Библиотека java книг - на главную
Авторов: 50415
Книг: 124925
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Переправа»

    
размер шрифта:AAA

Жанна Александровна Браун
Переправа

Глава I

Порошковое масло, ватный напильник… Вам не смешно, дорогой комиссар? Отчего же, в этих парадоксах не меньше истины, чем в вашем напутствии: «Солдатская наука немудрая». Глубину вашего заблуждения я постигаю ежедневно собственным хребтом даже на мелочах… Впрочем, здесь, как на другой планете: то, что по штатским меркам кажется несущественным, в армии оказывается деталью, без которой не существует весь механизм. Например, пуговица… Знаете ли вы, дорогой Виктор Львович, как нужно пришивать пуговицы на шинель? Не ухмыляйтесь в бороду и не сочтите впопыхах, что у вашего ученика сузился кругозор. Пожалуй, он даже несколько расширился…
Итак, берем шинель, размечаем линеечкой определенное уставом расстояние между пуговицами и от борта, а затем прокалываем шилом дырочки в сукне. В эти отверстия вставляем ушко пуговицы. С внутренней стороны шинели вставляем в это ушко серую тряпочку и уж ее-то, сердечную, пришиваем к шинели намертво. Можете быть уверены, комиссар, с первого раза наш старшина прапорщик Петренко не сорвал, а буквально сдул пуговицу с шинели, как пушинку. Зато во второй раз я постарался, и Петренко по этому поводу произнес речь:
— От теперь по науке — клещами не оторвешь. И сидит красиво, как влитая! Чтоб ты знал, молодой, красота воинской одежды — это тебе не какая-нибудь эстетика. Это внешний вид!
А портяночку, комиссар, вы сумеете намотать так, чтобы между вдохом и выдохом успеть сапог натянуть?

Коля Степанов толкнул Ваню локтем в бок.
— Очнись, служивый.
Из каптерки вышел старшина и остановился возле бачка с водой, окидывая хозяйским взглядом казарму, где несколько десятков молодых солдат одолевали азы солдатской науки. Ваня поспешно схватил портянку и принялся неумело наматывать на ногу. Мягкая фланель оказалась своенравной, и Ванина нога стала походить на растрепанную тряпичную куклу.
— Белосельский, я ж тебе показывал, как по, науке, — с обидой сказал старшина, — городской парень, а такой непонятливый… Ну-ка, давай по новой, да не спеши, не спеши… Сноровка сама придет. Сначала встряхни ее. Чтоб ты знал, молодой, портянку всегда надо встряхивать, даже новую — вдруг да щепочка какая зацепилась или же крошка… Не приведи беда — всю ногу в походе сотрешь. И всегда зазор впереди оставляй, чтоб пальцы не мерзли.
Старшина говорил наставительно и громко, чтобы слышала и мотала на ус вся рота молодых. Коле Степанову «немудрая наука» давалась легко, и поэтому у него оставалось свободное время для осмысления новой действительности.
— Товарищ прапорщик, я читал, что все армии мира шерстяные носки носят, а мы все по старинке. Почему?
— Это ихнее личное дело, — невозмутимо сказал прапорщик, — и не нам с них пример брать, понял, Степанов? А чтоб ты знал, молодой, объясню на пальцах: носки не так гигиеничные — это во-первых, а во-вторых, носки протерлись — пятка голая: натер или отморозил… В походных или же боевых условиях носки солдату штопать некому, да и некогда. А портяночку намотал и… вперед, вооруженные силы! И в-третьих, для боевой готовности портянку намотать быстрее, чем надеть носки.
И старшина с достоинством удалился в каптерку. Ваня улыбнулся.
— Усвоил, молодой? То-то же… Наш старшина мудр и не ленив: натаскивает нас, как щенков, и тычет мордой в лужицы, которые мы пускаем по незрелости.
— Ничего, переживем для пользы дела, — сказал Коля. — Иван, а ты на гражданке тоже был таким… задумчивым?
Ваня удивленно взглянул на друга.
— Что за фантазия?
— Посмотри на себя со стороны. Как улитка — весь в себе…
Ваня рывком натянул сапог и встал. Громы планетные! А он-то был уверен, что его беседы с комиссаром незаметны для окружающих. Не учел, что в казарме, как на рентгене — ничего не скроешь…
— Не бери в голову, Степаныч. Просто… просто хочется иногда поговорить с умным человеком.
Коля иронически хмыкнул.
— С собой?
— Нет. С комиссаром. Я как-то рассказывал тебе о своем мастере в ПТУ. Знаешь, я бы хотел тебя и Мишку с ним познакомить. Увидели бы сами, что это за человек.
— Годится, — сказал Коля серьезно, — не пройдет и двух лет, как мечта твоя исполнится.
Они рассмеялись. Из умывальной выскочил Мишка, зябко потирая красные от холодной воды руки. В черных кудрях сверкали капли воды.
— О чем смеетесь, товарищи? — спросил он, усаживаясь рядом с друзьями на табуретку.
— Иван хочет познакомить нас со своим комиссаром, — сказал Коля.
— Я готов. Когда?
— Так всего… через два годика.
Вопреки Ваниному ожиданию, Мишка не засмеялся. Он сунул кисти под мышки и философски изрек:
— Два года, воины, — это вам не воробей чирикнул. Сквозь них еще пройти надо, не теряя лица.
— Сквозь? А обойти? — спросил Ваня.
— Попробуй.

Кстати, дорогой комиссар, совсем запамятовал представить вам моих новых друзей: Колю Степанова и Мишку Лозовского. Я познакомился с ними на пересыльном пункте. Не знаете, что это? Попытаюсь объяснить…
Представьте себе типичную для пятидесятых годов двухэтажную казарму желтого цвета с неимоверным количеством подсобных помещений: гаражи, ларьки, медчасть и прочее. Перед желтым зданием плац, расчерченный белыми линиями и кругами для строевых занятий. Из райвоенкоматов города новобранцы прибывают сюда на автобусах или электричках, а из других областей и республик по железной дороге.
Когда прибывает очередная партия, строгий плац превращается в громадный вокзал: многолюдье, толчея, разноголосица… но при этом — в вокзал с четким порядком. При всем гаме и толчее народ движется группами и в определенную сторону. Все это напоминает некий механизм с огромным количеством шестеренок, существующих независимо друг от друга, но выполняющих строго определенные роли.
Так вот, Виктор Львович, пересыльный пункт — это место, где формируются команды для частей. Оттуда приезжают офицеры, выстраивают команду и начинают задавать вопросы: откуда, как, что… В основном представители частей интересуются парнями, имеющими твердую специальность. Могу вас порадовать: выпускники ПТУ в армии в чести.
С Мишкой и Колей мы разговорились, когда формировалось пополнение в инженерный полк. Знаете, комиссар, это было удивительным везением, что на том шумном, разноязычном базаре мне встретились именно Коля Степанов и Мишка Лозовский…
Коля — редкий умница, прирожденный технарь. Но технарь особый: с медицинским уклоном. Эксплуатация здоровых машин его не интересует, а вот покопаться в изуродованном механизме, собрать его буквально по частям и довести до кондиции — праздник сердца. Он рассказывал, что лет до четырнадцати на улицах не видел людей, только машины. За этот перекос в сознании его и отчислили со второго курса Московского автодорожного института: Коля считал все общеобразовательные лекции лишними и посещал только специальные.
Чтобы закончить Колин портрет, скажу, что он высок, тонок в кости, глаза имеет зеленовато-серые, а брови темные, и летят они от переносицы к вискам прямыми линиями. В общем, комиссар, представьте себе лицо энергичного, волевого человека с твердым ртом и резко очерченными скулами — это и будет Коля Степанов. Да, характерная деталь: Колино лицо всегда освещено изнутри работой мысли. Без этой детали портрет будет неполным. И еще: он болезненно честен. Для Коли что-то пообещать и не сделать или не сдержать слово — немыслимо.
Мишка Лозовский внешне напоминает оскудевшего испанского гранда, у которого от былого великолепия остались только смоляные кудри, взрывной характер, всегда равно готовый к веселью и штыковой атаке, да глубокий бархатный баритон, которым Мишка навсегда покорил сердце нашего старшины прапорщика Петренко. Коля утверждает, что старшина, слушая Мишку, прослезился. Я этому не верю. По-моему, наш старшина может заплакать только по приказу полковника.
В отличие от немногословного, сдержанного Коли, Лозовский треплив и искренен, как первоклассник. Для него понятие «дружба» включает в себя все: еду, юмор, работу, книги, жизнь… Через несколько часов нашего знакомства Коля, обладающий редким даром с ходу определять в человеке главные качества, сказал, скорее всерьез, чем в шутку, что Мишка Лозовский вправе говорить о себе не «я», а «мы».
Лозовский тоже бывший студент инженерно-строительного института, выставленный с третьего курса за полный завал весенней сессии. Это официально. А неофициально — за необыкновенную безответную любовь к одной коварной блондинке из Ниточки, простите, из Текстильного института.
Не ухмыляйтесь скептически, комиссар, это не скоропалительная дружба. Если мерить штатскими мерками, может, вы и правы, но в армии у времени счет иной. Достаточно провести в одной казарме сутки — и ты уже четко видишь, что за человек перед тобой. Я уже на себе испытал, что казарма, как рентген — все закоулки души высветит.
Теперь наша троица всегда вместе, даже в строю — мы почти одного роста. А ведь могли и не встретиться… Разминуться в днях, например. Тем более что Коля прибыл из Мончегорска, а Мишка призывался в Дзержинском районе. Или попасть в разные части, как получилось у нас с Федором Кузнецовым. Он служит неподалеку в отдельном батальоне, но увидеться нам пока не довелось. Вчера получил от него короткую весточку на тему: «Жив-здоров, чего и тебе желаю». Но Федор всегда был немногословен, а вот что происходит со мной, Виктор Львович? Какая-то дикая ерунда… Мысленно я беседую с вами часами, словно вы здесь и слышите меня, а сяду за письмо — ничего не получается: жалкие телеграфные строчки…
Помните, у нас в училище выступал писатель и рассказывал о прекрасном человеке — бригадире животноводов. Его бригада выдает ежегодно неимоверное количество мяса и молока, не имея в своих рядах лодырей и пьяниц. А когда писатель попросил бригадира рассказать о себе, о бригаде, — на все вопросы отвечал одним словом: «Работаем» — и мучился оттого, что не умеет интересно рассказать о себе столичному человеку. Так и я. Мечтаю к вашему возвращению из отпуска написать роман из своей новой жизни, но…
Иногда меня одолевают беспокойные мысли, комиссар. От прошлых веков осталось громадное количество частных писем, и не только великих людей. Историки плачут от счастья, выкапывая очередную берестяную грамоту с текстом: «Жена, пришли мне…». Еще бы — свидетельство прошедшей эпохи. А что достанется будущим историкам от нас — телефонные разговоры? Боюсь, комиссар, что эпистолярный жанр ушел в прошлое вместе с керосиновыми лампами.

Глава II

С комиссаром Ваня увиделся накануне отъезда. Он не знал, в какой именно день мастер уходит в отпуск, и каждый вечер, проводив Настю, давал себе слово, что уж завтра-то непременно выкроит несколько минут и забежит в училище к Виктору Львовичу.
Еще зимой вся группа знала, что сразу после выпускного вечера комиссар уйдет с друзьями в поход на байдарках по сибирским рекам. Это была его давняя мечта, но за три прошедшие года он так и не смог осуществить ее. Зимой и летом пестовал своих «красавцев», не решаясь доверить их другому мастеру даже на короткое отпускное время. «Вот ужо выпущу вас в люди, тогда и двинусь с легким сердцем», — говорил он.
После выпускного вечера прошла неделя, а Ваня все не мог попасть в училище. Дни были заполнены походами в военкомат, медкомиссиями, разговорами с матерью, приехавшей на эти дни из Москвы, и Настей… Главное, конечно, Настей. Его Аленушкой. «Ладно, — в конце концов решил он, устав терзаться, — если не застану — напишу из армии. Виктор Львович — человек, он поймет».
Но судьба оказалась милостивой к новобранцу. В последний день его гражданской жизни Настю неожиданно задержала дома мать. Почти на три часа. Ваня сначала огорчился, а затем сообразил: ведь это именно тот самый случай, в котором проявляется необходимость, — и помчался в училище.
Трехэтажный особняк петербургской постройки стоял в конце Шестой линии Васильевского острова, и из его окон была видна Нева. За время Ваниной учебы училище дважды ремонтировали, но цвет стен и весь антураж оставался неизменным. Директор училища свято верил, что постоянство цвета и обстановки создают в сердцах и памяти учеников незабываемый образ родного училища.
Прежде Ваня не раз посмеивался над причудой директора, а сейчас вдруг понял, как дорога ему эта узнаваемость: белые прямоугольники окон на кофейно-молочном фоне стен, строгий античный орнамент на фронтоне, кремовые прозрачные занавеси, зеленые бороды традесканций… Даже старательно отделанная под дуб парадная дверь и синяя стеклянная вывеска вызвали в душе теплоту и некоторое волнение. Там, за этой дверью, прошли три года его жизни. Самые трудные годы за все его восемнадцать лет. И пожалуй, самые счастливые. Там, за этой дверью, был сейчас его мастер. Был и будет всегда. Во всяком случае Ваня хотел в это верить.
Он невольно вспомнил свое первое появление в училище. Сейчас даже трудно вообразить, как растерян он был тогда и одинок… Все, что может случиться худого с человеком за многие годы, навалилось на него в то время разом: ссора с отцом, ссылка в ПТУ в Ленинград к дяде Боре, чтобы никто из их московского круга не узнал, что сын академика Белосельского бросил девятый класс и в наказанье определен в ПТУ; откровенная неприязнь к нему ребят в группе первые месяцы… Да и многое другое, о чем и вспоминать не хочется.
Отец, конечно, был уверен, что Ваня и месяца не выдержит в училище — не та закалка, хлебнет трудовой жизни и запросит «пардону». Кто знает, как бы оно вышло, если бы в группе оказался другой мастер, а не Виктор Львович Шалевич. Комиссар. Человек, который прочно поселился в его сердце, потеснив многих…
Комиссар сидел в мастерской за своим столом нахохленный, кутался в теплую замшевую курточку, хотя в помещении было жарко, и мрачно перебирал казенные бумаги, оставшиеся после выпуска их знаменитой двадцать пятой группы.
Ваня улыбнулся и лихо, как полагается новобранцу, отбарабанил:
— Товарищ мастер, слесарь-ремонтник Иван Белосельский приветствует вас!
Комиссар взглянул на него исподлобья и буркнул:
— Я ждал тебя.
Ваня удивился. Разве они договаривались на сегодня? Еще утром он и не предполагал, что Настю задержат дома… Потом до него дошло, что Виктор Львович имеет в виду не какое-то определенное время, а все эти дни. Значит, все дни, пока он собирался и уже решил было, что не сумеет зайти и напишет из армии покаянное письмо, Виктор Львович приходил в мастерскую и ждал. Ждал, когда же его ученик вспомнит о нем…
Полный раскаяния, Ваня тут же забыл о беге времени и Насте, которая скорее всего уже ждет его возле метро. Ему захотелось рассказать мастеру, как все это время он помнил и рвался к нему; объяснить, как много он, мастер, комиссар, сделал за эти три года для ребят и для него; заверить, что как бы ни разбросала судьба парней по стране, что бы ни случилось с ними в дальнейшем, Виктор Львович навсегда останется для них тем комиссаром, которого они сами признали в нем с первых дней учебы. И молчал. Боялся, что все эти верные и нужные сейчас слова, произнесенные вслух, прозвучат как-то не по-мужски…
Комиссар спрыгнул с помоста, на котором стоял его стол, и встал перед Ваней в привычной боевой позе: уперев руки в бедра и расставив длинные ноги в кроссовках.
За эти три года Ваня здорово вырос, но и теперь комиссар был выше почти на голову.
— Когда? — все так же хмуро спросил комиссар.
— Завтра. В восемь ноль-ноль. С котелком и ложкой.
Комиссар не отозвался на шутку, чего с ним на памяти Вани еще не случалось. Значит, разобижен всерьез.
— В Москве был?
— Не успел. Мама сама приехала проводить.
— А отец?
— В Швеции на симпозиуме.
Ваня вытащил из кармана сигареты и с вопросительной улыбкой взглянул на комиссара. Так открыто он решился впервые с той памятной встречи три года назад, когда комиссар небрежным жестом выбросил Ванины сигареты в урну. Виктор Львович тоже вспомнил давнюю историю и усмехнулся:
— Нахал ты, братец, что характерно… А впрочем, теперь ты сам большой. Валяй. Но только не в мастерской.
Это правило было железным, и ребята никогда не нарушали его даже в отсутствие мастера.
Они вышли на площадку перед мастерской и уселись рядком на спинку бывшей садовой скамьи, от которой остались чугунный каркас и две деревянные планки вверху. Никто не помнил, как и когда попала она на второй этаж производственного корпуса, но поколения пэтэушников в перерывах и после занятий выясняли на ней отношения, обсуждали международные проблемы, вопросы любви и шансы «Зенита» попасть в шестерку сильнейших.
Комиссар потрогал бороду, пропустил рыжеватые колечки между пальцами и сказал в раздумье, точно мыслил вслух:
— Послушай, Иван. Ты был моим учеником… Теперь ты знаешь о нашем деле примерно столько же. Но ты — мой ученик. Ты обязан обогнать меня, понимаешь?
Ничего себе — поворот! Ваня иронически хмыкнул.
— Вас? Думаете, это возможно?
— Конечно, непросто, — согласился комиссар, — а ты напрягись. Захочешь — сможешь, что характерно. И учти, пока это программа-минимум.
— Та-ак, — ошеломленно протянул Ваня, — а какова же тогда программа-максимум?
— Поговорим, когда вернешься из армии.
— Понятно…
Ваня вся еще не мог прийти в себя. Он не был готов к такому разговору. Интересно все же, что задумал этот непредсказуемый комиссар сотворить с ним в будущем, даже не поинтересовавшись, есть ли у человека собственные планы… И осторожно спросил:
— А все-таки?
— Я сказал: поговорим, когда вернешься. Ну ладно, скажу суть: хочу видеть тебя счастливым. Устраивает?
— Вполне. Хотя счастье, говорят, вещь эфемерная.
— Смотря для кого. Для меня вполне конкретная. Помнишь, как мы однажды определили, что такое счастье?
— Помню, конечно. Стать в своем деле незаменимым. Но это было давно, а…
Ваня запнулся, подумав о Насте. Комиссар тогда утверждал, что только высокий профессионализм делает человека счастливым. А все остальное — приложение к главному. Значит, Настя — приложение? Ерунда какая-то…
— Скажите, Виктор Львович, вы по-прежнему считаете, что человек может быт счастлив только работой? А… ну, скажем, личная жизнь… как без нее?
— Поверь мне, Иван, может, — твердо сказал комиссар. — Понимаешь ли ты, что в нашей жизни характерно… Без настоящего дела, без знания своей необходимости любовь самой прекрасной женщины не сможет сделать мужчину счастливым… во всяком случае надолго. Женщине личная жизнь еще может заменить все, а мужчине нет. Это аксиома. Кстати, и любить такого мужчину настоящая женщина не сможет. Влюбиться ненадолго — пожалуй, а любить — нет. И это тоже аксиома. Вот и делай вывод сам, если хочешь счастья.
Ваня невесело усмехнулся.
— Парадокс: не хочешь потерять любовь — вкалывай на производстве.
Комиссар расплылся в довольной улыбке.
— Вот так, красавец. Жизнь мужика тем и характерна, что с каждым годом задача усложняется и решать ее нужно самому.
— К сожалению, Виктор Львович, сейчас меня ждет армия, а не завод. Насчет вкалывать придется немного подождать.
— Ошибаешься, мой друг, — горячо сказал комиссар, — и на заводе, и в армии вкалывать нужно одинаково, в полную силу, что характерно. Только тогда все, чему я учил вас, обретет не только профессиональный, но и гражданственный смысл. И потом, Иван, я уверен, что каждый, кто служит в армии, как бы отдает свой долг тем, кто сражался с фашизмом… Пока не отслужил — должник. Ты понимаешь меня, Иван?
Комиссар яростно затеребил бороду, словно рассердился на некоторую высокопарность, прозвучавшую в его речи.
— И еще одно… прими в порядке совета. В армии, как в любом коллективе, есть свои правила игры. Хороши они или с твоей точки зрения плохи, но они есть и сложились не вчера. Столетиями отрабатывались, что характерно. Постарайся их понять. В конце концов, ты же не станешь играть в баскет по хоккейным правилам, верно?
Комиссар был беспокойно многословен, точно наставлял в дорогу неразумного. Ваня нахмурился. Он понял, чем вызвана тревога комиссара: не может забыть Ванин приход в училище. И поспешил успокоить:
— Все будет в порядке, Виктор Львович. Имеем кое-какой опыт на эту тему.
Комиссар виновато улыбнулся:
— Не обижайся. Все ловлю себя на мысли, что чего-то я вам недодал, что-то важное упустил, недосказал… Вот и пытаюсь наверстать.
Ваня украдкой взглянул на часы и спрыгнул со скамейки. Настя ждет, и нет у него больше ни одной свободной минуты.
— Виктор Львович, возьмите Сергея Димитриева в свою группу.
— Он уже подал документы?
— Подаст. Давно решено. Так возьмете?
Комиссар не ответил. Он смотрел мимо Вани в окно на лестничной площадке. Ваня обернулся. Во дворе на бревнах, обхватив колени руками, сидела понурив голову Настя.
— Два года не срок, — сказал комиссар, — пролетят незаметно, да и солдатская наука немудрая — освоишь. Главное, служи без дураков, с душой.
Ваня кивнул. Мудрая или немудрая, а осваивать придется. Слава богу, не на всю жизнь, а на каких-то два года. Можно и потерпеть.
— Спасибо, я постараюсь. Буду выполнять все, как положено, но душу вкладывать… Извините, Виктор Львович, душу я постараюсь сохранить. Да и зачем она армии?
— Ладно, — сказал комиссар, — тебе служить — тебе и решать. Смотри сам…
И Ваня понесся вниз. На переходе он задержал бег и взглянул вверх сквозь частую решетку ограждения: комиссар сидел в той же позе, и на лице у него жила печаль.

Глава III

— Рядовой Белосельский, вы слышали команду?
— Извините, товарищ старший сержант, задумался…
На скуластом, загорелом лице сержанта отразилось такое изумление, словно Ваня вышел на построение в домашних тапочках.
— О чем, если не секрет?
— Да так… Ни о чем, товарищ старший сержант.
Сержант пристально смотрел на Ваню, точно решал в уме задачу с двумя неизвестными: что это — сознательное хамство или простодушие? Мишка горячо дышал Ване в затылок, готовый принять казнь вместе с другом. Но сержант неожиданно улыбнулся, вспомнив, видимо, что перед ним еще не солдат, а неотесанный штатский пень, с которого снимать и снимать стружку.
— Плохо, товарищ Белосельский, — назидательно сказал он, — оч-чень плохо! У солдата мозги должны быть всегда включены на внимание. Первая солдатская заповедь: знать свое место в строю и внимательно слушать команду. Запомнили, товарищ Белосельский?
— Так точно.
— Ну держись, Иван, за Вовочкой не пропадет, — обеспокоенно прошептал Мишка.
Вовочка — заместитель командира взвода старший сержант Зуев. Правда, Вовочкой солдаты называли его только за глаза — сержант не из тех, кто потерпит фамильярность. Он русоволос и голубоглаз, как большинство коренных новгородцев, и когда стоял перед строем, развернув широченные плечи, в нем чувствовалась древняя тяжеловесная сила новгородских ратников. Обычно Зуев не стеснял себя словами, особенно играя в волейбол — тут он мог высказать незадачливому игроку все, что в данный момент о нем думает, невзирая на чины и звания. Но когда Зуев чувствовал себя задетым, как командир, речь его становилась убийственно вежливой.
— Да и вид у вас, товарищ Белосельский… — Зуев развел руками, изображая высшую степень удивления. — Прошу прощения, но в данном случае трудно назвать вас рядовым. Солдат в строю — это же воин! Орел! А не какой-нибудь инвалид в обозе. Сапоги надраены, бляха надраена, ремень затянут. Пилотка на два пальца выше брови и чуть-чуть на правый глаз — молодцевато! Рота-а, поправить пилотки! Вот так… Ничего, ничего, со временем выработается автоматизм. Белосельский, даю две минуты, чтобы сапоги и бляха заблестели, как положено.
— Ну, что я говорил? — горестно шепнул Мишка.
Ваня помчался в казарму. За две минуты, щедро отпущенные Зуевым, сапоги можно привести лишь в относительный порядок, а для придания им настоящего вида и блеска у солдат существует целая наука: вначале сапоги надо высушить в сушилке или под батареей, затем намазать ваксой и снова высушить. После этого головки поливаются сладкой водичкой, чтобы на них образовалась пленка. Снова высушить и потом бархоточкой, бархоточкой… Но Ване было не до сапожной классики. Кое-как приведя сапоги и бляху в приличное состояние, он побежал на плац.
— Р-рота! Равняйсь! Рядовой Белосельский, по команде «равняйсь» смотрят на командира, а он всегда справа… Равняйсь! Сми-ирна!
Сержант взял под козырек и направился к командиру роты, наглядно демонстрируя молодым почти балетную красоту строевого шага.
— Товарищ старший лейтенант, первая рота для строевых занятий построена. Заместитель командира взвода старший сержант Зуев.
Сержант докладывал, нажимая на «о» и разделяя слова небольшими ритмическими паузами. Эти паузы превращали обыкновенный рапорт в торжество воинского ритуала. Вряд ли Зуеву были знакомы труды военных психологов, но его любовь к армии, со всеми ее установлениями и целями, подсказала ему, чем можно взять за душу молодых, строптивых, необученных. И строй замирает, покоренный значительностью момента.

Кстати, комиссар, а вы представляете себе, что такое строевой, он же парадный, шаг? Когда на разводе строевым шагом, да еще под оркестр, идет полк по двенадцать человек в шеренгу, как одна струночка, — душа замирает… На парадах не то. Там демонстрация силы, а здесь, где нет восторженных зрителей и праздничного декорума, — сама сила. И красота, если хотите. Мужская, требовательная красота братства. Но дается солдату эта красота многим и многим потом…
Вовочка ежедневно и истово гоняет нас, готовя к присяге. По-моему, он всерьез собирается за эти недели сделать из нас образцовых солдат. Вернее, за те часы, когда мы попадаем ему в руки. Помимо строевых и разных хозяйственных занятий, мы усердно изучаем уставы, знакомимся с частью, техникой, обилием солдатских специальностей. Должен вам сказать, что Вовочка также не чужд и теории.
— Строй дисциплинирует, — веско заявил он во время перекура, пресекая Мишкины разглагольствования о бессмысленности «шагистики». — Армия — это прежде всего дисциплина. И вам, Лозовский, не мешало бы это крепко запомнить. Умение ходить в строю вырабатывает у солдата чувство соседа, всего строя, обстановки: ты не один, не сам по себе, а часть коллектива. Твое «я» как бы сливается с общим «мы»…
И, заметив на наших физиономиях недоверчивые, ехидные усмешки, мгновенно переходит к практике:
— Рота! Становись!
Вовочка совершенно прав, комиссар, практика — лучшая проверка любой теории. В этом мы постепенно убеждаемся на собственном опыте.
Представьте себе, комиссар, белый от солнца бетонный плац. Синее небо без единого облачка. С трех сторон плац окружают разноцветные щиты с бравыми танкистами, летчиками, моряками и текстами, а за щитами море зелени. От берез, осин, тополей лежит на траве густая животворная тень. На газонах, отделенных от красных щебенчатых дорожек треугольниками беленого кирпича, трава растет мягкая, прохладная… а мы в тяжелых сапогах дружно топаем по середине плаца под беспощадным солнцем, подгоняемые не менее беспощадным сержантом.
Нога идет от земли на пятнадцать сантиметров, носок оттянут, частота ударов — сто десять в минуту. Пройдешь пятьдесят метров — живот начинает болеть. Немудрено: пресс работает с полной нагрузкой — любой живот убирается. Руки от груди и назад до упора. Голова поднята. Смотреть только вперед, иначе нарушишь строй. А если идешь в шеренгу, то есть впереди, — только глазами чувствуешь плечо соседа. Слышите, комиссар, плечо соседа!
Я чувствую плечи Мишки и Коли: они от меня справа и слева, и от их плеч идет ко мне волна надежности. Может быть, именно в этом чувстве надежности плеча товарища и заключена главная философия строя?
После строевой мы не смотрим друг на друга и вообще ни на кого. Куртки прилипают к спинам, пот течет из-под пилоток не струйками, а полноводными ручьями, ноги гудят, как телеграфные столбы, в наших некогда умных глазах отсутствует даже тень мысли… Мы мечтаем об одном — поскорее попасть в вожделенное место за казармой. Там, рядом со столовой три деревянные длинные лавки составлены покоем вокруг забетонированной ямы — полковой пепельницы. Там березы и тень. Там из длинноногого поильника бьет холодный прозрачный родник…
А неугомонный Вовочка требует:
— А ну, орлы, гляди веселей! Запевай!
Орлы квохчут, как мокрые курицы, недовольно и сварливо. Что за дела?! А сплясать не требуется? Но Вовочка твердо смотрит на Мишку, и… Мишка запевает. Первые слова вылетают из его пересохшей глотки с жестяным скрипом.
Не плачь, девчо-онка-а,
Пройдут дожди…
Через минуту мы яростно орем на Вовочку, на себя, на весь белый свет:
Солдат верне-отся,
Ты только жди…
И даже топаем в ногу. Не могу сказать, комиссар, что песня дала нам силу, но усталость перестала быть главным ощущением. Мы топали через весь плац и орали, а «старики», пробегая рысцой по своим делам, останавливались и смотрели на нас, скорее всего с жалостью, но нам-то казалось, что они завидуют нам — такие мы мужественные, пропыленные, дружные ребята!
Из окон казармы, со всех ее этажей выглядывали дневальные. Им тоже, конечно, было завидно, и поэтому они кричали Вовочке: «Эй, сержант, не мучай молодых!», «Давай, сержант, генералом будешь!»
Но нашему сержанту эти выкрики мимо уха. Наш Вовочка гордый человек и не суетится по мелочам. Он дает нам предметный урок трех «д», которые с его точки зрения составляют сущность солдата: достоинство, дисциплина, долг.
На этих же днях, комиссар, мы познакомились с командованием полка: полковником Муравьевым — командиром и подполковником Груздевым — замполитом.
Явление командиров новобранцам происходило торжественно, в клубе. Полковника Муравьева я до встречи видел не раз, издали. Он из кадровых. Знаете, комиссар, есть начальники, которые налетят шквалом, наорут, обидят крепким словом… и тут же забудут. Толку от такого начальника мало, но жить с ним спокойнее. Наш полковник, если верить солдатскому радио, никогда не кричит, тонко блюдет этикет в отношениях с подчиненными, но и ничего не забывает: ни плохого, ни хорошего. В полку его уважают и побаиваются. Я сам видел, как полковые прапорщики, хозяева продовольственных и вещевых складов, по зову полковника не идут, как обычно, вразвалочку, а бегут рысцой, подобрав животы.
Подполковник Груздев рядом с подтянутым, спортивным командиром, как массивная гора рядом со шпилем. Вообще на них любопытно взглянуть, когда они рядом. Если командир всем своим видом и манерами являет собой классический тип офицера, то замполит — хлебороб, лесоруб, одним словом, хозяин земли. Сеятель.
Жена замполита Светлана Петровна работает в полку библиотекарем. Я уже имел честь познакомиться с нею. Ничего не скажу — едкая женщина… Вам сродни, дорогой комиссар.
Встреча с командиром была недолгой. Он коротко рассказал о назначении полка, его ближайших задачах, затем извинился и убыл, как говорят в армии. А замполит повел нас в комнату боевой славы полка. Она тут же в клубе, на втором этаже. Там мы узнали, что в первые дни войны на базе понтонно-мостового полка был сформирован отдельный понтонно-мостовой батальон, от которого ведет славное происхождение наш инженерный полк. Знаете, комиссар, это наш полк зимой сорок первого года под огнем вражеской артиллерии переправил на понтонах танки из Невской Дубровки на левый берег Невы, на тот самый знаменитый Невский «пятачок». Помните, вы рассказывали, что ваш отец командовал ротой при захвате плацдарма, и если бы не подоспели танки, они бы все там полегли? У меня даже сердце екнуло, когда я узнал, кто переправил эти спасительные танки. Понимаете, комиссар, точно живая ниточка протянулась отсюда, из комнаты боевой славы, на тот «пятачок», где сражался ваш отец. А когда генерал Федюнинский вел наступление на Любань, наш полк ему в помощь перебросил через Ладогу целую танковую бригаду. По тонкому льду, в двадцатиградусный мороз!..
На следующий день нам показывали боевую технику полка: звенья на машинах, технику разведки, мостостроительные установки и другие механизмы. Я смотрел на все это и не мог отделаться от мысли: эту бы современную технику да тем понтонерам, которые в блокаду, в голод, холод, полуживые обеспечивали фронты… Как они только выдержали все это? А мы, комиссар, мы сумели бы так, как они: в голод, холод, под огнем врага?
Технику нам демонстрировал длинный и жилистый, как подъемный кран, майор. Речь его звучала примерно так:
— Что такое мостостроительная установка, товарищи? Это техника, которая строит низководные деревянные мосты. Допустим, товарищи, что в ходе войны навели наплавной мост. Боевая техника перешла на противоположный берег. После этого, товарищи, мост сворачивают и идут дальше. А пока мост стоит и техника идет, понтонеры выбирают место и строят низководный деревянный мост с помощью чего? Правильно, с помощью этих самых мостостроительных установок, товарищи. Потом наплавной мост сворачивают, а низководный остается. Есть в нашем парке еще металлический мост ТММ — это для узких препятствий и разных переплюек…
Переплюйками, комиссар, понтонеры называют мелкие речушки. По-моему, очень точно.
Честное слово, комиссар, я и не представлял себе, что в инженерном полку может быть столько специальностей для солдата: понтонеры, водители, разведчики, водолазы, связисты, радиотелефонисты, механики-водители гусеничных машин, механики-водители плавающих машин и так далее, вплоть до самых неожиданных: сапожника или писаря-чертежника.
Выбор велик, но мы с Колей и Мишкой твердо решили стать понтонерами — нести крест главного дела.
Понимаете, комиссар, танкисты, летчики, моряки, конечно, романтичнее. О понтонерах ни песен не поют, нет ни кинофильмов, ни легенд, но… танки, самолеты, крейсеры — это временное состояние человечества, а мосты вечны. Их будут строить, пока жива наша планета.

Глава IV

Итак, комиссар, завтра присяга.
В казарме суета. Парни отпаривают и подгоняют только что полученную парадную форму. Старшина Петренко придирчиво осматривает каждого, заставляя пройтись, повернуться, присесть… Некоторые щеголи ухитрились так ушить брюки, что не в состоянии нагнуться — швы лопаются.
Я отчетливо вижу, как старшина от подметок до околыша наливается страданием: нет в нас любезной его сердцу настоящей армейской выправки. Правда, строй мы держим отлично, благодаря потогонной школе имени старшего сержанта Зуева, но и только.
Сегодня у нас нет других занятий, кроме одного: быть внешне и внутренне готовыми к завтрашнему торжеству. Поэтому мы с утра торчим в казарме, приводя себя в порядок.
Кстати, Виктор Львович, я еще не рассказал вам, как выглядит помещение, именуемое казармой. Если честно, то оно чем-то напоминает мне пионерский лагерь, только порядка там было гораздо меньше. Представьте себе наш училищный спортивный зал с четырьмя рядами железных коек, заправленных голубыми байковыми одеялами. Возле каждой прикроватный коврик. Пол натерт красной мастикой. Кругом ни пылинки. Солдаты по казарме ходят в тапочках… Да, забыл, между койками тумбочки, в которых личные вещи сложены по единому образцу. Образцовая тумбочка стоит у входа в казарму, и возле нее бодрствует дневальный.
Картина видна? Правда, сегодня в казарме нет обычного порядка. Вместе с мундирами старшина принес кипу знаков различия, две пачки иголок и две бобины ниток: черные и зеленые.
— Всем понятно, как пришивать? — спросил он. — Для особо рассеянных повторяю: погоны на плечи, знаки различия родов войск — в петлицы. Увижу следы ниток — заставлю перешивать. Сто раз повторено и объяснено, что внешний вид воина должен соответствовать…
— Плакату, — с простецкой ухмылкой подсказал Юрка Зиберов и подтолкнул локтем самого простодушного на планете человека Рафика Акопяна: гляди, мол, как прапор взовьется… Рафик не понял и спросил удивленно, заикаясь на каждом слове:
— За-ачем толкаешь, а? Я па-па-па…
Солдаты грохнули смехом. Мы смеялись громче, чем следовало, сбрасывая напряжение, в котором пребывали с самого утра. Старшина терпеливо переждал хохот и невозмутимо закончил фразу:
— Уставу. И плакату тоже.
Зиберов подмигнул ребятам и сказал с тяжким вздохом:
— Ну и жизнь, мужики… Все по уставу: и спать, и жрать… А если кой-куда, тоже по уставу?
Старшина весь подобрался, точно приготовился к прыжку. Я думаю, мысленно он взял барьер.
— Чтоб вы знали, Зиберов, чтоб крепко запомнили: шуточки шутить можете надо мной, над кем угодно, если позволят, но устав — святое! В нем каждая строчка солдатской кровью оплачена. Не советую.
— Да ладно, старшина, — примирительно сказал Зиберов, — ну трепанулся от нечего делать… С кем не бывает?
— Не понял, — властно сказал старшина.
В казарме стало тихо… Мы перестали шить и уставились на застывшего посреди казармы старшину и старательно пришивавшего погон к парадному мундиру Юрку Зиберова. Одни смотрели с удивлением: чего, мол, нарывается? Другие хмурились, осуждая. Большинство же наблюдало за развитием неожиданного поединка со спортивным интересом. Я, конечно; знал, что верх должен взять старшина, иначе он не дослужился бы до прапорщика, но мне было интересно: как он это сделает?
Томительное молчание длилось несколько секунд. Возле бачка с питьевой водой маялся тощий остроносый недотепа Павлов, не решаясь поставить кружку на место. Внезапно Зиберов вскочил, уронив мундир на пол, вытянул руки по швам и, подражая Швейку, отбарабанил:
— Так точно, товарищ прапорщик. В армии шутить можно только над собой и еще над тем, кто позволит.
— Во, отчаянный, — завистливо прошептал кто-то сзади меня.
Зиберов продолжал стоять, выражая всей своей упитанной фигурой истовое внимание. Темные наглые глаза его преданно ели старшину: только прикажи — землю буду есть, на смерть пойду… И старшина отмяк. На его бесцветных сухих губах промелькнуло даже нечто вроде улыбки.
— Не резонный ты мужик, Зиберов, — с сожалением сказал он. — Садись, не маячь. Бегунов на соревнованиях видал? Так чтоб ты знал, молодой, кто из них с самого старта жилы в себе рвет — к финишу позади всех приходит.
— А вы кого имеете в виду, товарищ прапорщик, спринтеров или стайеров?
В голосе Юрки было подобострастное ехидство. Держу пари: он был уверен, что старшина не знает этих терминов.
— Тебя, — почти добродушно сказал старшина, не подозревая о западне. — Твоя дистанция долгая, молодой. Не надорвись.
И ушел.
— Абзац, Юрка, — с откровенным удовольствием сказал Мишка Лозовский. — По-моему, старшина тебя сделал.
Парни рассмеялись. Даже те, кто с высоты едва законченной десятилетки считал нашего прапорщика «сапогом».
Зиберов кинул в нашу сторону бешеный взгляд.
— Рано радуетесь, кореши…
В его тоне была откровенная угроза. Честно говоря, комиссар, до сих пор я не обращал на него особого внимания. Мне вполне хватало общения с Колей и Мишкой, да и свободного времени в обрез. Однажды Зиберов подошел было к нам, но Коля отшил его с непонятной мне брезгливостью. Мы с Мишкой тут же забыли этот эпизод, а Юрка, как теперь выяснилось, затаил обиду. Поэтому я и сказал примирительно:
— Что ты злишься? Сам нарывался, сам и получил. Все честно.
— О чем и речь, — подхватил Мишка, — прими, отрок, поражение, как подобает мужчине. Аминь.
Зиберов усмехнулся криво. Неизрасходованная на старшину злость все еще кипела в нем, переливаясь через край.
— Слыхали, мужики, — негромко, сказал он, обращаясь к тем, кто сидел рядом с ним, — слыхали, как за начальство тянут кореши? Вот так лычки зарабатывают.
Мишка рванулся к нему, как сухая петарда, но Коля Степанов успел схватить его сзади за брюки.
— Сдай назад.
— Он же ребят настраивает! Ты что, не слышал?
— Слышал. Не время.
— А по-моему, самое время, чтоб не нарывался.
— Перед присягой? — только и спросил Коля.
Мишка плюхнулся на табуретку.
— Иван, а ты что молчишь?
А что я мог ему сказать? Николай был прав. Не устраивать же переполох накануне присяги? Это был бы достойный финал курса молодого бойца…
А Зиберов торжествовал — последнее слово осталось за ним. Уверен, комиссар, он решил, что мы испугались. Мерки, как вы говорили, бывают разные: у нас одни, у Зиберова другие.
Согласитесь, комиссар, Коля — умница! Как он его почуял… Есть люди, которые о себе никогда не говорят прямо, все больше намеками, полуфразами. Как бы между прочим Зиберов успел внушить простодушным новобранцам, что сам он не так прост, как некоторые думают, что где-то наверху есть связи и если что… уж будьте спокойны, его в обиду не дадут. Да и природа сослепу, не иначе, наделила его ростом и мускулатурой, что в мужской среде всегда высоко ценится. Правда, открыто он еще не успел выступить, да и вряд ли осмелится — в армии с этим сурово, но недвусмысленными намеками на свой отчаянный характер исподтишка давит на психику тех, кто послабее…
Я иногда думаю, комиссар, неужели в повторяемости ситуации закон жизни? Опять судьба, как и в училище, не успев одарить меня друзьями, — одолжила и неприятелем. Для нравственного баланса, что ли? Не хочешь иметь врагов — не заводи друзей? Или это тоже входит в правила игры, о которых вы тогда говорили? В одном я уверен: с Зиберовым нам так просто не разойтись, не та натура. Хотя лично мне и он сам, и его хамское стремление к лидерству абсолютно безразличны.

Итак, комиссар, завтра присяга. Не могу сказать, что я очень волнуюсь, но весь день мне как-то не по себе. Точно сегодня я один, а завтра переступлю некий рубеж и стану совсем другим. Я, конечно, сознаю, что ничего подобного не произойдет, но чувство такое есть и от него не отделаться.
Ребята волнуются, учат на память слова присяги, и от их непрерывного бормотания кажется, что в казарме поселился громадный шмелиный рой.
После обеда Вовочка Зуев встал монументом возле бачка с водой и в тысячу пятьсот пятьдесят пятый раз заставил каждого протопать к нему через всю казарму парадным шагом, прижимая к груди швабру вместо автоматов, которые нам только завтра выдаст из оружейной старшина, и звонким голосом отдать рапорт. И мы орем, срывая от усердия глотки.
Даже Мишка Лозовский сегодня не балагурит, а после стычки с Зиберовым недовольно сник, дуясь на нас с Колей. Оживился он, когда в казарму запыхавшись влетел ушлый парень Сашка Микторчик с коробом разных новостей и сплетен.
День присяги — праздник для всей части. Оказывается, к нему готовимся не только мы. В этот день к новобранцам приезжают родные и знакомые и волокут с собой мешки съестного счастья, уверенные, что в полку солдат морят голодом. И новоиспеченные солдатики объедаются в этот день гостинцами, как в родительские дни в пионерских лагерях. Поэтому у большинства настоящая солдатская служба начинается на следующий день с очереди в медпункт из-за болей в животе.
Все эти сведения нам мрачно выложил старшина Петренко, пытаясь провести среди нас профилактическую работу.
— Не голодные ведь, чего на что ни попало набрасываться? В полку доктор пищу проверяет, а тут… везут что ни попадя, да еще с базара… Свой праздничный обед будет, по науке.
Сашка Микторчик тут же выдал нам свой богатый запас новостей. Он знал все: кто из начальства приедет завтра из округа, меню праздничного обеда, название кинофильма и фамилии артистов областной филармонии, приглашенных на праздник, что Вовочка Зуев перейдёт вместе с ротой в батальон, а начальник штаба полка майор Черепанов ушил в ателье брюки парадной формы — так похудел на последних учениях… Даже старшина был потрясен его осведомленностью, а Петренко удивить надо суметь.
Должен вам сказать, комиссар, что типов, подобных Сашке, мне еще встречать не доводилось. С первого дня Микторчик начал уклоняться от физической работы, жалуясь на боли в ноге, и усиленно хромал, чтобы все видели, как он страдает из-за жестокого радикулита, одолевшего Сашку с той поры, когда он с риском для своей молодой жизни спасал тонущих пограничников в ледовом море. Как попал в ледовое море к пограничникам сам Микторчик, он умалчивал.
Однажды мы спешно рыли траншею для укладки труб теплоцентрали. Мы вкалывали на солнцепеке, а Сашка, схватившись за поясницу, стонал в тени под березой. Иногда он сладко задремывал, и вместо стонов мы слышали безмятежный храп. В конце концов ребята не выдержали и прижали его.
— Хватит, — сказал Коля, — выкладывай, трепло, про пограничников и Ледовитый океан.
Сашка даже глазом не моргнул на «трепло». Честное слово, его незлобивость подкупала.
— Не могу, ребята, — с искренним сожалением сказал он, — государственная тайна. Сами должны понимать…
Мы повалились на землю от хохота. Это же надо — Сашке доверили государственную тайну! Да еще не было случая, чтобы Сашка, узнав новость, тут же не рассказал бы ее любому, кто захочет его выслушать. Вовочка Зуев при виде Сашки кривился, словно его тошнило, и находил ему любую работу, лишь бы удалить на время строевых занятий.
Впрочем, хватит о Сашке. В нем уже сейчас проявились черты легендарного сачка, и я предвижу, что за два года я еще не раз буду рассказывать вам о нем.
Незадолго до ужина Вовочка повел роту наводить порядок возле казармы: подмести дорожки, прочесать граблями газоны, проделать еще с десяток мелких работ, без которых немыслим праздник.
Нам с Колей и Мишкой досталась непыльная работа по очистке полковой пепельницы и побелка кирпичного бордюра вдоль центральной дорожки. Мы решили кинуть жребий, с чего начинать. Мишка вытащил две спички — сломанная означала пепельницу, но наше внимание отвлек от жребия шум моторов. Через КПП на территорию части въехал понтоновоз, а за ним запыленный ЗИЛ с фургоном. Понтоновоз тяжело прошел мимо, а у ЗИЛа внезапно заглох мотор. Водитель в черном рабочем комбинезоне поднял капот, покопался в нем и, кляня механиков в бога и турецкого султана, побежал в парк к ремонтникам.
— Тяни, Никола, — сказал Мишка, протягивая Степанову плотно прижатые друг к другу спички, но Коля не слышал его. Коля сделал стойку, как пойнтер, почуявший дичь.
— Товарищ старший сержант, можно я взгляну, что там? — буквально взмолился он.
Зуев усомнился.
— А можешь?
— Так я же генетический технарь! — вскричал Коля. Колины слова привели Зуева в веселое расположение духа.
— Валяй, — сказал он и, прислонив грабли к дереву, распорядился: — Рота, продолжай работу без меня.
Думаю, нашему Вовочке и самому не терпелось посмотреть, что там с двигателем. А может, ему осточертело возиться с нами и потянуло к настоящему делу?
Пока мы с Мишкой обсуждали этот вопрос, Коля с Вовочкой успели взобраться на машину, и нам оставалось созерцать только две пары ног в сапогах — остальное упряталось под капотом.
Когда водитель и механик прибежали из парка, Коля, ласково улыбаясь, вытирал руки ветошью, а Вовочка гордо сидел за рулем, и оба, как меломаны симфонический оркестр, слушали ровную мощную работу двигателя.
— Это, что же… это ты? — спросил водитель у Зуева.
— Нет, это молодой, — сказал Вовочка с гордостью.
— Котируется, — сказал механик, — водила?
— В автодорожном учился, — ответил Коля.
Зуев внезапно встревожился, спрыгнул на землю.
— Чего стоишь? Марш в роту — своей работы невпроворот.
— Ты чего? — обиделся механик. — Я в натуре…
— И я в натуре.
— Сам видишь, это же наш кадр. Эй, парень, подожди!
Коля остановился, посмотрел на Зуева.
— Я кому сказал? В роту — мухой!
— Ты чего тут раскомандовался?! — возмутился механик. — Думаешь, умней всех? Думаешь, не понимаю, почему ты молодого прогнал? Да я сегодня же у тебя его заберу, понял, нет?
Коля подбежал к нам.
— Мужики, надо Вовочку выручать.
Возле ЗИЛа ощутимо пахло скандалом. Вовочка держался пока с достоинством, но даже издали было видно, что предел его выдержки в опасной для механика близости. Наверное, в парке здорово не хватало генетических технарей, если механик так ярился.
Мишка внезапно толкнул меня в траву и завопил:
— Сержант! Зуев! Белосельский ногу сломал!
Вовочка оттолкнул механика с дороги и помчался к нам, тяжко бухая сапогами по гравию. ЗИЛ тронулся. Механик стоял на подножке и смотрел в нашу сторону. Может, он и заподозрил подвох, но Вовочка был уже выведен нами из критической ситуации.
Знаете, Виктор Львович, когда Вовочка бежал ко мне, я вдруг подумал: хорошо бы сообщение информбюро Сашки Микторчика оказалось верным и Вовочка будет нашим замкомвзвода после присяги.

Глава V

Они познакомились в приемной начальника Управления кадров, и Малахов обрадовался, узнав, что и Хуторчук получил назначение в тот же полк. И не только потому, что ехать к новому месту службы вдвоем веселее. Для Малахова полк, в котором отныне им предстояло служить, был не просто очередным местом службы, как для старшего лейтенанта Виталия Хуторчука, а самым первым в его жизни. Еще утром, направляясь в кадры, Малахов не только плохо представлял собственное появление в части в качестве офицера, но и страшился этого.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • Rose-Maria о книге: Алисия Эванс - Мать наследницы
    Вторая книга гораздо лучше первой. Очень интересно все завершилось!

  • Rose-Maria о книге: Алисия Эванс - Дочь моего врага
    Очень слпбое прорзведение. Проду читать не буду

  • bezbabnaya о книге: Мария Зайцева - Охота на разведенку
    Мне понравилось, интересная история,читается на одном дыхании

  • Zagi о книге: Карина Рейн - Игрушка для мажора
    Ооооочень наивно. Не могу сказать это плохо или хорошо, каждый решит для себя сам. Герои эмоционально юны и незрелы, будто про подростков читаешь. Действие происходит в какой - то альтернативной России, где юношей и девушек ставят в пары на 5 лет. Для того, что бы окончили университет. Эм? Типо по одиночке не справятся?! Ну короче этот соц эксперимент мне в книге был не ясен, но это решение автора, он(а) так видит...
    Книга так себе, автору есть к чему стремиться.

  • Toblerone о книге: Адалин Черно - Жена лучшего друга
    Вот "мысленно подумала" и решила, что видала и хуже, но и это не фонтан.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.