Библиотека java книг - на главную
Авторов: 51840
Книг: 127385
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Courgot»

    
размер шрифта:AAA

Евгений Сапожинский

Памяти Чарльза Буковски

1-я запись в бортжурнале: «Вчера старпом был пьян». Подпись: капитан.
2-я запись в бортжурнале: «Вчера капитан был трезв». Подпись: старпом.

БОРОДАТЫЙ АНЕКДОТ



— Мне надо выпить, — сказала Курго, снимая куртку. Я лениво наблюдал за тем, как она вешает шмотку на вешалку, нашаривает тапочки и улыбается мне. Было слегка неудобно за бардак в доме, тогда я еще как-то стеснялся из-за подобных вещей. — И вот, кстати, та самая фотография, о которой я говорила.
Я разглядывал старый черно-белый снимок. На нем был изображен хипповатого вида дядечка с длинными усами и огромной бородой. Когда же это было снято? Лет тридцать этому снимку, несомненно, есть. А может быть, и сорок. Качество печати великолепно, да и снято отлично. Фотограф, несомненно, обладал изрядным чувством юмора; по жанру это был шарж, даже, скорее, карикатура. Дядька выглядел очень глупо, но чувствовалось, что это просто стеб: вовсе не был он таким дураком.
Откуда он вообще взялся, этот герой? Ленка что-то мне рассказывала о своем дальнем родственнике — так, седьмая вода на киселе; я всегда включал в голове специальный кургошный фильтр и начинал думать о чем-то другом. О том, что пора, например, вынести мусорное ведро. Какой-то он там ей шестнадцатиюродный дядя. Жизнь его изрядно потрепала, ну что ж, а кого она не треплет? Юность он провел на Алтае («О, Алтай, — говорила Ленка, — это круто». Хотя она там никогда не была и даже не представляла, где находится этот самый Алтай). Затем дядя куда-то свалил — помчался галопом по Европам, причем было это еще в совдеповские времена. Факт: он звонил из Берлина. Ленка была тогда маленькой, но запомнила, как ее мать в цветастом халате стояла в коридоре у телефона и чуть не визжала от восторга, разговаривая с дядьком. А потом этого типа занесло аж в Центральную Америку, затем он исколесил всю Южную, но эти сведения уже малодостоверны. В последние годы никакой информации о нем нет, но Ленка надеется встретиться с ним. Потому что, видите ли, его любит. Это не мешает ей любить еще, по крайней мере, четырех человек: распиздяя Кирилла, моего друга Геннадия (будь проклят тот день, когда я их познакомил) и еще какого-то Сашу. Всех она любит по-разному, мне этого не понять. Даже меня она как-то любит.
Я достал бутылку крепкого и плеснул Ленке в чашку. Кассета «Джой Дивижна» уже была воткнута в мою старую вонючую деку, но я не торопился включать звук. Кургошке нужно было прийти в себя. Скушать, по крайней мере, пол-литра пива.
— Марк, — развалившись на подлокотнике кресла (это надо же, она умеет разваливаться на подлокотнике!), Лена облизала пивные губы. — Я хочу тебе что-то сказать.
Я вздохнул. Сейчас придется слушать очередной бред о любви. Даже, что самое ужасное, о любви ко мне. У Лены есть своя классификация чувств, очень загадочная для меня. Этого она любит так, а того — эдак. Кайф мне непонятен, я занимаю в этой иерархии не самое последнее место, что, впрочем, скорее смущает меня, нежели мне льстит. В последнее время она, Лена, попросту насилует меня: «Марк, скажи, ты меня любишь?» И зачем я позволил ей возлюбить себя?
— Мне нужно увеличить эту фотографию. Я хочу повесить ее на стену.
— Зачем?
— Я люблю этого человека. А поскольку его рядом со мной нет, пусть будет хотя бы портрет на стене.
— Фетиш? Не сотвори себе кумира, Лена.
— Что ты сказал? — Ленка потянулась за бутылкой, налила и выпила.
— Я говорю о том, что ты как-то странно живешь и мне тебя не понять. Ты любишь, по моим подсчетам, пятерых… Четверых… Черт, сбился. Ну а кого же ты любишь на самом деле?
— Его, — Ленка мотнула головой в сторону фотографии.
— Ага. А меня?
— Тебя — тоже.
— А Кирилла, Гену и Сашу?
— Их тоже. Но по-другому.
Мы замолчали и стали пить пиво. Когда оно кончилось, я сходил на кухню и достал из холодильника еще один флакон. Сегодня у меня был приличный запас жидкой дряни.
— Ладно, — сказал я, — какие проблемы. Нет проблем. Сделаю. Какой формат тебе нужен?
— Как можно больше.
— Леночка, чем больше размер — тем меньше кайфа. Понятно? Репродукция — не мужской половой орган. Увеличить можно не более чем в два, ну в три раза. Карточка у тебя — где-то семь на десять, вот и считай.
Ленка, похоже, на меня обиделась. Я оскорбил ее память о дядюшке.
— И собственно, на кой он тебе сдался, этот дядек? Вот есть же рядом с тобой живой человек, так и люби его (тут я подумал, что погорячился, и внес коррекцию): не обязательно меня, есть же Гена, чудесный человек. Понимаю, тяжело — ведь он-то тебя не любит. Про Сашу я ничего не знаю, а возьмем для примера Кирилла: урод и караульный кретин, но тебя любит. Может быть, не такой уж он и плохой человек? Ты, Лена, предпочитаешь символ объекту. Ой, что-то я больно умно заговорил. Надо выпить.
Выпил.
— Ну ладно, это, конечно, дело твое. Лучше вот что мне скажи: час поздний, оставайся у меня. Но совокупляться мы не будем. Жучься со своим Кириллом. Непонятная ты девка. Вроде не блядь, а ведешь себя по-блядски. Можно подумать, что ты любишь все человечество, по крайней мере, мужскую его часть. Три с половиной миллиарда мужиков! А послушать тебя — так кругом одна сволота, сволота на сволоте ездит и сволотой погоняет. Ты презираешь толпу, тебе подавай личность. Личности одного тебе мало. Сколько тебе нужно мужчин? Я понимаю, что дело не в физиологической стороне вопроса. Ты любишь любить. Мужика неплохо может заменить и огурец, мне об этом рассказывали. Тебе же, умница моя, этого мало, общение тебе подавай! Хорошо хоть, ты не любишь стихов, иначе твой дом превратился бы в склад дурной поэзии. Знаю я эти бабские вкусы, не перебивай меня! Ты, конечно, врубаешься в поэзию в текстах песен. Смешно: английского не знаешь, а слушаешь только запад. И говоришь, что в них офигенный смысл. Но как ни странно, тут я тебя отлично понимаю. Мне тоже кажется, что я врубаюсь в эти тексты. Так это все иллюзии, Ленушка, и надо отдавать себе в этом отчет. Кстати, — я понял, что меня окончательно растащило, терять было нечего, окромя своих оков, — хочешь водки? А то все пиво да пиво. Несерьезно. Хряпнешь?
— Водка — гадость. — Курго курила мерзкого «Петра». — Но давай, хряпну.
— Только это не совсем водка, — попытался оправдаться я, — спирт, но он очень хороший. Уже разведен. Лежит себе в морозилке. Сейчас в самый раз подлечиться.
После второй (или третьей?) захмелевшая Ленка спросила:
— Марк, а у тебя есть шампунь?
— Зачем? — глупо удивился я.
— Башку вымыть, вот зачем! Неужели тебя прикалывает задавать дурацкие вопросы? Ты просто дебил! Был у меня один дебил, это Кирилл, а теперь, оказывается, вас двое! Ты вроде умный, прочитал столько книг, а все-таки дурак! Думаешь, раз умный, так это дает тебе право задавать идиотские вопросы? Думаешь, это прикольно — издеваться надо мной? По-твоему, если ты начитался какой-то хрени, так это позволяет всех считать идиотами? А вот по-моему…
— Заткнись! — заорал я. — У тебя истерика, сама ты дебилка, пальцем деланная! Давай лучше хряпнем!
Я разлил.
— Не обижайся, Ленка, это же любовь. Мир?
Мы врезали. Ленка продолжала дуться.
— Вот что, красавица. — Мне пришла в голову потрясающая мысль. (Я ощущал, как этот це-аш, о-аш, или как там его, бродит в моей голове и течет по жилам, становясь катализатором крови). — Мы с тобой вместе проведем водяную операцию… Примем душ, ну там помоемся, а потом заляжем в ванну. Или наоборот. Помоем головы. А я еще помою и головку. — Хихикал, последняя моя реплика показалась чрезвычайно остроумной. — А лучше, ты ее помоешь.
Кр-рутая эротика! Знал бы я, чем это все кончится!
— Ну давай, — Лена затушила окурок; голос ее почему-то не выражал никакой радости. — Только ты не приставай ко мне, я не в настроении.
«Вот странно, — подумал я, — баба пришла ко мне с определенной целью, или с неопределенной, черт их разберет, а теперь ломается. Я же только что строил из себя идейную целку, отослал Ленку к этому мудаку Кириллу, а вот теперь взалкал. Да, мужики тоже загадочные существа. Если мы сами не можем себя понять, каково им, бабам? Бедные. А мы еще чего-то от них требуем».
— Я сегодня не в настроении, — повторила Ленка, — а вообще, мне жалко, что мы с тобой расстались.
— Ну почему же расстались? Вот мы с тобой тут общаемся.
— Но только как друзья!
Начало-ось…
— Леночка, я же тебе объяснял: с тобой невозможно жить. Ты зануда. С тобой невозможно трахаться. Ты думаешь только о своем кайфе. И сама толком никакого кайфа не получаешь.
— Почему не получаю? Получаю.
Я только махнул рукой:
— И целоваться не умеешь.
— Значит, не умею?
— Не умеешь.
Ленка села ко мне на колени. Принялась очень ласково целовать. Блин, было круто! Стерва, почему ты не делала этого раньше? Я возжелал и стал ее нежно обнимать. Ленке, однако, показалось, что я не обнимаю, а грязно лапаю. Ну что за существа эти женщины! С шлюхой надо обращаться как с королевой, а с королевой — как со шлюхой… Кто это сказал? Казанова? Да нет, вроде не он. Толковый однако был мужичонка, не то что я. Всю жизнь жаждал любви, и вот результат. Целуюсь тут с Курго. А она? Ведь с ней все то же самое: браки, разводы, полуприкаянные дети, дурацкие романы, краткосрочные или не очень, встречи, расставания… Бардак!
Гостья стала вырываться, и ей это почти удалось. «Ладно, — полузлобно подумал я, — в ванной разберемся». И я туда, как мне показалось, ринулся, хотя, скорее всего, заковылял. Дал воду. Оглядевшись, пришел к выводу, что неплохо бы прибрать. Интимное все-таки место — ванная. Я смял в комок грязные шмотки и куда-то их забросил. Голова уже изрядно шла кру́гом. Схватил еще какие-то вещи и бросил их туда же. П-по-порядок. Частично обнажился и решил позвать свою подругу. Интересно, как бы она выглядела в каком-нибудь фильме Тима Бартона, надумай он сделать ее героиней?
Мои мысли снова переключились на эротический лад. Я представил, как Лена томно раздевается, изящными движениями складывая одежду на стул. Сцена виделась мне как бы снятой моноклем. Да, ребята, напился я здорово. Но это было только начало.
Я добрался до комнаты, глупо предвкушая, что увижу зрелище в духе лучших мастеров ню. Облом, друзья мои. Ленка задумчиво курила. Одетая.
— Пошли.
— Сейчас. Не видишь, я курю?!
Ох и грубая ты, сердце мое. Неужели трудно ответить как-то иначе? Жалкое эмансипированное существо. Жалкие эмансипированные существа. Да, все вы именно таковы.
Лена не спеша прикончила сигарету и, затушив ее, посмотрела на меня с каким-то странным выражением: что, дяденька, надо раздеваться? Она уже была достаточно пьяна, чтобы перестать комплексовать. В трезвом виде, что бывало довольно редко, Ленка выглядела как образец целомудрия. Я вовсе не хочу сказать, что она постоянно была пьяной, нет; обычно я видел ее полупьяной, в каком-то непонятном для меня состоянии. Ни то, ни се. Нормальный человек, немного выпив, может стать приятным и остроумным собеседником; Ленку же в трезвом (ее) виде воспринимать мне было нелегко, в пограничном — еще сложнее. Трезвая Ленка говорила странные вещи, и у меня сразу возникало подозрение, что она выпила. Но стоило ей выпить, как она начинала рассуждать более здраво, и это настораживало куда больше. Чтобы дойти до постели (именно до постели, не обязательно до секса), этой милой даме надо было употребить минимум 3 л крепкого пива. Или 2,5 л джин-тоника. Или чего-то другого в эквиваленте. Как выяснилось немного позже, я ошибся в расчетах: сегодня ей требовалось больше. Но в тот момент мне было не до тонкостей. Я хотел.
— У меня есть шампунь, — пошел я обходным путем.
Наконец мы оказались в ванной. В режиме душа. Это устраивало: эротичность моего настроения достигла стадии похабной романтики. Я стал ее грязно лапать. С Ленкой, как и с большинством женщин, церемониться, в общем, не стоило. Однако номер не прошел. Она сосредоточилась на мытье головы. Какое коварство! Тоже мне, Офелия! Блин, о нимфа!
— А давай наполним ванну и посидим! — предложила Курго.
— А? — гаркнул я. Вода журчала очень громко, потому что в этот момент я тоже мыл голову. На всякий случай.
— Посидим в ванне!
— Ты тоже любишь этот прикол? — я уже забыл, что это была моя идея.
— А ты что, не знал?
Знал. Однажды с Леной произошла чумовая история: пришла она так же, как и ко мне, к одному приятелю. Не из числа тех, кого любила. То есть она любила его раньше. Давно. А когда пришла, уже не любила. Кто разберет, кого она любила, а кого нет! И как. Дэ Пятачка. Сколько они выпили, неизвестно, но в конце концов Ленке захотелось помыть голову. Или что-нибудь еще. Это ее фишка — мыться в гостях. Товарищу тоже приспичило что-то помыть. Пикантность заключалась в том, что он был женат. Конечно, между ними, как существами высокодуховными, тем более, после немалого количества выпитого, и речи не могло возникнуть о каком-то там сексе. Но внезапно появившаяся, как в анекдоте, жена товарища не оценила полета мысли. Э-эх, романтика. Подробностей не знаю; наверно, было весело. Ленка утверждала, что к тому моменту уже ничего не соображала, и, как оказалась дома, не помнит. Еще бы — квасила она уже второй день, причем в первый день пила с тем же Мироном, а потом он позвал ее снова. Жена была в отъезде.
У читателя уже наверняка сложилось впечатление, что это чернушная повесть об алкоголиках. Нет, это повесть о настоящих людях. Мы не святые, но мы нужны друг другу не для того, чтобы вместе пить. Мы нуждаемся друг в друге, нам необходимо общение, как воздух, и говорить мы можем об очень интересных вещах. Что же делать, если женщины такие косноязычные и зажатые, пока не выпьют. Я могу общаться с трезвыми мужиками; трезвые женщины же меня напрягают. Впрочем, пьяные тоже. А пьем мы потому, что нам никак не удается расслабиться. Слишком жизнь тревожна. Позиция слабаков и неудачников? Но почему все рушится, все летит в пропасть? Кто в этом виноват? А нужно ли искать ви… Надо бы, конечно, попросту на все махнуть рукой, здоровый пофигизм никому еще не мешал, и расслабиться. Не в том смысле, что идти на дно, а просто перестать переживать из-за всего этого дерьма. На самом деле мы, мужики, напрягаем баб точно так же, как и они — нас. Или я ошибаюсь?
Но как быть?
Лежать вдвоем в ванне было тесновато. С первой моей женой мы часто практиковали такие вещи, даже играли в ванне в шахматы (она проигрывала). С ней мне не было так тесно, хотя по габаритам она превосходила Ленку, как крейсер — речной трамвай. Молодые, что ли, были? Да я и сейчас не старый. Просто раньше так не вреза́л.
Ленка суетилась. Ее ноги изображали какой-то виртуальный велосипед. А ведь красивые ноги-то! Покурить, что ли? Мы ж, бля, аристократы. Покурить, принимая ванну. Жаль, нет сигар. И цилиндра на мне нет. Покурить, коли нет любви. Сосредоточиться на принятии ванны мне не дают и явно не дадут. И в шахматы мы играть не будем. Бульк!
Что-то я протрезвел. На самом деле это мне, конечно, только мерещилось. Вечер показался излишне романтическим; ничего такого, понятное дело, не было. В соседних квартирах работал точно так же водопровод, как и у меня, работала канализация, электричество, интернет, бурчала перистальтика. Люди устало занимались пятничным сексом. Секс! Может, выпить? Не покурить, а выпить? А потом покурить. Нет, сначала выпить, потом заняться сексом, а потом покурить. Поэзия. Это вам не Лавкрафт.
Еще один облом, ребята. Лучше бы я почитал Лавкрафта.
— Что, если нам покурить?
Не в бровь, так в глаз. Телепатия. Я процитировал Ленкину реплику чересчур литературно; на самом деле она сказала: «Марк, а ты можешь принести сигареты?» Вообразив себя сатиром в классе «юниор», я позволил силе, владевшей мной, пулей выбросить себя из ванны. Даже не понял, каким образом мне довелось оказаться на кухне, у открытого холодильника. Спирт еще был. Искать в комнате стопари было в лом; я взял свежие, прихватив горючее и сигареты. Обратный путь был менее стремителен. Я успел заметить пятно на полу, покрытое линолеумом, пятно, которое не замечал (или притворялся, что не замечаю) уже добрый десяток лет.
Мы хряпнули. Меня слегка перекрутило. Возник соблазн запить водой из ванны. Но. Но. Вода была теплая, теплее, чем эрзац-водка. К тому же в ней бултыхались Ленкины ноги. Зачем я читал полночи Веллера?
Откуда эта ассоциация? Двойное «Но»? Двойное дно…
Приводнившись, я оставил одну из рук сухой, как и планировал. Это позволило мне дважды чиркнуть зажигалкой. Мы стали затягиваться, наслаждаясь ситуацией. Нечто вроде секса отдалилось на задний план.
Вот так всегда. Сбой ритма. Где твой инструмент, музыкант? Мой друг музыкант, мой друг музыкант, ой-е-е… Какая хорошая штука сигарета — за нее всегда можно спрятаться. А твой собеседник прячется за нее еще более умело. Все хорошо, прерасная маркиза. Продолжаем разговор, как сказал Карлссон.
Честно говоря, даже сейчас, когда я относительно трезв, не могу вспомнить, о чем мы тогда говорили. Вроде беседа была по-кайфу (это с Курго-то? Ха.) Мы врезали еще пару раз (не более). Вода то убы вала, то прибывала, я чувствовал себя повелителем воды, главнокомандующим Н2О. Или того самого… о-аш? Спустя какое-то время (мне показалось, что я нахожусь в ванной целую вечность, куда там Олафу Стэплдону с его миллиардами лет) воскрес, чувствуя себя освобожденным от бремени мессии, и обратился к себе с такой примерно речью: восстань, о раб! Ибо ты больше не раб. Эту мысль проваривал минуты четыре. Или шесть. А кто, собственно, сказал, что я был рабом? Если нет, если это не так (рассуждать мы будем, естественно, строго логически)… честно говоря, мне эту мысль и сейчас закончить в лом, потому что я уже пьян. Хотя напиться как тогда — это была бы самая настоящая поэзия. Теперь я почти не пью.
Я встал. То есть попытался. Встань и иди! Восстань! Восстань на площади Восстания. Скрючившись над бортиком ванны, я созерцал психоделическую картину: тапочки Курго плавали над безумным стеклом воды — шашки кафеля маячили черным и белым, мне хотелось принять горизонтальное положение, вырубиться, лечь и не маячить. Склеить слои. Еще мне хотелось того же самого. Горячая вода расслабляла. Что это такое — то же самое? Послезавтра мне предстоит, пройдя через ряд красивых американских грузовиков, опять вытерпеть натиск одной недотраханной дуры. Ее нежность, так называемая нежность, обламывет так, что хоть кричи. Нет, лучше я останусь с Курго. По крайней мере, на то время, на которое она остается со мной. Да. Красиво.
Надо выходить. Надо. Мы пришли к матери-воде, но пора возвращаться на грешную землю. Вынуть бы нежно Кургошу из ванны, отнести на руках в спальню и целовать, целовать, целовать. Лажа, какая гадость. Курго не надо целовать, ей надо воткнуть, ввинтить, вставить. Тонкостей она, как и любая среднестатистическая женщина, не понимает. Прелюдия вовсе не нужна женщинам, она нужна мужикам. У меня подозрение, что все сексологи, пишущие умные книги, на самом деле чистые теоретики, то есть девственники. Моя практика говорит о другом. Любая прелюдия, короткая или длинная, раздражает баб. Если женщина настроилась на секс с тобой, то это означает только то, что она хочет твою колбасу. Какая там тантра, дао и прочее. Употребив по малоумию подобные термины, можно, собственно говоря, лишиться трахалки. В лучшем случае прозвучит вопрос: «Ты меня е… будешь или нет?»
Ну что за дряни, куда же делась поэзия. Или вся эта поэзия, Кама-сутра, например — выдумка? Что-то не верится. Времена не те? Получается, что мы тупим, читая стервам стихи и даря розы. Как банально! Ну, роз-то, да и цветов вообще я уже давно не дарю. А стихи еще читаю. Иногда свои. В моей памяти накрепко засели два облома, когда я дарил цветы. Один раз я подарил гвоздику своей первой девушке. Девушка! Ого! Она была такой же девушкой, как я — китайским мандарином. Если не половина, то по крайней мере, треть Питера ее познала до меня. Две трети — после, впрочем, это не факт, а мои домыслы. Я, конечно, говорю о мужских третях Питера — насчет женских и прочих не знаю. Очень быстро подруга выбросила цветок в окно трамвая, в котором мы ехали, мотивируя это тем, что подарок несвоевременен. Или это я его выбросил? Да, я. Я был зол. Начался скандал (еще долго после этого я воспринимал подобные бабские выкрутасы серьезно), ведь нам было нужно съездить куда-то по делу, а тут этот мудак Марк приперся со своим цветком на свидание. Во второй раз (прошло лет десять) я подарил своей коллеге букетик мать-и-мачехи. Не люблю я эти дурацкие розы, да никогда и не любил, это во-первых, а во-вторых, никаких таких цветов на данный момент и не было. Мы гуляли в лесу. Я тогда работал в театре. Приехав на гастроли, у нас оказалось свободное время, и, вместо того, чтобы торчать у автобуса и тереть бесконечные театральные анекдоты, я повел ее в лес. Мне нужно было поговорить. У меня так всегда: перед тем, как что-то сделать, я пытаюсь обосновать свое действие. Вот и сижу у корыта, которое мне кажется разбитым. Мы пошли втроем: я, она и осветитель Толик. Его я не звал, но он как-то сам собой нарисовался. По дороге в лес я нарвал цветов и подарил ей; ничего удивительного не было бы, если б коллега Толик не протирал какие-то светлые идеи, а Марина внимала ему. Хранили сакральное молчание. Цветы были незаметно (для Марины, а не для меня) выброшены. Неужели уже тогда она его любила? Ну и тупица же я. Смешно то, что потом, спустя несколько лет, она вышла замуж за Толика. Вот и дари им цветы! Родила, и живут они прекрасно. Смешно. Смейся, паяц. Тогда она мне нравилась, хотя, конечно, любовью это назвать было нельзя. Марина даже приезжала ко мне в гости, и мы совершили по осени психоделическую прогулку на Фудзияму. В часе ходьбы от моего дома, на берегу Финского залива, находилась изрядная гора песка — теперь ее нет. Намывка. Я называл ее Фудзиямой. Взгромоздившись на нее, я воображал себя улиткой — привет Стругацким. Из воды вырастало что-то вроде башни — труба с лестницей, высотой девять метров. Наверху была площадка, на которой я любил перекуривать. К трубе вели хлипкие полузатопленные мостки. Я сделал ее портрет на слайде, орво-у-тэ-восемнадцать, а потом уложил спать. Хотя кто кого укладывал — вопрос. Она стелила очень художественно. Терпеть не могу перестилать постель. Как-то раз мы забрались туда, на вышку, втроем: я, придурок Андрей, и сумасшедшая Инна. До этого мы гуляли по намытой песчаной пустоши, я называл ее польдером, очень уж мне нравилось это слово. Тогда еще работали дерьмососки. Было забавно первым пройти по трубе, улучив момент, и наблюдать, как при повышении давления вода хлещет из негерметичных стыков железных цилиндров и мочит ноги твоим спутникам. На площадке Андрей начал было ломать ограждение своей жопой — но я его быстро осадил; и так все сломано. Почти всегда прогулки по трубам и в лесу почему-то совершаются втроем. Как пионерская картинка: два мальчика — обязательно, и одна девочка — это тоже обязательно. Понятное дело, нечетность. Уйти от дуализма. И прийти к триализму? Почему не две девочки и один мальчик? Разврат? А наоборот — нормально? Жаль, Фрейд до этого не дожил. Был еще вариант: гостей из Москвы (Саша + Лена… или Оксана?), после хорошего выпивона, я повел гулять. А как же иначе! Сил добираться на Фудзияму не было, и мы пошли в ближайший парк. Боже, как хорошо, что я живу в таком месте, где много парков! В этом парке, как и во всех приличных парках, текла река. Так, не река, а речушка. В овраге, с крутыми высокими берегами. А моста не было. Перекинута с берега на берег труба, окутанная асбестом. Я боюсь высоты. Есть даже какой-то медицинский термин, называющий эту фобию. Сейчас я его не помню. Чем дальше, тем больше растет во мне эта боязнь. Но тогда я бодро пробежался по этой пародии на мост, и оглянулся: где мои друзья? Они топтались на том берегу, наконец решились и мужественно прошли по трубе. Питер — это вам не Москва!
Но Марина тоже выбросила цветы. Гадкое ощущение сохраняется до сих пор.
Поймите правильно, у меня нет никаких обид. Обижаться глупо, тем более на женщину. Ничего мертвого нет. Интересна другая тема: насколько я вменяем. Курго, конечно, невменяма, но говоря с ней на протяжении эдак семи лет, начинаешь задаваться вопросом, так ли это. Насколько это соответствует истине («Это вопрос? Или осуждение?» — Курго.) Невменямая женщина, как ответило армянское радио слушателю, это такая женщина, которая на все вопросы отвечает одинаково: «Только не в меня!» Может быть, Курго и умнее всех нас, вместе взятых. «Курго — это ты», любит повторять последнее время Курго. Как-то ей даже удалось этот тезис доказать, правда, при этом я был изрядно пьян.
А вот еще случай: с одной из своих дам, после довольно долгого перерыва, я встретился. Была зима. Конечно, не такая, как раньше. На самом деле, будь мороз сильней, мы сидели б дома. Но нас приперло гулять. Мороз был какой-то ласковый, и я повел ее в любимый микрорайон — на северо-западную часть улицы Гарькаваго. Выпив пива, мне захотелось, конечно, опорожниться. И место было, что приятно. Бывший детский садик, в свое время мы их жгли. Моей подруге захотелось того же. Когда она возвращалась, я сочинял стихи. Получалось плохо. Тогда я решил вспомнить классиков. И на ум пришел Лавкрафт.
Это выглядело совершенно шизофренически: баба, подбирающуя юбки, и некий мэн в застегнутом «скафандре», пытающийся вспомнить «Кошмарную ночь поэта». Воспоминания были бесполезны; как я узнал позднее, КНП вобще не переводили на русский язык. По крайней мере, не публиковали. У меня есть сильное подозрение, что Мичковский, переведя «Грибы с Юггота», перевел и КНП, только рукопись эта лежит «в столе». Техника — это все! Радио, телефон, интернет, базы данных — все это замечательно, но где Мичковский? Позвонить бы ему, как хочется позвонить. И спросить: да как вы перевели этого сумасшедшего любителя полета, этого прекрасного психа, как вам удалось вообще врубиться в английский язык? Ведь он совершенно алогичен. («Аннушка! Сходи за вином!») Почему мы должны надевать штаны, чем мы хуже древних греков? И где моя зажигалка? Ну вот и гвоздец. Упала лампа, которую я холил и лелеял двадцать лет. Ну наконец-то. Я это слышал, находясь в ванне. Скорченная поза способствовала обострению слуха.
Конечно, я прочитал 35-й сонет, «Звезду». Аннушку расколбасило, и на несколько часов я поверил в то, что женщины любят поэзию. По крайней мере, пытаются ее понять. Нет, как ни крути, а хуже всего тогда, когда ты женщине читаешь. Даже не важно, что́. Все равно рано или поздно будешь выглядеть дураком. На какой-то момент ты поверишь в то, что тебя слушают — ведь ты говоришь не о том, чтО нужно купить — рыбы или мяса, вина или водки. В худшем случае тебе это припомнят. В лучшем — нет. Или наоборот.
Тапки плавали не как рыбы, а скорее, как корабли. Что-то не так. Выпрыгнув из ванны, я нашел в себе силы взять совок и вычерпывать эту мочу. Курго слабо стонала. Кайф! Кайф от того, что у меня есть кто-то дома. Чем отличается Содерберг от Тарковского? «Я хотел, чтобы у меня дома был живой человек!» Живой!
Телефон включен. ЦАП. Знаешь ли ты, что такое ЦАП? Цифрово-аналоговый преобразаватель. А почему она не ту музыку слушала, не ту, что мне нравилась? Дерьмо. Любовь меня захлестывает, словно говно в прорванной канализации. Никуда не деться от этой гребаной любви. Придется любить Курго.
И на кой черт я стал принимать эту ванну? Нет, лучше просто потрахаться. Поток сознания. Шифт-эф-двенадцать. Ты могла бы сказать «нет», а могла бы сказать «да». Если бы ты что-либо говорила, то это означало бы, что ты есть. Тебя нет, ты фантом. Все вы фантомы.
Я есть. Удивительная мысль. Прежде всего — Я. Есьм. С этой мыслью я выкарабкался из ванны и рухнул в постель (как ни странно, она была разобрана). Через какое-то время подобралась и Курго. Снова мысли о сексе. Зачем? Не лучше ли спать? Трахнуться можно и завтра.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.