Библиотека java книг - на главную
Авторов: 52165
Книг: 127838
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Через сердце»

    
размер шрифта:AAA

Через сердце

ПОВЕСТИ

МИР ПОДПИСАН

М. И. Ульяновой

I

Над лесом вставали привидения.
Одно за другим возникали они из-под земли, огромно вытягивались и судорожно крючили руки над зелеными вершинами. Потом, уронив на грудь голову, медленно таяли в мареве июльского полдня. Только желто-грязноватый мазок еще оставался некоторое время на небе.
И новые, и новые вздымались над лесом и погибали в корчах белосаванные дьяволы. Работала тяжелая артиллерия.
В небе замерли круглые облачка, недвижные в безветрии. Тусклая муть застилала дали.
Лежа на земле, Мариша следил за черными мурашиками, суетливо бегавшими туда-сюда по веткам орешника. И, раздвинув кусты, снова припадал к биноклю.
Вниз от опушки лежало пустынное поле. Только два старых раскидистых дуба стояли посередине его, синея глубокой тенью на блеклой траве. Меж ними, над далеким лесистым холмом, все так же вытягивались белые саваны.
Мариша повел биноклем вправо. Там, на лысоватом взгорье, упорно вставали и опадали взлохмаченные кусты разрывов. И были видны извилисто пробежавшие вверх, в красноватый, выжженный солнцем подлесок, нити, напоминавшие реденькую разорванную паутину. То были окопы противника.
Только что звонили на батарею из штаба, что первая и вторая линии оставлены немцами.
— Ну, теперь, слава богу, дело пойдет, — широко перекрестился чернобородый капитан Сараджев, командир батареи. — Мы поработали на славу. Разведка доносит, что и кофей оставили недопитым, хо-хо! Вот выкурить их с этой горки — и вся высота будет за нами.
Он расстегнул гимнастерку и ожесточенно поскреб белую бабью грудь, сбрасывая с пальцев катышки липкой грязи.
— Эх, в баньку бы теперь! — сладостно зажмурился капитан. И, сразу приняв озабоченный вид, сказал сутулому поручику с биноклем на груди: — Я привалюсь соснуть на полчасика, а вы тово… гвоздите и гвоздите по левому участку, пока видимость хорошая. Не давайте ему отдышаться.
Проходя мимо взявшего руки по швам Мариши, капитан слепо глянул на него красными, широко разинутыми глазами. Видимо, не узнал. Улегся под кустом на подостланной палатке, по-детски подтянул коленки и тут же захрапел.
— Ого-онь! — запел учительский тенорок поручика.
Номера поспешно спрыгнули в окопчик.
За деревьями метнули желтым огнем шестидюймовки. В воздухе рвануло. Раз-два-три — очередь.
Беловатый реденький дымок, цепляясь за кусты, пополз меж деревьями.
В отдалении басовито ударила двенадцатидюймовка.
Канонада усиливалась.
Уже второй день громила артиллерия позиции немцев. Гудел небесный шатер, раздираемый летящими в высоте снарядами, и земля сотрясалась от раскатистого гула орудийной переклички.
Мариша не спал вторую ночь. Он впервые наблюдал эту грозную картину артиллерийской дуэли, всю ночь озарявшей багровыми сполохами его бессонные скитания от заставы к батарее и обратно.
И теперь, к полудню, не хватало в сухом лесном зное дыхания, отяжелела голова, кровь стучала в виски и в глазах часто всплывали круглые темные пятна. Казалось Марише — он заболел непонятной болезнью, от нее нудно дрожит внутри какая-то перепонка; и раздражающе неестественным, как в сказке, представляется все кругом: и странно затихший лес, и бесцветное солнце, и недвижимые, декоративные облачка в небе. Самый воздух, казалось ему, иссушал ноздри тонкой сладковатой отравой, чем-то вроде тараканьего порошка.
Мариша усиленно втягивал заглохшим черным ртом воздух, и темнота волнами накатывала ему в глаза.
«Надо полежать в тени, — подумал он, — я сейчас упаду».
Он перешел заброшенную лесную дорогу, густо запруженную артиллерийскими передками, двуколками с провиантом, санитарными парусиновыми фурами. Погромыхивая на корневищах, вся эта железная каша медленно подвигалась вперед, в тени огромных сосен. Возницы хмуро причмокивали на лошадей. Пробившийся сквозь высокие кроны солнечный луч выхватывал из сумрака то лоснящийся рыжий круп лошади, то выгоревшую спину ездового, то зайчиком пробегал по зелено-полосатой покрышке зарядного ящика.
Мариша вышел на затоптанную полянку подле ручья. В траве валялись обрывки окровавленного бинта, консервные банки, измятая бумага. Здесь стоял удушливо-теплый йодоформный запах, — недавно, видимо, снялся отсюда походный лазарет.
Зажав нос, Мариша перебежал полянку и спустился к ручью, просвечивавшему до дна красной медью лесной спокойной воды.
В тихой заводи чуть вздрагивали отражения высоких сосновых вершин. Стайка рыбешек собиралась на пригретой солнцем песчаной отмели и бросалась врассыпную каждый раз, когда прокатывался по лесу глубокий подземный гул от удара двенадцатидюймовки.
Мариша склонился над водой, чтобы смочить волосы, и облегченно почувствовал хлынувшую из носа кровь. Он черпал в горсть воду и с наслаждением погружал в нее жаркие ноздри.
«Вот я и пролил кровь за отечество», — нехитро пошутил над собой Мариша, роняя в воду тугие рубиновые капли.
Осторожное покашливанье донеслось до его слуха. Мариша настороженно вскинул голову.
По ту сторону ручья сидел разутый солдат. Он тупо смотрел в воду, перебирая пальцами ног.
— Ты чего тут? — окликнул Мариша.
Солдат вяло посмотрел на него запавшими глазами.
— Землей завалило, голова шибко болит, пришел мало-мало отдохнуть.
«Не дезертир ли?» — подозрительно оглядел его Мариша.
— Слышь, — оживился солдат, — баб туда пригнали цельную роту, ей-бо! Ударницы! Мало-мало прижали их тут наши в ходах: вам, мол, барышни, все одно помирать, как вы есть батальон смерти, так хошь побалуйте солдатиков.
Солдат усмехнулся спекшимися губами.
«Наверное, дезертир, — соображал Мариша, — ишь как смакует! «Мало-мало»… И слова-то у него дезертирские».
— Как на позициях? — строго спросил Мариша.
— А как? — деловито стал обуваться солдат. — Одни говорят наступать, а другие — не наступать. Не разбери-поймешь. Я так полагаю, что дело теперь туда пойдет.
И махнул рукой вверх по ручью, в лесную чащу. Закинул ружье и медленно, разбитой походкой побрел туда сам — в сторону, противоположную от фронта.
«Дезертир, ясно», — проводил его глазами Мариша.
Продираясь обратно в зарослях ольховника, он спугнул другого солдата. Подозрительно оглядели они друг друга, и солдат зашагал прочь, лениво обмахиваясь зеленой веткой.
На суку Мариша заметил трепыхающуюся бумажку. Было выведено на бумажке каракулями:
«Братья! Офицера хочут делать наступление. Не нужно ходить, нет тех прав, что раньше было. Они изменники, наши враги внутренние, они хотят опять, чтобы было все по старому закону. Вы хорошо знаете, что каждому генералу скостили жалованье, вот они и хочут сгубить нас: мы только выйдем до проволочных заграждений, нас тут и побьют. Нам все равно не прорвать фронт, нас тут всех сгубят. Я разведчик, хорошо знаю, что у немца наставлено в десять рядов рогаток и наплетено заграждение и через пятнадцать шагов пулемет от пулемета. Нам нечего наступать, пользы не будет: если пойдем, то перебьют, а потом некому будет держать фронт. Передавайте, братья, и пишите сами это немедленно. С почтением писал темный лес».
Мариша скомкал бумажку и сунул в карман.
— Ишь ты какой! — посмотрел он вслед уходившему солдату.
На заставу Мариша вернулся тревожный.
— Дезертиры бегут в лесу, — сказал он, завидев в окопчике взводного.
Тот не двинулся. Подойдя ближе, Мариша увидел, что взводный спит. Он заснул сидя, с винтовкой меж колен, сморенный тяжким сном. Солнце грело его в упор, голова свалилась назад, из-под фуражки бежали по щекам струйки пота, и мухи облепили раскрытый рот.
В кустах, подложив под голову скатанные шинели, спали солдаты.
Мариша прошел на опушку. Часовой и подчасок, вытянувшись в кустах, спали оба.
— Вот так застава!
Мариша вынул из рук часового бинокль и улегся рядом. Земля была теплая, сухо пахла трава.
Над лесной горкой по-прежнему вставали привидения. Они тянулись ввысь и судорожно кривились, разрывая стягивавшие их пелены. И поникали головой, как бы заглядывая под ноги себе и ужасаясь содеянному. И медленно таяли.
Артиллерия гвоздила. Там, под лесной горкой, решалась сейчас судьба наступления. Солдаты называли эту высоту Могилой. Сюда стягивали лучшие части для решительного штурма. Перебросили черно-красный полк «гусаров смерти» с черепами на рукавах. Поставили только что прибывшую из тыла «Роту личного примера» и еще какой-то, вызывавший всеобщее любопытство, отряд «Креста и сердца», с неким полусумасшедшим поручиком во главе. Теперь еще женский батальон.
Что-то там делается? Мариша медленно обводил биноклем затянутую серой дымной мутью линию позиций. Ничего не видно. Только в промежутках между очередями батареи доносило оттуда долгую, прерывистую ноту, напоминавшую далекий дрожащий вой собачьей своры.
Что это? Кричат «ура» или это фальшивит слух, заболевший от двухдневной пальбы?..
А мурашики все снуют и снуют по прутьям орешника.
Мариша послюнявил палец и обвел им вокруг ствола. Наткнувшись на кольцо слюны, мурашики густо скоплялись с обеих сторон в черные тревожные толпы.
«Ага, испугались, малыши!» — удовлетворенно подумал Мариша и закрыл глаза.
Тупое безразличие охватило его. Сладко заныло все тело.
«Итак, это война. Что же такое война?» — пытался подхлестнуть Мариша засыпавшую мысль. Но неодолимо клонилась на руки голова, и все глуше и отдаленнее бухали орудия.
«Все это какой-то бред, я болен», — не сопротивлялся более Мариша.

Проснулся Мариша поздно. В кустах орешника уже легли косые тени, и низкое солнце золотило в зарослях спутанные сухие травы.
Не было около ни часового, ни подчаска. Мариша испуганно сел и прислушался. Кругом была непонятная тишина. Только где-то за горизонтом, как уходящая гроза, погромыхивают еще орудия.
Мариша кинулся на заставу: там никого не было. В земляной яме еще тлели сучья, голубая струйка дыма текла кверху. В окопчике валялись брошенные подсумки, перевернутый котелок казал закопченное дно.
«Отступление! — заметался Мариша. — Скорей, скорей!»
Запыхавшись, прибежал он на батарею. Орудия были явно брошены: зияли распахнутые затворы, замки пропали. Прислуга отсутствовала.
«Вот так попал! — растерянно огляделся Мариша. — Что же теперь делать?»
— Ты чего тут ходишь? — вдруг окликнул его спокойный голос.
У костра сидел на корточках усатый, круглоголовый солдат, помешивая сучком в котелке.
— Давно началось отступление? — тревожно подбежал к нему Мариша.
Солдат расправил усы.
— Как тебе сказать? Вчерась еще.
— Как вчерась? — стал в тупик Мариша.
— Да очень просто.
Солдат залился тихим ехидным смешком.
— Ох и воины! Откуда вас таких зеленых пригнали только! Тут война кончилась, а он — «отступление». Проспал небось?
— Да в чем дело, товарищ, скажи толком? Куда все ушли?
— Куда? А на митинг — вот куда!
Солдат неторопливо достал из сумки ложку и, обжигаясь, отхлебнул из котелка.
Рассказ его был немногословен. Два полка, высланные на подкрепление, взбунтовались и пошли снимать артиллерию.
— На страшное дело пошли, боженька мо-ой! Командира нашего Сараджева взяли на штык. Замки с орудий побросали в яму, в ручей. А я вот тут дневалить остался. Вишь, братец ты мой, какие дела!
— Да, дела!
Мариша огляделся. Под кустом, наглухо накрытый палаткой, лежал капитан Сараджев. Руки его по-христиански были сложены на груди: об этом, видимо, позаботился неторопливый сторож.
— Что же теперь будет? — подавленно спросил Мариша.
— А что будет! Ничего не будет. Пошабашили, значит, войну — и конец.
Сторож расправил усы и принялся за еду.
«И конец…»
Мариша присел к костру. Неужели это конец? Он оглянулся на выставившиеся из-под палатки сапоги капитана, еще утром мечтавшего о горячей баньке, и понял, что случилось непоправимое.

II

Над Полесьем проносились осенние бури. В пустых полях один за другим проходили густые занавесы дождей. Земля совсем раскисла, реденькая ржавая мережка травы легко расползалась под ногой. Тускло, угрюмо, холодно висело низкое небо.
В глухой мути, придавившей землю на многие недели, смявшей в грязь опалые листья и серые колючки полос, только темные белорусские хатенки горели яркой золотой зеленью крыш: зацвели на долгих дождях мхи.
Раскиданные в беспорядке вдоль дороги, хатенки эти точно пригнулись под дождями, глядели в поля из-под низко надвинутых крыш слепо и подозрительно.
Боялись сказать, чего ждали с росстаней. Молчком, про себя таили, но глаза держали на дорогу. Жадно стерегли.
В полях шли дожди, гонимые ветрами, и дорога под самыми окнами хатенок застыла глубочайшей грязью.
Чтобы попасть в штаб, нужно было задворками обойти деревню и за околицей, у перекрестка, — там, где под зацветшей лишайником крышкой креста зябко поджал ноги одетый в лоскутный передничек христосик, — только там можно было перейти по настилу эту непроходимую топь.
Штаб стоял в помещичьем фольварке. Хозяин его, старый поляк, бежал к немцам. Барский дом стоял особняком среди старинного парка, где были дубы и клены в три обхвата и пруд дремал, весь застланный зеленой ряской.
В огромном доме было тихо. Гудели в заслонках жарко затопленные печи. Усатые воеводы в цветных жупанах хмуро смотрели со стен. Золотым тиснением переплетов спокойно посвечивали библиотечные шкафы. И в окнах яростно размахивали на ветру голыми сучьями старинные липы.
Сквозь ходнем ходившую на ветру густую сеть ветвей штаб выглядывал на дорогу синими глазами Мариши — так в штабе ласково называли вольноопределяющегося Мариева за девичье лилейное лицо и певучий голос. Все чаще выходил Мариша на засыпанную жухлой листвой веранду, закуривал папироску и, спрятав в глубокие карманы руки, досадливо моргал на падавшие капли.
Ни то ни се. Собственно, дядю винить ни в чем нельзя, дядя, конечно, не политик, а солдат. Откуда ему, в самом деле, было знать, что пойдет этот кавардак?..
Писал маме полковник:
«Посылай-ка крестника ко мне на фронт пороху понюхать, полно ему сидеть за твоей юбкой. Стыдно, сестра!..»
«Пороху понюхать!..» Только что кончившему гимназию Марише это нисколько не казалось соблазнительным. К войне он не чувствовал интереса. Война слишком затянулась, к ней уже привыкли в тылу. И окончательно примелькались в журналах овальные портретики награжденных капитанов и поручиков.
Первое, детское еще впечатление Мариши, связанное со словом «война», было маленьким и неприятным, таким оно запомнилось навсегда.
Был тогда Мариша стриженым пятиклассником. В одну из перемен разнесся по гимназии слух, что недавно уехавший добровольцем на фронт семиклассник Митенька Невзоров убит. Вместо немецкого гимназистов в тот день согнали в актовый зал на панихиду, и кудрявый, нежноголосый батюшка сказал в конце краткое слово на евангельский текст: «Больше сея любви никто же имать, да кто душу свою положит за други своя». А потом по классам обходили с подписным листом, собирали деньги на увеличение портрета убитого, чтобы поднести этот портрет его матери.
Мариша, первый по успехам ученик, участвовал в делегации от пятого класса. Он запомнил узкую грязную лестницу, кажется, на шестой этаж, и дверь с жестяной вывеской: «Дамская портниха, а также беру ажурную строчку». На стук вышла полная маленькая женщина с растерянными глазами. Она впустила всех в комнату и молча выслушала заранее заготовленную речь медалиста-семиклассника Гусева:
— Вы не должны плакать, он умер героем!..
Гусев при этом высоко поднял портрет угрюмого мальчика в форменной курточке. Маленькая женщина заплакала. Она вдруг схватила стоявшего поблизости тоненького, чистенького Маришу и крепко притиснула к груди.
Марише было очень неудобно и душно. От женщины пахло кухней. Вдобавок он почувствовал упавшую за ворот капельку слезы и неприятно вздрогнул.
Но портниха не отпускала стиснутых рук, и Мариша беспомощно выглядывал из-под ее локтя на оклеенную старыми выкройками перегородку. Гимназисты стояли тихо. Где-то глубоко внизу пилили дрова. Ровные вздохи пилы в сумрачной тишине комнаты разносились, как близкое, учащенное дыхание.
Вот это тягостное, неприятное ощущение навсегда осталось у Мариши. И самое слово «война» с тех пор отзывалось для него кухонным сальным запахом и как бы больным, звенящим дыханием чужой груди. И еще — холодная, как этот дождь, капелька, червячком уползшая за ворот. Бррр!..

За стеклянной дверью слышит Мариша назойливый гудочек телефона, один, два, три — вызов штаба. Теперь это бывает редко, и Мариша торопливо хватает трубку:
— Канцелярия штаба слушает.
Трубка, подышав в ухо, посыпала скороговоркой:
— Говорят с центральной штаба… Да… Вы слушаете?.. Примите телефонограмму: к вам выезжает сенатор… се-на-тор… Да… Просят выслать подводу… Да… Се-на-то-ру!
Мариша в волнении подтягивает закрученный жгутом телефонный шнур.
— Слушайте, центральная, пришлите копию с вестовым. Да сейчас же!
Мариша делает стойку перед высокой дверью кабинета начштаба — каблуками щелк! шпорами дзинь! — и настораживает ухо:
— Разрешите войти, господин полковник?
Трубно рыкает в глубине с детства памятный бас дяди:
— Раз-ре-шаю.
Осторожно прикрыв дверь — снова щелк, дзинь! руки по швам — и подавшись на носки до отказа, по-уставному тянется Мариша: вот-вот полетит птицей. И чинно ждет вопроса, хоть так и подмывает выпалить скорей важную новость.
В кабинете начштаба холодная, строгая тишина. Приспущены шторы на окнах. Чуть зеленеют на стенах обширные карты фронтов, кажется в сумраке — то разводы плесени пышно и уродливо зацвели на обоях.
Начштаба лежит под картами в узком корыте походной кровати, как покойник в гробу. Сумрак делает глубже провалы глаз и щек, резче выступает крупный нос. Окостенело вытянуто длинное тело.
— Плохо, — сказал полковник и сел.
Он отложил в сторону стопку блокнотных листиков; по крупному почерку узнает Мариша — от полковника Печина с позиций.
И замечает Мариша — сердится начштаба; с детства знакомы эти признаки: чуть белеет сизоватый нос и двигаются большие хрящеватые уши.
— Плохо, — повторил начштаба снова, оглядывая Маришу, застывшего у двери готовой к полету птицей. И уже подобревшим голосом: — Ну, садись, Мариша. Чего ты?
— К нам едет сенатор, господин полковник. На станцию просят выслать лошадей.
— Не по-ни-ма-ю! Что за сенатор, зачем сенатор, откуда сенатор? Какой-нибудь уговаривающий?
— Не могу знать, — неуверенно усмехнулся Мариша.
— Ну что ж! Помогай ему всячески бог. Вон от Печина пакет пришел. Митингуют. Командира первого батальона Космачева хотели на штыки поднять. Вот оно какие дела!
Ухватившись руками за край, полковник вытянул увязнувшее тело из кроватной ямы.
— Вот что, Мариша, поезжай-ка ты обратно домой, в Москву. Тут тебе больше делать нечего.
— Как? — мгновенно залился счастливой краской Мариша.
— Да так. Отвезешь в штаб армии мое письмо и кое-какие документы — мне нужен надежный курьер. И матери так будет спокойней.
— А вы, дядя?
— А я… что ж…
Полковник несколько раз прошелся по комнате и прислонился, высокий и прямой, к изразцам печи, нащупывая, где теплее. Посмотрел за окно в черный, обливающийся дождем сад, и взгляд его сразу стал тусклым и пустым.
— Видишь ли, Мариша, наступают трудные, а может быть, и страшные времена. Будущее никому не известно. По счастью, я одинок, и мне так легче. Ну, иди.
— Слушаю!
Мариша сделал полный оборот — щелк, дзинь! — и замер. Вдруг томительно ощутил бессильное свое неуменье ответить чем-либо на эти торжественно прозвучавшие слова: «Будущее никому не известно». Досадливо подумал, что надо было поблагодарить дядю за родственную заботу, поцеловать, обнять, что ли. И показалось еще, что дядя должен сказать что-то вслед, окликнуть, даже почудился его голос.
— Чего изволите? — сделал снова плавный оборот Мариша.
— Ничего, это я с собой. Хороший, говорю, офицер Космачев, представлен уже был в капитаны. Если бы… да… не это самое… Иди, иди!
В сумрачном кабинете опять стало тихо. Только в соседней столовой, где стоят вокруг стола двенадцать высоких стариков кресел, большие часы глубоко и торжественно ударили неизвестные полчаса.
Мариша поднялся на цыпочки и двинулся к двери.

III

В дубовой столовой (в штабе называли эту просторную комнату «собранием») с утра кружит генерал. Он нервно и безуспешно заправляет в рот короткие седые усы и, остановившись в углу, подолгу смотрит в парк, в его черные пустые аллеи.
Под окном на измятой клумбе стынут под дождем астры, скрюченные, с поникшими головками, в мертвых лохмотьях листьев. Близко гремит по водостоку вода.
— О боже, боже! — громко вздыхает генерал и снова начинает кружить по столовой, проводя рукой по спинкам кресел, по столикам и шкафам, — пустота тяготит его.
Как бы невзначай, иногда останавливается генерал перед высокими часами и внимательно смотрит в оловянную тарелку циферблата с латинской надписью на кругу. Туго ползут стрелки, медлителен маятник. Генерал прислушивается, как глухо и потаенно отсчитывают время колеса механизма, и вздыхает снова.
Кто-то в штабе сказал это слово — «плен». Да, это был плен, тяжелый, бессмысленный. Плен, буквально плен.
Зачем он здесь, кому он нужен? И что будет с ним дальше в этой проклятой гнилой дыре, среди лесов и болот?..
Сегодня генерал особенно нервничал. Утром он получил письмо из Петрограда. Конверт был вскрыт. Значит, читают, любопытствуют. Хорошо еще, что жена пишет по-французски, так не всякий прочтет. Но как же они смеют!
— Дорогой мой, как они смеют? — ухватился генерал за рукав Мариши, вошедшего в столовую.
— Чего изволите, ваше превосходительство? — вытянулся сразу Мариша.
— Нет, какова, говорю, наглость! Мои письма вскрывают!
Счастливая краска сбежала с лица Мариши. Он покорно уставился в белесые брови генерала и приготовился слушать.
Генерал, как говорили в штабе, страдал «недержанием слезных мешочков». Штабные офицеры невзлюбили его с первого дня. Попал он на фронт — «в ссылку» — прямо из дежурных генералов царской свиты сразу после переворота — растерянный розовый толстячок, с наивными выпуклинками голубых глаз, с беспомощными бровями, заискивавший первое время даже перед поручиками-адъютантами.
Звали его в штабе «куриным генералом»: выведали как-то адъютанты его заветную мечту — выйти на пенсию, уехать в имение на юг и разводить кур.
Сплетничали адъютанты, что генерал не спит по ночам, все молится, вздыхает и плачет. Это он будто бы вывел в садовой беседке надпись: «Боже, спаси Россию!» Это от ночных слез у него будто бы всегда красные глаза.
Да что это за генерал! Поспел на фронт, можно сказать, к шапочному разбору. Ведь войны-то нет…
Генерал и сам чувствовал эту всеобщую неприязнь штабных к нему. Только Маришу, неизменно замиравшего навытяжку при встрече («Наш Мариша тянется теперь за всю армию», — подшучивали в штабе), любил генерал. Один Мариша продолжал величать его по-старому «вашим превосходительством» и беспрекословно выслушивал его унылые сетования.
И теперь, пойманный за рукав генералом, Мариша с напряженно-внимательным лицом вслушивался в его плаксивый голос, обдумывая, как бы поскорей выкрутиться.
— Ваше превосходительство, — осенило его, — разрешите доложить: к нам едет сенатор.
— Какой сенатор? — сразу сбился генерал. — Зачем ему сюда ехать? Вот так новость!
— Не могу знать, — сделал Мариша шаг в сторону. — Господин полковник полагает, — по всей вероятности, из уговаривающих.
— Ага! Так-так, — заморгал генерал, соображая. — Кто ж бы это мог быть?
— Не могу знать, — обернулся вполоборота Мариша и торопливо скрылся за дверью.
Генерал опять закружил по столовой.
«Ага! Так вы говорите, из уговаривающих? А вдруг с какими-нибудь важными полномочиями, для каких-нибудь переговоров? А может быть, просто сбежал человек от тыловых беспорядков? Вон жена пишет…»
Генерал вспомнил усыпанное восклицательными знаками письмо жены и завздыхал снова:
— О боже, боже мой! Что же будет дальше?..
Осенние чернильные сумерки густеют за окном. Все так же безумолчно плещется в железной трубе вода. В доме тихо, сонно. Только из бокового коридорчика доносится свист. Это прапорщик Вильде, переводчик штаба. «Зайти к нему, что ли?»
— Вы не спите? — осторожно стучит в дверь генерал.
— Чего изволите? — откликается Вильде, не открывая двери.
— Не спите, говорю?
— Сию минуту, генерал!
Шаги за дверью удаляются. Генерал терпеливо ждет. Наконец щелкает задвижка, и прапорщик, вытирая полотенцем руки, пропускает генерала вперед.
— Все занимаетесь? — нерешительно оглядывается генерал.
В комнате переводчика горит глухой красный фонарь. От этого совсем темно в комнате, хорошо видны только длинные, узкие руки Вильде — красные в близком свете фонаря и как бы отдельно от туловища священнодействующие над столиком..
Вильде, как бы продолжая прерванный разговор, говорит тихо и очень язвительно:
— Ценно для истории: Александр Федорович Керенский целуется.
Генерал с любопытством посмотрел на свет мокрый еще негатив. На трибуне, трепетавшей флажками, человек с черным лицом и белыми волосами ежиком, уставив трубочкой губы, тянулся к другой чернолицей голове.
— А вот, не угодно ли? Александр Федорович на параде. Хи-хи! А идет-то как? Не в ногу!
В ванночке с закрепителем колыхался свежий отпечаток фото: серый, уходящий вдаль строй солдат с кругло разинутыми ртами («ура-а-а!»), и перед ним, в сопровождении генералов, шагает маленький человечек в петербургском осеннем пальто. Он красиво, на отлет, держит под козырек, но шагает действительно не в ногу: генералы только заносят левой, а он уже ступил правой. От этого, должно быть, у ближайшего толстяка генерала лукаво закушена губа, — вот сейчас не выдержит и прыснет.
— Да-а, — говорит прапорщик Вильде, убирая в стол негативы, — я все-таки думаю, что этот человек — провокатор.
— Н-да? Вы так думаете? — вежливо поддерживает генерал малоинтересный для него разговор.
— Я в этом убежден, генерал.
«Ваше превосходительство», — поправляет его про себя генерал и спрашивает безразлично:
— А почему именно такое ваше мнение?
Прапорщик сдергивает коврик с окна и тушит фонарь. И, точно в свете дня можно теперь говорить без обиняков, продолжает деловито:
— Приехал к нам на митинг. Ну конечно, вызвали музыкантскую команду, — трам-та-рарам, — конечно, истерическая «зажигалка», целование с солдатом и прочее. Словом, уломал. Вынесли резолюцию: наступать. Остался он у нас переночевать. А наутро приходят к нему представители полковых комитетов и заявляют: «Отдумали, не будем наступать». Прослезился, говорят, и уехал дальше. Не желаю, мол, с вами после этого разговаривать. А тут через день его же приказ о наступлении. Ну, тех, кто пошел в наступление, и перекрошили. И немцы крошили, и свои сзади. Вот оно как!..
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.