Библиотека java книг - на главную
Авторов: 50434
Книг: 124961
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Девочка, которая пила лунный свет»

    
размер шрифта:AAA

Келли Барнхилл
Девочка, которая пила лунный свет

Теду, с любовью

Глава 1, в которой звучит сказка

Да.
В лесу живет ведьма. Она там с незапамятных времен живет.
Перестань вертеться! Звезды всемогущие, что за ребенок! И вертится, и вертится!
Нет, детка, сама я ведьму никогда не видела. И никто не видел. Никто и никогда. Уж мы постарались, чтоб она к нам не являлась.
Страшно подумать, чего нам это стоит.
Ну что ты спрашиваешь? Сама ведь все знаешь. Не хочу говорить.
Ох, милая, не знаю. Никто не знает, зачем ей дети. И почему она всегда хочет самого младшего из всех. Кто ж ее спросит-то? Ее и не видел никто. Уж мы об этом позаботились.
Как это — «а если ведьмы вовсе нет»? Ну что ты такое говоришь! Ты посмотри, какой вокруг лес! Сколько в нем всего опасного! Ядовитый туман, и ямы под землей, и кипящие источники, и погибель на каждом шагу. Думаешь, это само так вышло? Как бы не так! Это все ведьма устроила, и, если мы не сделаем то, что она велит, знаешь, что с нами будет?
Что, в самом деле хочешь знать?
Нет. Не скажу.
Ну тише, тише, милая, не плачь. Не бойся, за тобой старейшины не придут. Ты ведь уже большая девочка.
У нас в семье?
Да, детка. Но очень давно. Ты тогда еще не родилась. Он был такой славный мальчик.
А теперь доедай и берись за дела. Завтра рано вставать. День Жертвы ждать не станет. Все должны прийти и сказать спасибо ребенку, который еще на год избавит нас от ведьмы.
Ты про своего брата? Да как же я могла его не отдать? Ведь ведьма бы нас всех убила, и что тогда? Тут уж или одного отдать, или всех. Так устроен мир. И ничего ты с этим не поделаешь, даже если очень захочешь.
Ну все, хватит. Иди займись делом. Глупая девчонка.

Глава 2, в которой одна несчастная женщина сходит с ума

Этим утром Герланд, глава Совета старейшин, одевался особенно тщательно. В конце концов, День Жертвы бывает лишь раз в году, и Герланду хотелось выглядеть солидно и внушительно. Скоро скорбная процессия отправится в дом, на который пало проклятие, а затем в печали покинет проклятый кров. Герланд и другим старейшинам велел приодеться. Пусть чернь надолго запомнит это зрелище.
Герланд аккуратно подрумянил обвисшие щеки и жирно подвел сурьмой глаза. Внимательно осмотрел в зеркале зубы – не застряли ли между ними кусочки пищи, не прилипло ли что. Герланд очень любил свое зеркало. Единственное зеркало на весь Протекторат. А что может быть приятнее, чем владеть вещью, какой больше ни у кого нет? Герланд был избранным, не таким, как все, и это ему очень нравилось.
Он был главой Совета старейшин и владел множеством вещей, о каких в Протекторате никто и мечтать не мог. Что ж, его положение несло с собой немало выгод.
Протекторат – который одни называли Камышовым королевством, а другие городом Печалей, – ютился на клочке земли между полным опасностей лесом с одной стороны и бескрайней Топью – с другой. Жители Протектората по большей части кормились с Топи. Учись хорошо, болотником будешь, твердили матери своим детям. Богатства, правда, не наживешь, но все лучше, чем ничего. По весне Топь прорастала побегами циринника, летом покрывалась цветами циринника, а осенью в ней созревали клубни циринника, и это не считая изобилия целебных и почти волшебных растений, которые можно было собирать, и готовить из них снадобья, и лечить этими снадобьями людей, и продавать настои торговцам с другого края леса, а торговцы эти увозили дары Топи далеко-далеко, в самые Вольные города. Но лес таил в себе множество опасностей, и пересечь его можно было лишь по Дороге.
А Дорога принадлежала старейшинам.
Правильнее было бы сказать, что Дорога принадлежала Герланду, главе Совета, а остальные старейшины имели в ней свою долю. Топь тоже принадлежала старейшинам. И фруктовые сады. И дома. И рыночные площади. И даже палисадники перед домами.
Вот почему семьи хозяев Протектората носили туфли, искусно сплетенные из тростника. Вот почему в голодное время их дети ели густой вкусный суп из даров Топи, а родители говорили им, что Топь сделает их сильными и здоровыми.
Вот почему старейшины, их жены и дети ели мясо, масло, пили пиво и были высокими, сильными, полнокровными.
В дверь постучали.
– Войдите, – буркнул Герланд, глава Совета старейшин, укладывая плащ красивыми складками.
Вошел Антейн. Его племянник. Он числился старейшиной-учеником, но лишь потому, что Герланд однажды поддался слабости и взял этого несуразного мальчишку под свое крыло, уступив требованиям его еще более несуразной матери. Впрочем, бранить мальчика было бы несправедливо. Он был неплохим парнем неполных тринадцати лет, старательно работал и быстро схватывал новое. Он ловко управлялся с цифрами, имел золотые руки и мог во мгновение ока соорудить удобную скамью для усталого старейшины. Против своей воли Герланд даже привязался к мальчику, почти полюбил его.
Но.
Антейн вечно что-то придумывал. Болтал о каких-то странных вещах. И все время задавал вопросы. Герланд насупился. Антейн был… как бы это выразиться… чересчур шустрым. Если он не исправится, с ним придется что-то делать. С кровью или нет, это уж как получится. Мысли об этом камнем лежали на сердце у Герланда.
– ДЯДЯ ГЕРЛАНД! – закричал Антейн. Неудержимый энтузиазм хлестал из мальчишки с такой силой, что Герланд едва не захлебнулся.
– Возьми себя в руки! – строго велел старейшина. – Сегодня у нас печальный день!
Мальчик вроде бы успокоился и опустил голову. Лицо у него было живое, взгляд по-собачьи преданный. Герланду даже захотелось потрепать племянника по голове.
– Меня послали, – сказал Антейн так тихо, как только мог, – сообщить, что остальные старейшины уже готовы. Чернь ждет на улицах. Все до единого.
– Все? Никто не прячется по домам?
– Кто ж осмелится – после того, что было в прошлом году, – пожал плечами Антейн.
– Жаль.
Герланд еще раз поглядел в зеркало, подправил краску на щеках. Он любил преподать урок жителям Протектората. Просто чтобы они не забывали, кто они такие. Он потеребил дряблую кожу на подбородке и нахмурился.
– Что ж, племянник, – сказал он, изящно взмахнув плащом (он отрабатывал этот взмах больше десяти лет и наконец достиг совершенства), – идем. Ребенок сам себя в жертву не принесет.
И он величаво выплыл из дверей. Следом за ним, спотыкаясь, шел Антейн.

* * *

ОБЫЧНО ДЕНЬ ЖЕРТВЫ проходил со всей подобающей случаю торжественностью и серьезностью. Ребенка покорно отдавали старейшинам. Несчастная семья горевала молча, покуда на кухню сносили горшки с жарким и прочей пищей, призванной подкрепить силы, а соседи приходили утешить родителей в их утрате и заключить их в свои объятия.
Таковы были правила, и обычно их соблюдали.
Но в тот день все было иначе.
Герланд, глава Совета старейшин, неодобрительно поджал губы. Крики матери стали слышны еще прежде, чем процессия повернула на улицу, где жила семья. Горожане смущенно переминались с ноги на ногу.
В доме семьи, которая должна была лишиться ребенка, членам Совета старейшин предстало поразительное зрелище. У дверей их встретил мужчина с расцарапанным лицом, разбитой в кровь губой и проплешинами на месте вырванных тут и там волос. Он силился улыбнуться, однако то и дело ощупывал языком место, где еще недавно был зуб. Закусив губу, мужчина поклонился.
– Прошу прощения, почтенные господа, – сказал мужчина – видимо, отец ребенка. – Не знаю, что на нее нашло. Она словно обезумела.
Старейшины вошли в дом. Сверху, со стропил раздался яростный крик женщины. Ее блестящие черные волосы были вздыблены, словно клубок длинных извивающихся змей. Она шипела и плевалась, как загнанное в угол животное. Одной рукой и одной ногой она цеплялась за опоры крыши, а другой рукой крепко прижимала к груди ребенка.
– УБИРАЙТЕСЬ! – завопила она. – Я вам ее не отдам! Я плюю вам в лицо, я проклинаю ваши имена! Убирайтесь из моего дома, не то я выцарапаю вам глаза и брошу их воронам!
Старейшины уставились на нее разинув рты. Они не могли поверить своим глазам. Они много раз приходили за детьми, и родители никогда не сопротивлялись. Это было не принято, и все тут.
(Антейн, единственный из всех, заплакал, стараясь, чтобы взрослые этого не заметили.)
Герланд быстро сориентировался и нацепил на грубоватое лицо маску сочувствия. Протянул руки ладонями вверх, чтобы показать, что пришел с миром. Сохраняя на лице улыбку, он скрипнул зубами. Он терпеть не мог эти игры в доброту.
– Бедная моя запутавшаяся девочка, – сказал он самым заботливым голосом, какой только мог изобразить. – Это ведь не мы забираем твое дитя. Это ведьма его забирает. А мы лишь повинуемся ее приказу.
Мать издала утробное рычание. В этот миг она походила на разъяренную медведицу.
Герланд положил руку на плечо растерянному мужу и сочувственно пожал его.
– Что ж, малый, боюсь, ты прав: жена твоя и впрямь обезумела, – произнес он, стараясь скрыть овладевшую им злость под маской озабоченности. – Такое редко, но все же случается. Мы должны проявить сострадание. Не вини бедную женщину; ей нужна помощь.
– ЛЖЕЦ! – выплюнула женщина. Ребенок заплакал; женщина залезла по стропилам еще выше, прижалась спиной к скату крыши, устроилась так, что ее было не достать, и дала ребенку грудь. Ребенок тотчас успокоился.
– Если вы заберете мою дочь, – сказала женщина низким страшным голосом, – я ее все равно найду. Найду и заберу обратно. Только попробуйте – увидите.
– Неужели ты собираешься биться с ведьмой? – рассмеялся Герланд. – В одиночку? Ах, бедная заблудшая душа.
Голос его истекал медом, однако лицо понемногу наливалось огнем.
– Горе совсем лишило тебя разума. Твой бедный рассудок не выдержал потрясения. Но ничего. Мы исцелим тебя, мы сделаем все возможное. Стража!
Он щелкнул пальцами, и в комнату ворвались вооруженные стражницы, особый отряд, посланный, как всегда, Звездными сестрами. За спиной у каждой стражницы висел лук и колчан, на поясе покоился короткий острый меч. По спине сбегала длинная коса, знак того, что ее владелица долгие годы провела на вершине Башни, предаваясь созерцанию и упражняясь в боевых искусствах. Лица стражниц были неподвижны, как камень, и старейшины, при всей их власти, отступили назад. Сестры были силой, и сила эта пугала. Шутить с ними не осмеливался никто.
– Заберите у этой безумицы дитя, а саму несчастную отведите в Башню, – приказал Герланд. Он вперил взгляд в женщину под крышей; та разом побледнела. – Звездные сестры умеют обращаться с душевнобольными, моя милая. Я уверен, это почти не больно.
Стражницы сработали чисто, быстро и без лишних сантиментов. У матери не было ни единого шанса. Через несколько мгновений она была скручена, связана и уведена прочь. Ее крики эхом отдавались на улицах притихшего города, а потом разом замолкли, когда за ней захлопнулись высокие деревянные двери Башни.
Ребенок – это была девочка, – в тот же миг переданный главе Совета старейшин, коротко всхлипнул, а потом внимательно уставился на маячившее над ним обвисшее лицо, сплошь в складках и морщинах. Девочка смотрела очень серьезно – спокойно, испытующе, в упор, – и Герланд никак не мог отвести от нее взгляд. У нее были черные волосы и черные глаза. Гладкая кожа ребенка светилась как янтарь. На лбу, точно посередине, у девочки была родинка, формой напоминавшая полумесяц. Такая же родинка была и у ее матери. Поговаривали, что люди с такой отметиной не простые. Герланд не одобрял россказни такого рода и уж точно не любил, когда жители Протектората вбивали себе в голову, что они лучше, чем есть на самом деле. Он еще сильнее нахмурился, наклонился к ребенку и сурово на него взглянул. Девочка показала ему язык.
«Отвратительный ребенок», – подумал Герланд.
– Господа, – сказал он со всей доступной ему торжественностью, – час настал.
И в этот самый миг ребенок, как нарочно, обмочил Герланда, оставив на самом видном месте его плаща большое мокрое пятно. Старейшина сделал вид, что ничего не заметил, но в душе кипел.
Девчонка сделала это нарочно. Да-да, нарочно! Он не сомневался. Мерзкое дитя!
Печальная процессия, как всегда, текла скорбно, сдержанно и невыносимо медленно. Герланд чувствовал, что терпение вот-вот его оставит. Однако, когда ворота Протектората закрылись за спинами идущих, а горожане вместе с притихшими выводками детей разошлись по своим ветхим домишкам, старейшины ускорили шаг.
– Почему мы бежим, дядя? – спросил Антейн.
– Помолчи, – шикнул Герланд. – Не отставай!
В лесу вне Дороги страшно было всем. Даже старейшинам. Даже Герланду. Конечно, у самых стен Протектората было более-менее безопасно… в теории. Но любой мог поведать историю о том, как один его знакомец как-то раз ушел слишком далеко и не вернулся. Потому что земля провалилась у него под ногами. Или он угодил в кипящий грязевой котел и разом лишился почти всей кожи. Или забрел в низину с дурным воздухом и не смог выбраться. Уж чего-чего, а опасностей в лесу хватало.
Петляющая тропинка привела старейшин к небольшой поляне в окружении пяти старых-престарых деревьев, прозванных Ведьмиными служанками. Пяти… или шести? «Кажется, их все-таки было пять», – подумал Герланд, вперил взгляд в деревья, пересчитал еще раз и покачал головой. Деревьев было шесть. А, ладно. В лесу и не такое привидится. Эти деревья стары как мир – что с ними сделается?
Поляна между деревьев поросла мягким мхом. Стараясь не смотреть на девочку, старейшины положили ее на мох. Потом повернулись к ней спиной и бросились прочь, но тут подал голос самый юный из них.
– Мы что же, вот так ее и оставим? – спросил Антейн. – Это и есть жертва?
– Да, племянник, – сказал Герланд. – Именно так.
Невероятная усталость вдруг легла ему на плечи, словно ярмо, возлагаемое на вола. Он пошатнулся.
Антейн пощипывал шею – дурная привычка, с которой он все никак не мог совладать.
– А разве не надо подождать, пока явится ведьма?
Старейшины остановились. Повисло неловкое молчание.
– Повтори-ка, – велел старейшина Распин, самый старый из всех.
– Ну, понимаете… – Голос Антейна становился все тише. – Ведь надо же дождаться. А вдруг дикие звери придут раньше и утащат ребенка? Что тогда будет?
Старейшины сжали губы и как по команде повернулись к своему предводителю.
– Видишь ли, племянник, – сказал тот, поскорей уводя Антейна, – по счастью, ничего подобного до сих пор не случалось.
– Но… – И Антейн ущипнул себя за шею так сильно, что осталось красное пятно.
– Никаких «но», – отрезал Герланд и твердой рукой подтолкнул мальчика в спину, на исхоженную тропку.
Старейшины потянулись за ними и один за другим оставили поляну с покинутым ребенком.
Все они – все, кроме Антейна, – знали, что не стоит беспокоиться, как бы ребенок не достался зверям. Потому что именно зверям он и достанется.
Они оставили девочку на поляне и ушли, зная, что никакой ведьмы не существует. И никогда не существовало. Был только полный опасностей лес, и единственная Дорога, и жизнь в роскоши, которую вели старейшины и которой так легко было лишиться. Ведьма – точнее, вера в ее существование, – была пугалом для забитых, вечно покорных, порой недовольных горожан, взгляд которых был неизменно затуманен дымкой печали, а чувства и разум притуплены горем. Такие люди не осмеливались оспаривать безраздельную власть старейшин. И это было чрезвычайно удобно. Приходилось, правда, исполнять кое-какие неприятные обязанности, но тут уж ничего не поделаешь.
Спеша назад, они слышали, как ребенок плакал, но вскоре плач остался позади и на смену ему пришли вздохи болота, птичьи песни и поскрипывание деревьев в лесу. Старейшины знали твердо: девочка не доживет до следующего утра. Больше они о ней никогда не услышат, не увидят ее и не вспомнят о ней.
Они думали, что она никогда не вернется в их жизнь. И разумеется, ошибались.

Глава 3, в которой ведьма случайно дарит девочке волшебную силу

В самом сердце леса притаилось небольшое болото.
Оно пузырилось, источало серный запах, испускало зловредные миазмы. Подогревал его беспокойно спящий под землей вулкан, а покрыто оно было слоем слизи, которая меняла цвет от ядовито-зеленого и голубого до кроваво-красного, смотря по времени года. В тот день – незадолго до дня, который в Протекторате называли Днем Жертвы, а в остальных городах – Днем Звездного ребенка, – зеленая слизь успела лишь слегка подернуться голубым.
На краю болота, в зарослях рогоза, покачивавшего длинными коричневыми головками, стояла очень старая женщина, опиравшаяся на узловатую палку. Старуха была невысокой, плотно сбитой, но с брюшком. Курчавые седые волосы были убраны в толстый узел на затылке, и между прядей тут и там прорастали листья и цветы. Вид она имела сердитый, но в старых глазах светилась сила, а в углах широкого губастого рта притаилась улыбка. Под определенным углом ее можно было принять за большую добродушную жабу.
Старуху звали Сян. Она была ведьмой.
– Спрятаться от меня решил, чучело ты эдакое? – кричала она в сторону болота. – Даже не думай! Я знаю, где ты засел! Сию секунду вылезай и извинись! – Тут она постаралась нахмуриться и изобразила нечто напоминающее грозный взгляд. – А не вылезешь – я сама тебя вытащу.
На самом деле она не имела настоящей власти над болотным кошмаром – он был по-настоящему древним, – однако ей по силам было сделать так, чтобы болото исторгло его вон, как кашель исторгает засевшую в горле слизь. Для этого ведьме достаточно было махнуть левой рукой и согнуть правое колено.
Она снова попыталась принять грозный вид.
– Долго мне ждать?! – закричала она.
Болотная жижа забурлила, пошла рябью, и над зеленовато-голубой поверхностью показалась голова болотного кошмара. Он моргнул одним круглым глазом, потом другим, а после возвел оба глаза к небу.
– А ну, хватит мне рожи строить, молодой человек! – фыркнула ведьма.
– Ведьма, – негромко произнес кошмар, все еще наполовину погруженный в болото, – я старше тебя на много сот лет.
В широкой пасти лопнул зеленый пузырь с водорослями. «На самом деле на много тысяч, – подумал кошмар. – А впрочем, какая разница?»
– Мне не нравится твой тон, – заявила Сян, сжав морщинистые губы в тугой узелок.
Кошмар прочистил горло.
– Дорогая моя госпожа, великий Поэт некогда сказал: «За эти глупости не дам я и крысиного…»
– ГЛЕРК! – возмущенно вскричала ведьма. – Следи за своим языком!
– Прошу прощения, – сухо ответил Глерк, давая понять, что виноватым себя совершенно не чувствует. Подняв из воды обе пары рук, по семь пальцев на каждой руке, он оперся на покрытый скользкой грязью берег и со стоном выволок свое тело на траву. «Раньше было легче», – подумал кошмар, хотя и под страхом смерти не смог бы вспомнить это «раньше».
– Бедный Фириан уже все глаза выплакал, летает вон над трясиной, – сварливо сообщила Сян. Глерк издал тяжелый вздох. Сян ударила посохом о землю, и от места удара, к удивлению обоих собеседников, брызнул рой искр. Сян сердито посмотрела на болотного кошмара. – А ты просто вредничаешь. – Она покачала головой. – Он же еще маленький.
– Дорогая моя Сян, – начал Глерк; в груди у него что-то похрипывало, и оставалось только надеяться, что голос его будет звучать солидно и внушительно, а не так, словно его обладатель подцепил простуду. – Он тоже старше тебя. Давно пора…
– Ой, да ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. В конце концов, я же дала обещание его матери.
– И вот уже пятьсот лет, плюс-минус десяток-другой, этот дракончик пребывает в плену иллюзий – которые, между прочим, подпитываешь и поддерживаешь ты, моя дорогая. И что ему с того пользы? Он так и не стал Большущим-Пребольшущим Драконом. И, насколько я понимаю, вряд ли когда-нибудь станет. А что, спрашивается, плохого в том, чтобы оставаться славным маленьким дракончиком? Размер, знаешь ли, не такая уж важная штука. Фириан происходит из древнего и уважаемого рода, к которому принадлежали некоторые из величайших мыслителей Семи веков. Ему и без того есть чем гордиться.
– Его мать высказалась совершенно ясно, – начала Сян, но кошмар ее перебил:
– Так или иначе, ему давно пора познакомиться со своим наследием и занять свое место в мире. Я и без того дольше, чем следовало бы, играл в эти игры. Но теперь… – Глерк оперся на четыре руки, выпростал заднюю часть тела и уложил тяжелый хвост вокруг себя так, что теперь тот походил на исполинскую блестящую ракушку. На скрещенные ноги кошмара опустилось его обвисшее брюхо. – Не понимаю я, что происходит, дорогая моя. Что-то пошло не так.
На лицо его набежала тень, но Сян решительно мотнула головой.
– Не начинай, – отрезала она.
– Как сказал Поэт, «земля изменчива вовеки…».
– Да ну его, твоего поэта. Иди и извинись. Прямо сейчас. Он тебя ждет. – Сян посмотрела на небо. – Мне давно пора лететь, дорогуша. Я и так уже опоздала. Ну, пожалуйста. Я на тебя надеюсь.
Ведьма положила ладонь на широченную щеку кошмара, а Глерк тяжело потянулся ей навстречу. Он умел ходить по-человечески, однако предпочитал передвигаться на шестереньках, или на семереньках, когда помогал себе хвостом, или на пятереньках, если свободная рука нужна была ему для того, чтобы сорвать и поднести к лицу какой-нибудь особенно душистый цветок, или подобрать камень, или сыграть нечто невыразимое на флейте, которую он сам же и вырезал. Массивный лоб Глерка коснулся узкого лба Сян.
– Будь осторожна, – рокочущим голосом попросил кошмар. – В последнее время мне снятся тревожные сны. Я волнуюсь за тебя, когда ты уходишь.
Сян подняла брови, и Глерк с негромким ворчанием отодвинулся.
– Ладно, ладно, – сказал он. – Почитаю я твоему ненаглядному Фириану, так уж и быть. «Путь к истине открыт лишь тем, в чьем сердце есть мечты», говорит нам Поэт.
– Вот и умничка! – сказала Сян, прищелкнула языком и послала кошмару воздушный поцелуй. Потом оттолкнулась посохом, двинулась вперед и вверх и исчезла в зарослях.
Во что бы там ни верили в Протекторате, лес вовсе не был ни проклят, ни заколдован, но действительно чрезвычайно опасен. Под лесом залегал огромный пологий вулкан с дурным характером. Он ворочался во сне и подогревал гейзеры, заставляя их выстреливать на поверхность сквозь малейшие дыры, которые росли и росли до тех пор, когда в них уже невозможно было различить дно. Он заставлял воду в ручьях кипеть, грязь – спекаться в корку, водопады – рушиться в бездонные ямы и возникать вновь в нескольких милях от изначального места. Плюющиеся дыры в земле исторгали мерзкий запах, или пепел, или вроде бы вовсе ничего не исторгали, но так казалось лишь до тех пор, покуда у отравленного дурным воздухом человека не начинали синеть ногти и губы, а мир вокруг пускался в пляс.
Простой человек мог без опаски пересечь лес только по Дороге, которая пролегала по выглаженной временем каменистой гряде. Дорога всегда оставалась на одном месте и ни разу даже не шелохнулась. К сожалению, Дорога принадлежала шайке наглых головорезов из Протектората, которые тщательно стерегли свое достояние. Сян никогда не ходила по Дороге. Она терпеть не могла наглецов. И головорезов тоже. К тому же за пользование Дорогой они драли три шкуры. Хотя, может быть, тут что-то успело измениться – Сян давно не проверяла. В последний раз она видела Дорогу много веков назад, после чего, используя магию, обширные познания и здравый смысл, проложила собственный путь через лес.
Пройти по ее тропам было нелегко, однако без этого не обойтись. Ведь там, за стенами Протектората, ее ждал ребенок. Ребенок, чья жизнь зависела от того, придет ли Сян ему на помощь. Опаздывать было нельзя.
Сколько Сян себя помнила, каждый год примерно в один и тот же день какая-нибудь мать из Протектората оставляла в лесу ребенка – скорее всего, рассчитывая, что он умрет. Сян понятия не имела зачем. Она не хотела никого судить. Она просто не могла бросить младенца на верную смерть. Поэтому ведьма каждый год отправлялась к кольцу платанов, брала оставленного там ребенка на руки и уносила на другой край леса, в Вольные города, где кончалась Дорога. В Вольных городах жили хорошие люди. Они любили детей.
За поворотом тропы стали видны стены Протектората. Быстрый шаг Сян сменился тяжелой поступью. Очень уж мрачным местом был этот самый Протекторат – дурной воздух, дурная вода, тучей нависающая над крышами печаль. Сян нутром почуяла, как на плечи ей камнем ложится чужое горе.
– Надо забрать ребенка и убираться, – напомнила себе Сян, как напоминала каждый раз.
Сян давно уже стала запасаться всем необходимым заранее – одеяльце из мягчайшей овечьей шерсти, чтобы ребенок не замерз, стопка тряпок, чтобы малыш оставался сухим, бутылочка-другая козьего молока, чтоб наполнить пустой животик. Когда же молоко кончалось (а оно почти всегда кончалось – дорога была далека, а молоко штука тяжелая), Сян делала то, что сделала бы на ее месте любая здравомыслящая ведьма: когда становилось темно и на небе проступали звезды, она протягивала руку, пальцами собирала звездный свет, будто шелковую паутинку, и клала его в ротик ребенка. Всякой ведьме известно, что звездный свет – самая подходящая пища для растущего организма. Конечно, для сбора потребуется определенная ловкость и даже талант (проще говоря, магия), зато дети едят звездный свет с удовольствием, становятся пухленькие, сытые и прямо светятся.
Очень скоро ежегодное появление ведьмы стало в Вольных городах чем-то вроде праздника. Она приносила детей, кожа и глаза которых светились звездным светом, и детей этих считали благословенными. Сян тщательно подбирала каждому ребенку семью, стараясь, чтобы характер, наклонности и чувство юмора приемных родителей были под стать маленькой жизни, которую она с такой заботой и любовью пронесла сквозь лес. Звездные дети, как их называли, всегда были веселы и вырастали сначала в славных подростков, а потом в великодушных взрослых. Жили они долго и умирали в достатке.
Когда Сян пришла, на поляне было пусто, но день еще только начинался. А Сян устала. Она подошла к кругу узловатых деревьев и прижалась к одному из них, втягивая крючковатым носом горьковатый запах коры.
– Вздремну-ка я, пожалуй, – произнесла она вслух. Она и впрямь устала. Путь ее был долгим и нелегким, а ведь ей предстояло пройти еще больше. И этот путь будет тяжелее. Уж лучше отдохнуть, покуда можно. И ведьма Сян поступила так, как поступала всякий раз, когда ей хотелось побыть в тишине и покое вдали от дома: превратилась в дерево, узловатое дерево в листве и лишайниках, дерево с глубоко потрескавшейся корой, с виду и на ощупь неотличимое от древних платанов, что стерегли поляну. И, приняв образ дерева, она уснула.
Она не слышала, как пришли старейшины.
Она не слышала, как спорил Антейн, как онемели от ужаса старейшины, как сердито отчитывал племянника Герланд.
Она даже не слышала, как ребенок начал гулить. Потом похныкивать. Потом плакать.
Но стоило ребенку открыть рот и издать настоящий оглушительный крик, как Сян разом проснулась.
– Ах, звезды небесные! – сказала она лиственным, древесинным, узловатым голосом дерева, которым все еще оставалась. – А я-то тебя и не заметила!
Говорящее дерево не произвело на ребенка никакого впечатления. Девочка сучила ножками, махала ручками, кричала и плакала. Лицо у нее было красное и сердитое, а крошечные ладошки сжались в кулачки. Родинка на лбу опасно потемнела.
Страницы:

1 2 3 4 5





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.