических инстинктов, но даже если он это заметил, то ему это было до лампочки.
— Ого, — сказал он. — Это что-то такое готическое.
— Насколько мы можем судить, это англы. Не готы.
Ее попытка поставить его на место оказалась не очень удачной. Фраза как будто повисла в воздухе, и, повторив ее про себя пару раз, Шейн и сама поняла, что ее замечание получилось каким-то уж слишком заносчивым. Даже высокомерным. Чтобы как-то сгладить неловкость, Шейн принялась гладить пса по спине — там, куда не дотягивался молодой человек.
— А как его зовут?
Молодой человек на мгновение заколебался.
— Адриан.
Шейн тихо фыркнула.
— Какое… кошмарное имя. Для собаки вообще, и уж тем более для такой собаки.
— Это точно! — просиял молодой человек. — Но мой отец был помешан на истории Древнего Рима.
— А как вас зовут?
Он снова заколебался.
— Называйте меня просто Мак.
— Мак — сокращенное от чего?
— Магнус. — Молодой человек прищурился, и его бледно-голубые глаза потемнели. — В переводе с латинского «большой, огромный, великий». Вот где кошмар так кошмар.
— Почему же кошмар?
— Ну, как будто я прямо какой-то урод — с непропорционально большой головой, или что-нибудь в этом роде.
— Ладно, я промолчу. Хотя, на мой взгляд, это красивое, старинное имя.
— Ну, это у вас такой взгляд.
Его фамильярность немного встревожила Шейн. Да, нелегкая это работа — беседовать с незнакомцами противоположного пола! Так что неудивительно, что теперь она и не пытается с кем-то знакомиться… то есть вот так вот на улице…
— Что вы хотите сказать?
— Ну, вы археолог, и все такое.
— Я еще не совсем археолог. Я пока только учусь.
— Да? Никогда бы не подумал, что… — Он умолк на полуслове, вовремя сообразив, что не стоит произносить «в вашем возрасте» или что-нибудь в этом роде, но невысказанный подтекст все равно задел Шейн — пронзил, образно выражаясь, до самой глуби ее внутренностей. Да, черт возьми, она уже не такая заманчиво юная девочка-персик. Все, через что ей пришлось пройти в Боснии — и потом, — все это написано у нее на лице. Причем не только написано, но и подчеркнуто жирной чертой. «Наш Творец и Спаситель возрадовался…» Да, Он с большим удовольствием провел ее душу и тело по всем кругам Ада. Дабы сила ее укрепилась в слабости, надо думать. Дабы малознакомые молодые люди считали ее слишком старой для того, чтобы учиться в университете.
— Никогда бы не подумал, что на археолога надо учиться специально.
— Да вот выходит, что надо. На самом деле у меня уже есть одно высшее образование. Я консерватор документов, специалист по реставрации и сохранению древних бумаг и пергаментов. Просто мне захотелось научиться чему-то еще и поработать на свежем воздухе. Кстати, у нас на раскопках работают очень интересные люди. Есть археологи с многолетним стажем, а есть просто детишки, которым хочется подработать.
— И есть еще вы.
— Да, есть еще я.
Он смотрел на нее в упор; на самом деле они оба смотрели на нее в упор — и он, и его пес, — причем взгляд у обоих был искренний и внимательный, как будто они оба ждали, что сейчас она им приоткроет еще какую-то часть себя. Как будто им это было действительно интересно.
— Меня зовут Шейн, — сказала она наконец.
— Красивое имя. А что оно значит?
— Прошу прощения?
— Шейн. На валлийском это значит…
Шейн на секунду задумалась, пытаясь сообразить, значит ли что-нибудь ее имя.
— Да нет, оно вроде бы ничего не значит. Просто Джейн. Самая обыкновенная Джейн.
— Но вы-то не самая обыкновенная, — поспешил вставить он, чтобы загладить свой давешний промах.
Шейн отвернулась, чтобы не выдать своего смущения, и поднялась на ноги.
— Ну, мне пора на работу.
Она попыталась собраться с духом перед оставшейся сотней ступенек.
— А можно мне с вами подняться до церкви? Там с другой стороны есть спуск вниз, так что мы с Адрианом как раз пробежимся до города…
— Конечно, можно.
Он не должен увидеть, как я хромаю, решила про себя Шейн. Я сделаю все, чтобы он не обращал внимания на мои ноги.
Они пошли вверх по лестнице. Адриан убежал далеко вперед, но тут же вернулся и стал носиться вокруг них кругами.
— Значит, вы похоронили отца… и много у вас еще дел в Уитби?
— На самом деле все дела в Уитби я уже сделал. Но мне нужно писать диплом — на будущий год я заканчиваю медицинский. Так что я пока поселился в отцовском доме… вроде как добровольная ссылка, одиночное заключение. Ну, чтобы спокойно работать. В Лондоне столько всего отвлекает. Даже больше, чем этот товарищ… — Он кивнул в сторону Адриана.
— То есть, выходит, вы следуете давней традиции Уитби, — сказала Шейн. — Представьте себе, как монахини и монахи сидели в своих одиноких кельях и целыми днями читали, писали.
Он рассмеялся.
— Могу поспорить, они там не только читали-писали.
Что это было: фривольная шутка «приватного свойства», только для них двоих — тем более если принять во внимание, как лукаво он ей подмигнул, — или обычный цинизм, с которым большинство современных людей относятся к монашеской жизни? Да, скорее всего цинизм — потому что, когда они поднялись до того места, откуда уже были видны башни аббатства Уитби, он воскликнул:
— О да! Весьма живописные развалины, и очень прибыльные к тому же! — Он выбросил правую руку вперед в этаком претенциозном, нарочито театральном жесте. — Увидеть аббатство Уитби и умереть!
Шейн это взбесило, но где-то и понравилось. Она терпеть не могла робких, застенчивых мужиков, которые тем не менее лезут из кожи вон, чтобы произвести благоприятное впечатление и вовсю перед тобой заискивают.
— Если бы у аббатства была какая-то прибыль, — сухо проговорила она, — оно бы сейчас не лежало в руинах.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.