Библиотека java книг - на главную
Авторов: 52165
Книг: 127838
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Свидание»

    
размер шрифта:AAA

СВИДАНИЕ
ПРОЗА русских писательниц 60-80-х годов XIX века

В ПОИСКАХ ЖИЗНЕННОЙ ГАРМОНИИ

Сборник произведений русских писательниц 60-80-х годов XIX века задуман как самоценная книга, но связанная идейно и творчески с томом прозы писательниц первой половины столетия[1]. Между многими авторами этих книг существует тесная преемственность, взаимопонимание во взглядах на важнейшие социальные проблемы. Их роднит протест против неравноправного положения женщины, поиски выхода из существующих общественных тупиков, стремление к тому, что Н.Г. Чернышевский называл «гуманность и улучшение человеческой жизни» и ставил в центр текущих проблем.
Подобные стремления заметно усилились во второй половине 50-х годов XIX века, в период подготовки и проведения крестьянской реформы. Ожидание крупных экономических и социальных изменений вызвало едва ли не всеохватный общественный подъем. Шел крутой пересмотр традиционных ценностей, многие противоречия крепостнического уклада обострились до предела. Возникла революционная ситуация.
Широкое недовольство выросло после оглашения царского манифеста от 19 февраля 1861 года. Предложенная реформа означала «компромисс, надувающий крестьян призраком обеспечения и свободы, а на деле — разоряющий их и выдающий с головой помещикам»[2]. По стране прокатилась волна крестьянских выступлений. Революционно-демократические круги разночинной интеллигенции начали создавать кружки, ставящие целью борьбу с царизмом, защиту интересов народа.
Революционная ситуация по-новому осветила и возникший десятилетиями ранее «женский вопрос». Теперь он воспринимался не столько как обособленная проблема, но как одно из проявлений всего общественного неустройства. Не случайно «Вопросы жизни» назвал знаменитый хирург Н.И. Пирогов статью о положении русской женщины, опубликованную летом 1856 года. Автор писал: «Женщины должны занять место в обществе, более отвечающее их человеческому достоинству и умственным способностям». Главным аргументом была ссылка на деятельность сестер милосердия, самоотверженно работавших под его руководством в сражениях Крымской войны. Выступление вызвало лавину разноречивых откликов[3]. Временами притухая, а затем вспыхивая с новой силой, полемика о женском равноправии не сходила с газетно-журнальных страниц до конца века и далее.
Через различные стадии развития «женского вопроса» прошли и авторы произведений, представленных в сборнике. Это не только одна из ведущих тем их литературного творчества, но и, если позволено так сказать, ведущая тема их жизни. К необходимости борьбы за лучшее общественное устройство их привели не столько творческие наблюдения, сколько труднейшие обстоятельства собственных биографий.
Против воли опекунши выбирает спутника жизни Мария Александровна Вилинская, впоследствии знаменитая писательница Марко Вовчок. Чтобы настоять на своем, она уходит из дома, живет самостоятельным заработком, делом отстаивая свою независимость и человеческое достоинство.
Мать сестер Надежды и Софьи Хвощинских крайне огорчилась, узнав о первом литературном успехе старшей дочери. Роль писательницы казалась ей несовместимой с женской благовоспитанностью.
М.К. Цебрикова в свою очередь пишет в воспоминаниях: «Право писательства пришлось брать с боя… Приходилось брать с боя каждый шаг жизни, когда чужие преследовали насмешками, а близкие бросали бревна под ноги». Мать М.К. Цебриковой, заметив стремление дочери «жить не как все», жгла ее рукописи, неделями держала под домашним арестом, только бы не допустить печататься.
Стремился оградить дочерей от новых веяний и генерал В. В. Корвин-Круковский, отец впоследствии прославившихся сестер А. В. Жаклар и С. В. Ковалевской. Юность их проходила в отцовском имении Палибино Витебской губернии, сотнями верст отделенного от «рассадников женской эмансипации» в столицах. Расстояния могли затруднить, но не пресечь движение к разумной и полноценной жизни. М. К. Цебрикова вспоминала: «Быстро и широко разлился поток идей по России, проникая в великосветские гостиные и в заплесневелые углы, связывая женщин тех и других общим чувством и общей мыслью. В деревни, куда иные родители увозили дочерей, спасая их от «заразы ученья и идей самостоятельности», «зараза» проникала в образе журнальной статьи или приезжавших на каникулы учащихся братьев».
В семье Корвин-Круковских, вспоминала впоследствии Софья Ковалевская, носителем «заразы» нестандартных мыслей был брат грозного генерала — Петр Васильевич, впервые открывший маленькой племяннице существование «неженской» науки — математики, разжегший жажду учения и самостоятельности. Путь к ним и для Софьи Ковалевской потребовал ухода из-под родительской опеки. Но подобного выхода могли достичь лишь сильные характеры, незаурядные личности. Это четко формулировал известный революционер-демократ, критик Д.И. Писарев в 1861 году: «…Чтобы победить в неравной борьбе, которая завяжется между молодой женщиной и обстановкой, необходимы или особо благоприятные обстоятельства или огромная сила характера».
Это суждение мы вправе отнести к авторам нашего сборника. Не благие обстоятельства сформировали их известность, а страстная целеустремленность, сила духа и воли, неотступная жизненная борьба за право творчества.
Сборник открывает повесть «Три доли» Марка Вовчка, писательницы, талантливо воплощавшей в своих творениях фольклорные традиции, извечные народные упования, силу и стойкость народного духа. Эти особенности дарования рано распознала и активно поддержала революционно-демократическая критика. Н.А. Добролюбов в развернутой рецензии на одну из первых книг М.А. Вилинской (Маркович) подчеркивал: «В рассказах Марка Вовчка мы видим желание и умение прислушиваться к этому еще отдаленному для нас, но сильному в самом себе гулу народной жизни»[4].
Н.Г. Чернышевский, читавший книги писательницы в ссылке, писал П.Л. Лаврову: «Я очень высоко ценю талант Марка Вовчка (Марии Александровны Маркович). Тот романист, о котором я говорил в предыдущем письме, что только он после Лермонтова и Гоголя писал рассказы, истинно заслуживающие моего уважения по своей художественности, — М.А. Маркович»[5].
«Три доли» — далеко не самая известная и признанная повесть. Она создана в период, когда Марко Вовчок шла ко все более объемным и масштабным полотнам от прославивших ее произведений малых форм. Историки литературы видят в этой эволюции движение от преимущественного лиризма к нарастанию эпичности. В подобном развитии эта повесть лежит как бы посередине. Здесь характерные приметы лиризма: рассказ от первого лица, перекличка с песенным фольклором. И одновременно повести присущ эпический размах: через судьбы нескольких людей нам открывается судьба народа.
Речь здесь об Украине — Малороссии, как именовалась эта часть страны. Повесть написана первоначально по-украински, затем воссоздана самим автором на русском языке.
Марию Александровну неоднократно призывали стать только украинской либо только русской писательницей. Но она неизменно отвечала, что общность двух народов столь тесна, социальные проблемы столь сходны, что ей одинаково важно быть услышанной и понятой и здесь, и там.
Повесть называется «Три доли», но речь в ней о жизни четверых, поскольку и рассказчик (вернее, рассказчица) — активно действующий персонаж. В основе сюжета — «кочующий» фольклорный мотив роковой любви. Любви единственной, непреодолимой, судьбоносной. Персонажи не прибегают к магическим средствам, излюбленным в фольклоре. Здесь нет приворотного зелья, колдовства, вмешательства потусторонних сил. И все же герои действуют так, словно над ними тяготеет рок, — столь велика неодолимость чувства. Чувство это вновь и вновь приводит удалого молодца Якова Чайченко к ногам прекрасной и коварной шинкарки, а по молодцу безответно сохнут три красавицы-подруги.
За спокойным изложением рассудительной рассказчицы все напряженней сгущается атмосфера неразрешимых по-доброму отношений. Словно по чьему-то зловещему предначертанию все события развертываются обратно тому, как этого бы хотелось главным участникам. Финал трагичен: молодца, заподозренного в убийстве из ревности, берут в кандалы, одна из девушек уходит в монастырь, вторая остается вековухой, а третья… Всем жертвуя безответной любви, она все же венчается с безразлично согласившимся на это молодцем, нянчит его детей, страдает…
Судьбы разрушены, личности, во многом разные, но равно гордые, страстные, верные, согнулись под гнетом несложившихся привязанностей, не дотянувшись, кажется, совсем немного до того, что зовется жизненной гармонией.
Нет светлой доли для народа — к такому выводу неизбежно приходил читатель первых публикаций повести. Нет ее из-за насильственной приниженности, отсутствия достойных вариантов выбора своей судьбы. Потому и довлеет над одной, второй, третьей жизнью фатальная предопределенность, что крайне трудноодолима власть косной традиции, семейного деспотизма, бытовой рутины.
Стихия народной речи, поэзия украинского фольклора, яркая обрядовость сельских празднеств, смесь религиозных верований с отзвуками древних легенд придают произведениям Марка Вовчка тот колорит, который в русском их исполнении имел до того лишь один великий аналог — гоголевское творчество.
Большинство авторов нашего сборника: сестры Софья и Надежда Хвощинские, Софья Соболева, М.К. Цебрикова — в меру таланта принадлежали к другой ветви гоголевской традиции — к «натуральной школе», эстетике критического реализма. В «Очерках гоголевского периода» Н.Г. Чернышевский писал о ее существе: «…«Критическое направление» при подробном изучении и воспроизведении явлений жизни проникнуто сознанием о соответствии или несоответствии изученных явлений с нормою разума и благородного чувства»[6].
С наибольшей определенностью, а подчас и обнаженностью, приемы «натуральной школы» воплощены в повести С.П. Соболевой «История Поли». Автор здесь порою переходит на прямолинейное изложение своих взглядов, насыщая некоторые эпизоды открытой публицистикой.
Соболеву охотно печатали в 60-е годы прогрессивные журналы «Русское слово», «Отечественные записки», «Современник». Повесть «История Поли» примечательна уже тем, что опубликована в одном из последних номеров вскоре навсегда закрытого «Современника». Она из тех произведений, которыми ведущий революционно-демократический журнал 60-х годов прощался с читателями.
Повесть исполнена как развернутая реплика в спорах об истинном предназначении женщины. Рассказ о доброй и талантливой чиновничьей дочери-сироте, ее трудном отрочестве включен в композиционную рамку — очерк нравов провинциального общества в городке Плеснеозерске. Эти нравы противостоят нормальной жизни взрослой Поли еще ожесточеннее, еще нетерпимее, чем в голодном детстве вздорный характер мачехи. Там Поля выстояла, здесь — почти сломалась. Во всяком случае, сдалась, обрекла себя на бегство из семьи, где жилось нормально. Плеснеозерцы взбеленились из-за того, что Поля приехала как неофициальная жена здешнего помещика. Унижения, отчуждение, травля, под конец вылившаяся в оскорбительное анонимное послание, — все орудия моральной пытки пустили в ход завсегдатаи плеснеозерских гостиных против молодой женщины.
Публицистический комментарий обнажает идейный нерв повести: «Что могло быть проще и обыкновеннее истории Поли. Такие истории повторяются каждый день и на каждом шагу… Если бы наши губернии не изобиловали плеснеозерцами, то мы пожалуй бы не стали и писать этой истории и не замолвили бы слова в защиту Поли». Здесь открыто заявлена авторская позиция или, как обычно говорилось о «натуральной школе», — тенденция.
Противники прогрессивных литераторов наломали горы копий, стремясь доказать, что тенденция несовместима с художественностью, противостоит ей, вытесняет ее и т. п. Классики критического реализма гениальными произведениями доказали обратное, у второстепенных же писателей случается не всегда оправданный перевес дидактики над художественностью. В «Истории Поли», да и в других произведениях С.П. Соболевой, такой перевес — явление частое.
По поводу подобных художественных просчетов Н.А. Некрасов с огорчением говорил: «Тепло, гуманно перо автора, но торопливо и слишком резко там, где должен всплыть наружу весь герой, и часто автор совершенно некстати выскакивает сам на страницы своего романа»[7].
Это замечание адресовано не С.П. Соболевой, хотя может быть отнесено и к ней, а значительно более признанной писательнице прошлого века — Н.Д. Хвощинской. В тени ее широкой известности и обильного творчества на протяжении 50-80-х годов осталось как бы скрытым литературное наследие рано умершей ее сестры Софьи Дмитриевны Хвощинской. Между тем, по мнению многих критиков: М. Цебриковой, В. Семевского, Н. Демидова, — писательский талант младшей сестры не уступал таланту старшей. При этом стиль ее вполне своеобразен, свободен от подражания «внутрисемейному авторитету». «Работа ее была менее тонка, чем ее сестры, но штрихи были смелее, порой пробивалась горькая ирония»[8].
Софья Дмитриевна умерла от тяжелой болезни на руках сестры в 33 года. К тому времени она создала уже несколько романов: «Зерновский», «Мудреный человек», «Домашняя идиллия недавнего времени», «Городские и деревенские», ряд очерков и повестей. Впервые со времени публикации в «Отечественных записках» в 1863 году роман «Городские и деревенские» переиздается в нашем сборнике. М. К. Цебрикова в воспоминаниях говорит, что мысли о переиздании сочинений Софьи Дмитриевны в обществе возникали неоднократно. Однако Надежда Дмитриевна хранила предсмертное обещание, данное сестре, которая просила ее не издавать и о ней не писать. Такова была скромность младшей сестры, как считают одни, боязнь быть неправильно понятой, как полагают другие литературоведы. А еще вероятнее — и первое, и второе одновременно.
Можно тем не менее пожалеть, что на протяжении долгого времени творчество Софьи Хвощинской известно лишь очень узкому кругу специалистов. На наш взгляд, оно содержит живой и выразительный оттиск своего времени, «населено» колоритными персонажами, богато художественной точностью иронических и сатирических характеристик.
Одна из самых приметных фигур — главный герой романа «Городские и деревенские», либеральствующий и графоманствующий помещик Эраст Сергеевич Овчаров. Этот типаж с ироничной концентрированностью воспроизводит одно из характерных явлений пореформенного времени. Владелец земли и имения, завсегдатай столичных гостиных и заграничных курортов, он кстати и некстати упоенно разглагольствует о жажде прогресса, о любви к народу, о необходимости преобразований. На деле он — отъявленный лицемер, самовлюбленный позер, неспособный по-настоящему заинтересоваться ничем, кроме своей драгоценной особы. Но и такое обыденное своекорыстие он облекает выспренней велеречивостью: «Неустанно заботясь о моем здоровье… делаю это столько же для себя, сколько и для других. Жизнь главных представителей поколения, к которым я имею право причислять и себя, стоит того, чтобы ею дорожили».
На подобных основаниях и крепятся все «человеколюбие» Овчарова, его взаимоотношения с другими людьми. Среди действующих лиц романа есть еще два образа, сравнимых с Овчаровым по главной черте его характера — всепоглощающему лицемерию. Это соседка-помещица, наезжающая в имение из столицы, Катерина Петровна, и обычно живущая в приживалках у некоей княгини, а ныне нагрянувшая гостить к двоюродной сестре Анна Ильинишна. Все три лица (включая Овчарова) — ответвления общего корпя, созданного веками крепостнического засилья, паразитизмом, двоедушием светских гостиных.
Таковы, по преимуществу, господа «городские», как их видит писательница. Господа «деревенские», не покидавшие всю жизнь своего имения, — по ее мнению, проще, естественней, незлобивей. Нет оснований соглашаться с таким противопоставлением, подчеркнутым заголовком романа. Оно далеко не всеобще. Духовный мир, нравственность, что доказано неоднократно, не формируются привязкой к городу или селу. Они — в другом измерении. Однако в середине прошлого века эту истину еще предстояло постигать.
Софья Дмитриевна, как можно судить по роману, внесла некоторую лепту в формирование народнических иллюзий. Под ее пером чистота деревенской духовной атмосферы противостоит столичной извращенности. И воплощает это доброе естественное начало в романе мелкопоместная владелица Настасья Ивановна Чулкова, добродушная и простоватая «старосветская» помещица.
Да, как бы подводит к мысли романистка, осколок уходящего — не идеал. Но поглядите, что идет на смену, повремените ликовать. М.К. Цебрикова в этой связи писала о Софье Дмитриевне: «Волк в овечьей шкуре опаснее волка, который ощетинивает свою шерсть и скалит зубы, и автор беспощадно срывал эту шкуру и показывал дикие инстинкты, прикрытые маской современных идей…»[9]
Не на такую ли аналогию призвана натолкнуть читателя фамилия главного героя романа — Овчаров?
Остро критическое восприятие пореформенного времени разделяли многие современники сестер Хвощинских, в том числе и наиболее прозорливые среди них. Для многих стало ясно, что так называемая Великая реформа лишь одна из начальных предпосылок крупного общественного переустройства, но далеко не само оно.
Мотив неудовлетворенности, разочарования в несостоявшихся ожиданиях настойчиво проходит через многочисленные произведения старшей сестры Софьи — Надежды Дмитриевны Хвощинской, в замужестве Зайончковской. Талант ее имел возможность осуществиться более полно: в стихотворных, беллетристических, критико-публицистических произведениях. В прозе Н.Д. Хвощинская стала широко известна под псевдонимом В. Крестовский. Немало курьезов и читательских недоумений возникло, когда в литературу пришел подлинный Всеволод Крестовский, популярный прозаик 70-80-х годов. Н.Д. Хвощинская не изменила привычной подписи, но прибавила к ней указание — «псевдоним».
За сорок лет неустанного литературного труда писательница пережила несколько творческих периодов. Сама она «временем расцвета» считала десятилетие 1869–1879 годов. В письме к приятельнице такие строки: «Не 1865 меня обновил. Он уложил меня[10], и когда через четыре года я проснулась, то среди молодежи… мелькнула мне «Первая борьба»… Вот тебе секрет расцвета… Он завершился «Свиданием…»[11].
Писательница упоминает вехой творческого подъема общепризнанно удавшуюся повесть «Первая борьба». Н.К. Михайловский писал на ее счет: «По-моему, это вообще лучшее произведение Зайончковской и одно из выдающихся даже во всей русской литературе…»[12] С этой повестью нетрудно познакомиться и в наши дни, так как ее закономерно включают в переиздания «избранного». А вот повесть «Свидание» современному читателю неизвестна.
На наш взгляд, «Свидание» — один из образцов тончайшей психологической разработки характеров, изящества композиционного построения, диалогического мастерства.
Интерес к построению диалогов — общая сильная сторона прозы сестер Хвощинских. Самая первая публикация Софьи Дмитриевны — «Знакомые люди» («Отечественные записки», 1857) вся состоит из диалогов, которые создают противостояние характеров, с большой достоверностью передают интонационный стиль реплик, перепады настроения собеседников. Подобными качествами отличается и «Свидание». На первых порах герой повести Петр Николаевич Алтасов не чета Овчарову из произведения младшей сестры. О нет! В 1863 году, когда Овчаров появился на журнальных страницах во всей неприглядности, Алтасов находился в ссылке за вольнолюбивые мысли и речи. Но вот мы встречаемся с пострадавшим через пятнадцать лет — действие «Свидания» отнесено к 1878 году. И какое превращение! Идеалы молодости не просто забыты — они отвергнуты, осмеяны, попраны. И такие мысли пришли им на смену: «Высокое наслаждение — не мозолить рук, не трудить мозга, почивать мягко, кушать вволю. И человек перед собою обязан достигнуть этого, особенно когда представляется случай».
Не отличить теперь бывшего прогрессивного журналиста Алтасова от воинствующего графомана Овчарова. Но любая маскировка рано или поздно ветшает. Алтасов — в новом «прозревшем» и остепенившемся состоянии — подвизался в журналистике и был «готов служить своими убеждениями кому и чему угодно. Именно отгадав эту способность, редакция предложила ему отставку». Действие повести занимает по времени всего один вечер. Это — краткая встреча Алтасова с давней знакомой, помещицей Александрой Табеевой. В прошлом, торопясь за модой, и она не избежала игры в либерализм — теперь же озабочена лишь тем, как бы не упустить доходов с имения да приручить возможного жениха.
Динамичный диалог «Свидания» развертывается в нескольких измерениях: одни реплики маскируют подлинные чувства, другие выполняют роль осторожных зондажей, третьи цепко выясняют истинные взгляды партнеров. И вот уже в переплетении реплик все рельефнее возникают характеры собеседников, их беспредельное своекорыстие, неискоренимое лицемерие.
Н.Д. Хвощинскую нередко критиковали за пессимизм, за идейную беспросветность некоторых произведений. «Меня упрекают за то, что я не пишу героев, но я не могу писать того, что не видела», — сетовала беллетристка. Да, отрицательные персонажи значительно плотнее «населяют» ее сочинения, чем положительные. Но в беспросветности повесть «Свидание», к примеру, обвинить нельзя. В ней есть одухотворенный светлый образ самоотверженной труженицы Анны Васильевны Табеевой, невестки Александры Сергеевны, жены ее умершего брата. Выть может, этот облик не столь убедительно и подробно «прописан», как основные партнеры «Свидания», но духовная сила личности передана вполне ощутимо, способность ее стойко противостоять тяжелейшим утратам и вопреки всему — трудиться на общую пользу. Этот образ просветляет идейно-нравственную атмосферу сумеречного «Свидания». И подобные героини — не исключение в книгах Н.Д. Хвощинской. Таковы Леля из повести «Пансионерка», Катя из романа «Большая Медведица», Таня из повести «Былое». Они внесли свою лепту в борьбу за женское равноправие, которую писательница никогда не отделяла от борьбы за справедливое устройство общества. Она говорила: «Женщина никогда не выбьется на прямую дорогу одна, сама собою; ей должен помочь в этом общий строй жизни. Прежде надо еще поисправиться ему… Я просто описывала положение женщины, каково оно было, каково оно часто и теперь. Мученичество этого положения — только следствие всего окружающего»[13].
Н.Д. Хвощинская искренним и неустанным служением общему делу внушила к себе глубокое уважение соратников и читателей. С большой приязнью относилась к ней М.К. Цебрикова. Она — основной организатор адреса, врученного общественностью престарелой писательнице в 1883 году.
Здесь высказаны прочувствованные строки: «В произведениях Ваших отражались многие стороны нашей общественной жизни; тонким неумолимым анализом вы обличали всю ложь и фразерство своекорыстия, прикрывающегося служением идее. Вы одна из первых подали свой голос за право женщин стать участницами общего движения и с глубоким пониманием женского сердца дали много правдивых и художественных картин»[14].
За ней шли творческие последователи. М.К. Цебрикова была как раз из этого числа. Она стала беллетристом и литературным критиком, одним из руководителей борьбы за женское равноправие во многом благодаря журнальным публикациям предшественниц. Ранее уже говорилось о трудном пути Марии Константиновны к возможности печататься. Чтобы укрыться от домашних церберов, она зашивала рукописи в юбки — благо мода прошлого века давала такую возможность. Вырвавшись на прогулку, носила черновики на переписку знакомому писарю, затем отсылала в журналы, давая обратный адрес верной подруги. Вопреки всем препятствиям, М.К. Цебрикова вскоре создала себе авторитетное литературное имя. Правда, современники больше ценили ее литературно-критическую, публицистическую, общественную деятельность, чем беллетристику. Ее художественное мастерство уступало в силе мастерству сестер Хвощинских и богатой палитре Марка Вовчка.
Мария Константиновна вполне отдавала себе в этом отчет. В составленной незадолго до смерти автобиографии она сообщала о себе в третьем лице: «Толковый писатель, отзыв которого запал ей глубоко, говорил, что талант ее невелик, но видно, что грудью взяла то, что пишет, и постоит за все жизнью». Публикатор автобиографии А.П. Могилянский ценит в авторе по преимуществу критика и публициста. А.П. Могилянский пишет: «До начала 1870-х годов, принесших быстро возраставшую известность Марии Константиновне Цебриковой, в России еще не было женщины-публициста такого масштаба»[15]. Справедливые наблюдения: стойкость и страстность публицистики наиболее ярко выразились в ее «Открытом письме Александру III», напечатанном в Женеве и нелегально распространенном писательницей в 1889 году. Здесь провозглашалась демократическая программа: «Свобода слова, неприкосновенность личности, свобода собраний, полная гласность суда, образование, широко открытое для всех способностей, отмена административного произвола, созвание земского собора, к которому все сословия призвали бы своих выборных, — вот в чем спасение». Предлагая царю осуществить эти меры, публицистка призывала тем самым отвратить неизбежный революционный взрыв. Она нередко признавалась, что хотела бы не допустить кровопролития. Объективно же вся ее общественная и литературная деятельность способствовала концентрации народного возмущения, приближала час крутых перемен.
Повесть М.К. Цебриковой «Который лучше?» состоит из новелл, нанизанных на жесткий публицистический стержень. Он высказан вопросом заголовка и предлагает читателю сравнить главных персонажей: крестьянина-поджигателя и вора — Василия и «умничающего» помещика Куроедова. Последний изливается перед автором: «По мелочам я истратил все, что было немелкого во мне, все молодые силы — и упал духом. Теперь я на все махнул рукой!»
Увы! При всей неприглядности самохарактеристики она не полна и не точна. Перед нами еще одна разновидность столь частого и в жизни, и в литературе 60-80-х годов образа. Это — заигрывающий на словах с модными веяниями отпетый крепостник, на деле помышляющий лишь о том, как сытнее устроиться. В итоге он продает себя в мужья старой богатой вдове. Поджигатель и совратитель Василий вправе на этом фоне заявить: «Ну да, я вор острожный… Да много ль из вашей-то братьи, из дворян, честных-от людей выищется? Не тем, так другим — все в чужой дом лапу запустить норовят…»
Так который же лучше? Этот открыто заданный вопрос как бы переводит художественное произведение в публицистический ряд. Прямое обращение к читателю с животрепещущей социальной проблемой — предложение непосредственно сравнить крепостника и бандита — безусловно взято из арсенала публицистики. Но это не помешало, на наш взгляд, емкости художественного обобщения. Беллетристика для М.К. Цебриковой, как бы сдержанно ни ценила она свой талант, — не прихоть, не случайность. Писательница обращалась к повестям, рассказам, новеллам впоследствии и в 70-е, и в 80-е, и в 90-е годы. Публицистические элементы всегда присутствуют, но не лишают ее произведения художественной полноценности.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.