Библиотека java книг - на главную
Авторов: 47375
Книг: 118180
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Pasternak»

    
размер шрифта:AAA

Михаил Елизаров
Pasternak

Пролог
Живаго

Грохот станков и визгливые полутона циркулярной пилы едва доносились в подвал. Ветхие стеллажи, полные бумаг, заглушали производственный шум.
Петр Семенович женским движением расправил складки огромных, почти до плеч, нарукавников, перешитых из спортивных штанов «Аdidas». Белая лилия на правом нарукавнике фосфорно полыхала в бледном свете, проникавшем сквозь маленькое окно под потолком. Стопки бумаг уменьшили оконный проем вчетверо, оставив прорезь в ладонь шириной.
Напротив Петра Семеновича, отделенный широкой границей стола, возвышался Кулешов. Сумрак одел его до плеч в балахон однородного серого цвета, только голову обрамлял светлый венчик, высвечивающий под волосами макушку лимонного цвета. Стекла в громоздкой пластмассовой оправе множили усталость его глаз.
– Петр Семенович – хуесос! – сказал Кулешов.
– Вадим Анатольевич, ваше вопиющее хамство на сей раз преступило всякие границы, – затараторил со скоростью тараканьих лапок Петр Семенович. – Как смеете вы бросать мне в лицо такие чудовищные обвинения, не имея на то ни малейших доказательств! Если не ошибаюсь, хуесосом зовется человек, который сосет хуй. Скажите, вы хоть раз заставали меня за, прошу прощения, но выскажусь в вашей терминологии, сосанием хуя? Отвечайте: заставали? Нет! Никогда! А высказывал ли я при вас когда-нибудь мои личные пожелания совершить с кем-либо подобный акт? Нет! Может, я подходил к вам с соответствующей литературой, с видеокассетами и в восторженных тонах отзывался об увиденном? Нет и еще раз нет!
– Вот как вы заговорили, – произнес Кулешов с перевернутой злой улыбкой. – Стоило мне высказать нечто безосновательное, но не просто в воздух, а по вашему адресу – и как же вы взбеленились! Прямо не узнать. Сразу потребовались аргументы. Так почему же вы, милейший, берете на себя смелость постулировать более чем сомнительные измышления, да еще вековой свежести?
– И не сравнивайте, – замахал руками Петр Семенович, – в моем случае речь идет о знаниях, возраст которых исчисляется бесконечностью, а в вашей параллели, как в уродливом зеркале, отражается бездуховный лик материалистического невежества.
– Что ж, тогда мы снова возвращаемся на исходные позиции. Петр Семенович – хуесос!
– От него и слышу!
Кулешов перевалился через стол и нанес Петру Семеновичу удар по ребрам, от которого тот обвалился, как песчаная постройка.
– Кто здесь хуесос?!
– Хорошо-хорошо, перестаньте! – взвизгнул Петр Семенович. – Я скажу, скажу! Ваша взяла, банкуйте! Если это так важно, то, пожалуйста, мне это совершенно ничего не стоит. Извольте. Если вам от этого станет легче, то, ради Бога, мне не жалко, черт с вами, только отвяжитесь. Я – хуесос! Ну что, полегчало?
Кулешов устало присел:
– От вашего упрямства можно с ума сойти…
– Это кто еще из нас упрямец, Вадим Анатольевич, – потирая бок, усмехнулся Петр Семенович.
– Просто вы меня замучили!
– Вы сами себя замучили. Своим нежеланием воспринимать вселенские истины.
– И это говорит человек с высшим образованием!
– Ва-дим А-на-толь-е-вич! Ми-лень-кий! В сотый раз повторяю, что вы утратили дар понимать живые слова!
– Да вы реальность подменяете трупной эзотерикой! – Кулешов разгневанно хлопнул по столу.
– Вот, – Петр Семенович многозначительно навострил палец, – вот речь закоренелого представителя эпохи Кали-Юги!
– Вы мне Изидку вашу голожопую бросьте цитировать! Я этот бред эмансипированной барыньки не хуже других знаю! Читал-с! – он вскочил с места. – А самое противное, что вы сами во все это не верите. Грош цена вашим убеждениям, если мне стоит чуть надавить, и вы с буддийским спокойствием от них трижды отрекаетесь.
– Не скажи-и-те, – протянул Петр Семенович, – в наших прениях дух мой крепнет час от часу. Вы же не станете отрицать, что в последний раз я довольно-таки долго продержался. Поэтому я даже благословляю то маленькое насилие, которому вы меня подвергли.
– Да при чем здесь это! Я диву даюсь, сколько раз зарекался с вами связываться, а вы все равно раскручиваете меня на очередной бессмысленный диспут.
– Значит, не все потеряно, мой дорогой, и ваше сердце еще способно на мгновение заглушить животный рассудок, презренный интеллект. Ваше высшее «Я» нуждается в этих беседах, задыхаясь от духовной жажды, оно требует нескольких капель истины!
Кулешов судорожно моргнул:
– Хорошо, давайте абстрагируемся от ваших теософских представлений. Я не буду пытаться здесь подвергать критике доктрину кармы, равно как и вставать грудью на защиту Евангельского возвещения. Мы пойдем самым корректным путем сугубо исторического аспекта.
– Давайте, мой хороший, давайте… – оглаживая тело, сказал Петр Семенович.
– Ну как с вами можно общаться, когда у вас на лице уже появилась эта идиотская скептическая улыбочка?! Говорите, мол, Вадим Анатольевич, свои благоглупости, я все равно остаюсь при своем мнении. Так? Я прав, да?! Кивает и лыбится как параша! Что ты киваешь, скотина? Так что ли, блядь тибетская?! Так что ли, лемуриец хуев?!
– Юпитер, ты сердишься – значит, ты не прав, – Петр Семенович добродушно улыбнулся.
– Ах ты, пидор! – задохнулся бешенством Кулешов.
Петр Семенович послушно согнулся от удара:
– Вы не умеете спорить, Вадим Анатольевич!
– В споре с пидорасами истина не рождается, а умирает! – крикнул Кулешов, отвешивая бессильные оплеухи. – Эти идеи Платон сожрал и высрал! Блаватская его говно сожрала и снова высрала! Рерихи двойным говном обмазались! А ты, низший разум, их облизываешь! Отвечай, хуесос, облизываешь?!
– Облизываю! – с готовность согласился Петр Семенович, опасливо пятясь от Кулешова. – Ибо животную душу нельзя будить ничем иным, кроме страданий. Единственный способ выдержать муки – это возвыситься духом над ними, перенести точку опоры с тела, которое страдает, на дух. Мучающийся человек становится более духовным.
– Поразительно, – оглушенно рассуждал Кулешов, – как за каких-нибудь несчастных десять лет деградировали образы, питающие все истерические пандемии обществ. Кажется, еще вчера предметом коллективных помешательств были проблемы атомной энергии, ядерной физики, лазера, электроники, космоса, пришельцев. Человек был индуцирован наукой, а не мещанским вуду-коктейлем из кабалистики, ламаизма и изнасилованного христианства!
– Это прекрасно, что вы сами упомянули о пришельцах, – оживился Петр Семенович. – Именно инопланетные существа стали нашей божественной частью, бессмертной душой. Этих старших братьев по разуму, рожденных на более развитой планете, мы называем Махатмами или Великими Учителями.
– Не смейте извращать мои слова в угоду вашему ущемленному слабоумию!
– Блаженные духом ближе к Богу, чем те, кто сделал интеллект высшей целью.
– Нет, любезный, это не про вас писано! Вы не блаженны, вы – мерзавец!
– Как ужасна ваша участь, – ненатурально вздохнул Петр Семенович. – Оборвав связь с внутренним Христом, с вашей бессмертной душой, вы воплотитесь на Земле, быть может, два или три раза и исчезнете навсегда, пережив кошмар окончательного разложения!
– Ах ты, буддист кришноебучий! – Кулешов пнул Петра Семеновича в мягкий, будто набитый тряпками живот. – Христианство – не полигон для оккультно-кармических испытаний. Понятно, сука?!
– В общих чертах, – Петр Семенович выдул на губах жабьи пузыри, облизнулся.
– Просочились, как тараканы, во все щели! Нравственные ориентиры! Духовные идеалы! Хочешь, малюй свои горы, а дальше не лезь!
– Чем вам живопись не угодила?
– Да разве я о картинках? Я говорю о теософии вашей индо-рязанской!
– Но согласитесь, что нравственные законы, предложенные Иисусом, во многом напоминают буддийские.
– Просто вы зациклены на эзотерической трактовке христианской символики и текстов! Разумеется, сторонники теософии горазды утверждать, что, несмотря на все разномыслия традиционных религиозных мировоззрений, на уровне глубинном они раскрывают единую истину. Только при ближайшем рассмотрении, милейший, выясняется, что созданные мифы с исторической реальностью не сочетаются!
– А куда же деть тот очевидный факт, – Петр Семенович сверкнул победным глазом, – что Кришна, Будда и Христос – это души с одной биографией, триединое, так сказать, пламя вечности, а?
– А вот если я тебе по ебалу сейчас съезжу, будешь апеллировать к триединому пламени? – в голосе Кулешова загудели близкие громы.
– Не так-то просто запугать меня, Вадим Анатольевич! – он запоздало попятился.
– Смотри, как заговорил, пидор гималайский! – прямой удар в лицо свалил шаткого Петра Семеновича с ног. – Не претендуй, сука, на христианство, не претендуй на науку!
Петр Семенович утерся нарукавником:
– И в мыслях не было!
– А я не верю! – крикнул Кулешов.
– Как обидно… Почему? В большинстве пунктов я с вами полностью согласен, но есть фрагменты, требующие дополнительного разъяснения. Это же нормально, естественно!
– Что вам еще не понятно?! Я устал повторять: христианство не нуждается для своего понимания в оккультной трактовке. Да, двести лет назад в розенкрейцерских и прочих масонских шарашках муссировались идеи пантеизма, посмертных воплощений, кармы, но в настоящее время превозносить новобуддийское шаманство, по меньшей мере, дико! Вот и вся моя философия!
– Это понятно, – примирительно сказал Петр Семенович. – С этим никто не собирается спорить.
– Тогда что еще?! Что еще не понятно, отвечайте, черт вас раздери!
– Меня волнует исключительно технический аспект. Вам как инженеру это должно быть близко. Когда вслед за физической истает астральная и ментальная плоть, все высшие накопления вознесут наше сознание к истинно бессмертному «Я». Вам это несложно представить, ибо вознесение напоминает работу ракетного многоступенчатого двигателя…
– Что вы мне нервы трепете! Что вы повадились сюда?! Дьявол какой-то! Вы мне работать не даете, у меня от вас инфаркт будет!
– Просто на миг представьте, – страстно продолжал Петр Семенович, – вы живете одновременно во многих мирах, из которых наш, материальный, – самый примитивный и низкий. Ведь что такое Рай? Это не фруктовый сад и прогулки с арфами, а огненный мир напряженной мыслительной работы. Творческие возможности не имеют преград, и нет такой задачи, которую нельзя было бы решить. Разумеется, чем меньше было накоплено прекрасных возвышенных мыслей, тем меньше пробудет человек в огненном мире перед новым воплощением.
– А если из всех мыслей, накопленных за жизнь, была одна, про жопу, – спросил Кулешов с усталым издевательством, – то сразу про нее все поймешь и на Землю вернешься?!
– Совершенно верно! Поэтому даже если мы сомневаемся, что вся наша жизнь – это движение по бесконечной спирали эволюции, дающее нам с каждым новым рождением неоценимую возможность изживать недостатки животной натуры, становиться чуточку мудрее, лучше, чтобы к концу вселенской манвантары из человека вновь претвориться в космический разум, которым мы были когда-то, прежде чем воплотились на планете Земля…
Кулешов глубоко дышал.
Петр Семенович вскинул руки:
– Разве не проще допустить, что все это правда, и вести себя лучше, чем упрямо отрицать, а потом очень страдать? Вадим Анатольевич! Ну скажите!
– Проваливайте отсюда к ебаной матери! Слышите?! К ебаной матери!!! – голос Кулешова поднялся до милицейской трели, обрывая сердце.
– Вадим Анатольевич, дорогой вы мой человек! – Петр Семенович всплеснул руками, кинулся за водой. – Нельзя же так! Что вы с собой делаете? Вы же планомерно губите себя. Я понимаю вас больше других. Сам когда-то часто раздражался, ел мясо, пил водку. Проявите чуточку терпимости, понимания, жалости. Наконец, элементарного сострадания. Уменье выслушать другого человека – это ли не то искомое общерелигиозное чудо, которого нам так не хватает в жизненной суете?
– Вы же слова не даете вставить! – Кулешов отпил из стакана, продолжая удерживать под пиджаком скачущее сердце.
– Буду нем, как рыба, – Петр Семенович покрутил перед губами, изображая замочек.
– Вот и прекрасно, вот и послушайте. Начнем еще раз, без взаимных оскорблений, – Кулешов достал из внутреннего кармана упаковку с валидолом, заложил таблетку под язык.
– Слава Богу, давно пора, – обмолвился Петр Семенович, спохватился и, улыбаясь, повесил на губы второй невидимый замок.
– Я уже говорил, – сказал Кулешов, шепелявя таблеткой, – ваше заблуждение сформировалось на фоне своеобразной параноидальной реакции, которая происходит, как правило, в пределах одной лингвоэтнической, а в нашем случае – квазиклассовой структуры. Новые политические веяния, критическая социальная обстановка выполняют роль катализатора. Вы не станете отрицать, что большая часть так называемой интеллигенции склонна к интеллектуальному и духовному сектантству, эдакому благожелательному мракобесию, чрезвычайно разрушительному по своей природе…
Петр Семенович понимающе кивнул:
– В темной эпохе человечество наиболее несовершенно, а потому невежественно. Скрытое присутствие богов наполняет пространство и все, что в нем живет, высочайшим космическим электричеством. Человеческое существо, не имеющее в себе высокодуховных вибраций, разрушается.
– Что за еб твою мать! – сплюнул таблетку Кулешов.
– А что я такого сказал?
– Я тебя, пидораса, сейчас избавлю от невежества! И от вибраций тоже избавлю! Ты у меня враз просветлеешь, Порфирий Иванов моржовый!
– Лучше воздержимся от комментариев, Вадим Анатольевич, – сказал Петр Семенович, ловко подставляя под удар свой мягкий бок, – воздержимся и не будем осквернять очередной грубостью светлую память праведника!
– Мессия в семейных трусах! – отчаянно крикнул Кулешов.
– Во-первых, мессию не встречают по одежке. Неважно, в чем он придет: в трусах, набедренной повязке или в двубортном костюме. Во-вторых, перечитайте Андреева! Блока! Бердяева! Или Пастернака!
– Не собираюсь я ничего перечитывать!
– Мне вас искренне жаль, Вадим Анатольевич. Как обездолен человек, себя сознательно лишивший возможности ежедневно причащаться сокровищницы русских исполинов духа!
– Последователей ваших исполинов, Петр Семенович, в тюрьме петушарили бы, а они только бы вслух стишки декламировали или брюзжали недовольно: мол, ва-а-рвары, смажьте хуй вазелином! И в этом весь ваш духовный универсум!
– Еще посмотрим, Вадим Анатольевич, кто первый вазелину попросит!
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
– Ах ты, пизда декадентская! – Кулешов, беспомощно загребая руками, упал на спину. Лежа на полу, он силился достать из кармана упаковку с таблетками. Лицо его побагровело от сердечного удушья, из прокушенного при падении языка струилась темная кровь.
Петр Семенович огляделся. Страшная улыбка озарила его рот:
– Мы победили, Борис Леонидович! Мы победили!
Ничто в нем больше не напоминало поруганного интеллигента. Облик его исполнился каким-то древним торжеством, как у демона на средневековой гравюре.
Со стороны стеллажей внезапно подул ветер, усиливающийся с каждым мгновением. Шелест колеблемых страниц перерос в многотысячный шепот. Ветер выдувал с полок вороха бумаг, но они не разлетались, а сбивались в нечто целое, повторяющее очертания неимоверного конского черепа. В темноте распахнулись перепончатые крылья, покрытые неряшливым письмом, будто их сшили из пергаментных черновиков.
Поверженный Кулешов с неподвижным ужасом видел, как Петр Семенович простер к существу руки, будто попросился в объятия. Крылья с громовым раскатом сомкнулись вокруг него, как если бы захлопнулась раскрытая посередине книга, потом снова распахнулись – и Петра Семеновича больше не было. Удар расплющил его. Оттиск Петра Семеновича оказался впечатанным в большую многосюжетную гравюру на огромном крыле существа. Он был облачен теперь в выпуклые латы и стоял в окружении усатых драконов и грифонов. Внутренний ветер на гравюре колебал штандарт с лилией. Черты Петра Семеновича, искаженные китайским лукавством, были смертельно костисты, но легко узнаваемы. Фигурка повернула голову и живым взглядом оглядела Кулешова.
Стекла на очках Кулешова затуманились предсмертной испариной, он вытянулся, коченея. Через минуту в помещении, кроме бездыханного тела и разбросанных по полу бумаг, ничего не было.
Послышались деликатные постукивания: «Вадим Анатольевич, вы свободны? У нас тут вопрос возник. Накладочка вышла с ГОСТами на электропечи», – дважды кивнула носатая дверная ручка.
Вошедший, ослепленный подвальным сумраком, не заметил распростертого тела. Уткнувшись лицом в папку, он водил пальцем по производственным чертежам на мутной перламутровой кальке.
– Расхождения в номинальной и допустимой норме, а в графе фактической нормы данные просто отсутствуют. Смотрим пункт пятнадцать: габаритные размеры указаны, пункт шестнадцать: «Мощность холостого хода в киловаттах, не более двадцати двух…» – это не то… Вот: «Производительность при цикле термообработки в пять часов…» – сделав шаг, он неожиданно наступил на безжизненную крысиную мягкость мертвой руки.
Вместе с совиным возгласом упала папка, призраками разлетелись чертежи. Вошедший опустился на четвереньки, приподнял сжатую в кулак руку Вадима Анатольевича и уронил ее. Рука ударилась об пол, и глубокий колокольный звон разлился по кабинету. Он снова подхватил руку, с силой бросил в пол, ответивший необъяснимым бронзовым гулом, и так двенадцать раз.
На последнем ударе нечто, лишенное четких очертаний, отделилось крылатой глыбой от стены, и мрак выложил к мертвому телу ступени.
Человек бросился в длинный, плохо освещенный тамбур с лязгающим металлическим покрытием. Подгоняемый страхом, он, наконец, окунулся в спасительный грохот станков. Солнце, в изобилии проникающее сквозь закопченные витражи цеха, сразу же растопило наваждение за его спиной. Он крикнул: «Вадим Анатольевич умер!» – и в обмороке повис на проходящем мимо рабочем.

Работа в цеху медленно останавливалась, как теряющий обороты пропеллер. Кто-то побежал с запоздалым поручением вызывать «скорую помощь». Производственный гул сменил утрамбованный гомон. Люди по одному подходили к тамбуру, напоминающему подсвеченную глубокую нору, и замирали у входа, не решаясь зайти.
– Неизвестно откуда взялся…
– Представлялся, что из планового отдела…
– Хитрый такой, лукавый, все на улыбочке. Поинтересуется: «У себя Вадим Анатольевич?» – и шасть к нему. Час посидит, потом выходит и облизывается, упырь!..
– Уйдет, а Вадим-то наш, Анатольевич, таблетки одну за другой, как птичка, склевывает. Воды ему в стакане принесу, он выпьет, успокоится вроде. Я говорю ему: «Доконает вас этот плановик!» – а он вздохнет, головой покачает: «Нет, очень у нас полезная беседа была», – а сам все сердце кругами поглаживает…
– Так и было. Вадим Анатольевич эти посещения еще карамазовскими называл. Только не плановик приходил, а снабженец. Наши его в отделе снабжения встречали и на складе. Снабженец он, точно…
– Или технолог…
– Может, и технолог, а повадки бухгалтерские. Увесистый, да юркий. Смотришь, в глазах близорукость плавает, как самогон мутная, и на самом дне подлость…
– И кого ни спроси, вроде видели его везде, а никто толком не знает, что за человек…
– Помню, раз выбежал Вадим Анатольевич за чертом этим, как закричит: «Даже на порог не смейте появляться!» – а тот через день опять объявился, да еще с нужными бумажками. И не выгонишь. Вадим Анатольевич, может, и прогнал бы его, так начальство позвонило, пришлось принять…
– Я однажды послушать хотел, о чем таком важном они говорят, прильнул к двери, а там неживая тишина. Целый час слушал – ни звука…
– Точно, Вадим Анатольевич смерть свою чувствовал… Совсем беспокойный сделался, все ходил, сатану этого высматривал. Бывало, подойдет ко мне и туманно так спросит: «А Петр Семенович случайно не появлялся? Как появится, скажите, что я у себя…»
– В последние денечки особенно его поджидал… Я, грешным делом, подумал, что приятелями они сделались. Этот даже шахматную доску с собой приносил, подмигивал так с пониманием…
– Сегодня тоже наведался, а только никто не видел, как он ушел, будто растворился…

Приехала «скорая». Доктор и два санитара с охотничьей прытью фокстерьеров кинулись в тамбур. Вскоре показались носилки с накрытым простыней телом.
Низкий, на уровне колен, ветер мел по асфальту городской мусор. Резкие порывы, вздымавшие волнами простыню на покойнике, завернули ее в двух местах, открывая с одной стороны черный ботинок, а с другой – лицо с закушенным языком. Санитары задвинули носилки в машину, влезли за ними следом, доктор сел в кабину, и «скорая» без сирены тронулась.
Плексигласовую перегородку между кузовом и кабиной украшали бородатые иконы и картинки по мотивам «Бхагават-гиты». В центре располагались два коллажа: синий многорукий Христос держал трезубец, барабан, дубинку с черепом, лук, сеть и антилопу; другой коллаж интерпретировал библейский сюжет «Тайная вечеря» – Шива, Брахма и Вишну вкушали хлеб в окружении двенадцати апостолов.
Санитары уселись по разные стороны от тела, а доктор, отодвинув перегородку, просунул в окошко голову.
– Ну, досказывай, Петруша, свою мысль.
– Пожалуйста… – Санитар наморщил юный лоб. – По окончании астральных мытарств, хотя, по сути, никаких мытарств нет, а есть кармические иллюзии, низменные энергетические отбросы недавней личности формируют оболочку, горящую в аду своих пороков…
– Так… – с веселым любопытством сказал доктор.
– Эта оболочка цепко хранит память о земной жизни и для прекращенья мук страстно желает заново воплотиться. И одно дело, когда астральное существо умершего вселяется в живое тело и удовлетворяется пороками нового хозяина…
– Так…
– И совершенно другое – Христос, явившийся людям. Он также был лишь частью себя, астральным двойником, воплощенным в человеческие контуры, то есть низшим аспектом своей истинной сущности.
– С этим я не согласен, – вмешался второй санитар. – Понятие «Христос» не подразумевает человека или Бога. Оно, скорее, антропоморфный символ, воплотивший в себе пределы духовного развития. Иисус же есть эманация Христа, как бодхисатва – эманация Будды, некое нирваническое божество, помогающее людям вырваться из сетей дьявола. Во множестве миров имеется неисчислимое количество Христов.
Доктор образованно улыбнулся:
– А как быть с христианским догматом о Троице, утверждающим, что сущность Бога едина, а бытие – суть личностное отношение трех ипостасей: Отец – безначальное бытие, Сын – оформляющая энергия смысла, Святой Дух – жизненная целостность?
– Просто христианство в такой форме подразумевает состояние Будды: абсолютное, идеальное и конкретное, – нашелся первый санитар.
– Вы на опасном пути, друзья мои, – сказал доктор, ласково поглядывая на обоих. – Кто отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святаго Духа, отрицает Господа Иисуса Христа – Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, кто, – доктор возвысил голос, – отвергает во Святой Троице славимого Создателя и Промыслителя Вселенной, Личнаго Бога Живаго…
Из горла трупа неожиданно отошли черно-красные сгустки слизи. Эта посмертная субстанция окрасила бледные губы в насыщенные клоунские тона, стекла по подбородку, образуя на лице Кулешова подобие сардонической гримасы. Санитары вздрогнули.
– Это случается, – сказал доктор. – Прикройте ему лицо.
На простыне, в том месте, под которым находился окровавленный рот покойного, медленно проступил абрис черного иероглифа.
Доктор посмотрел на таинственный значок и вдруг с удивлением понял, что прочел его.
– Это означает «живой Доктор», – сказал он остатками собственной личности. Потом он перестал быть собой.

Часть I
Дед

Глава I
«Улыбок тебе, дед Мокар…»

Есть такая дальняя запущенная деревня, дворов на тридцать, – Свидловка зовется, в Лебединском районе. Там дедушка с бабушкой живут. А Вася, или как его родители называют – Василек, на летние каникулы к ним приезжает.
В деревне все не как в городе. Одноэтажная она, бревенчатая, с резными петушками на крышах. В домах печи, которые топят дровами.
Люди на городских совсем не похожи. Лица открытые, приветливые. Идешь, и каждый с тобой поздоровается. Даже говорят по-другому, напевно как-то. Одеваются просто, а все равно выглядит красиво, будто народный хор в вышитых сорочках по деревне разбрелся.
И, конечно, природа иная. Лес настоящий, со зверями всякими, как из сказки. Река неподалеку – рыбы в ней видимо-невидимо. Воздух особенный, целебный. Поэтому и привозят Василька, чтобы он три месяца свежее коровье молоко пил, сил набирался.
Особенно Василек дедушку любит. Бабушку, конечно, тоже любит. Но с ней не так интересно. Дедушку Мокаром зовут. Через «о» пишется. Так правильно – Мокар. Старинное русское имя, неверно переиначенное в Макара. Когда Василек родился, родители тоже собирались его Мокаром назвать, в честь деда, а им в городе сказали, что нет такого имени, предложили записать в документах Макаром, родители не захотели и назвали в честь прадеда – Василием. В принципе Василий тоже красиво звучит.
Дедушка был героем, он воевал, у него пять орденов, а медалей вообще не сосчитать. В основном золотые и все разные такие. Очень Васильку они нравились. А те, которые простые, железные, – их две. И к тому же некрасивые.
Василек, когда первый класс закончил, привез свой табель с пятерками. И очень на подарок рассчитывал. Орден, конечно, просить – жирно было бы, – это Василек понимал сам. Его заслужить надо. А медальку одну – наверное, можно. Он уже выбрал себе золотую, с красной звездой. Догадывался, что она, наверное, самая ценная и дедушка такую не подарит, а отделается какой-нибудь завалящей, серенькой, из железа. Заранее обижался. Но все равно решился, попросил.
Дедушка в усы улыбнулся, вынес коробку, где все медали лежали, и полную золотую горсть насыпал – не жалко. Василек просто сомлел от счастья. И желанная медалька со звездой тоже досталась. Заглянул в коробку – там только ордена и железные медали, которые самые никудышные.
Василек на радостях и за железными было полез – если уж лучшие отдали, некрасивые-то вообще к чему? А Васильку пригодятся, выменяет на них что-нибудь полезное.
Дедушка по руке – хлоп.
– Нет, – говорит, – эти медали я тебе подарить не могу. Они для меня самые дорогие.
Вот поди и пойми его. В недоумении стоит Василек.
Дедушка опять усмехнулся.
– Ты уже большой, – поясняет, – прочти, что на медалях написано.
Это Васильку – раз плюнуть. Даром, что ли, пятерка по чтению? Прочел. На первой медали: «За отвагу» – красными буковками. На второй, что поменьше: «За боевые заслуги».
– Правильно, – говорит дедушка, – эту вот медаль я в сорок первом году получил, в августе. Армия наша проигрывала, и награды нечасто давали. Поэтому медаль ценная такая. Видишь, у меня тут орден Славы лежит, – достал звезду с кремлевской башней посередине, – первой степени. Важный орден. Я его в сорок пятом получил. Генерала немецкого в плен взял. Как по мне – так я ничего героического не сделал. А медаль не просто мне досталась. Ведь как было в сорок первом – полк отступает, а взвод остается и отступление прикрывает. Так и нас оставили – двадцать шесть человек. И приказ – ни шагу назад! Больше сотни фашистов мы положили. Восемь танков подожгли. Из всего взвода я один в живых остался. Потом повезло мне, подобрала меня другая отступающая часть. Майор один – Перепелов фамилия – лично меня к медали «За боевые заслуги» представил. А в декабре я «За отвагу» получил. Роту в атаку поднял, тяжело ранен был… – Дедушка помолчал, улыбнулся. – А все это, – бородой указал на Васильково сокровище, – самоварное золото – ничего не стоит. Юбилейные висюльки. – И железную медаль бережно в шкатулку положил.
Страницы:

1 2 3 4





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • sunny о книге: Екатерина Котлярова - Чужая судьба
    Действительно, книга один в один "Айлине" : и обретение пары через поцелуй, и собачки с крыльями, принадлежащие драконам, и даже момент в Академии с завязиванием глаз.
    Да, у Буриловой конечно сахарный сироп, но! Самая большая разница - в главных гг-нях.
    Вот у Буриловой гг-ни со стержнем - да, мужик бросил , да, одна осталась, но это не повод унывать, надо двигаться дальше. Что же тут? Гг-ня похожа на девочку пубертатного периода - вот умру я, и всем будет хорошо. Мужик не выбрал, а значит плевать на сына, которому обещала заботу, плевать на сестру, которую вроде как любишь больше всех, плевать на беременную мать. Да,это мой единственный, но бороться-разбираться я не буду, я ж овца.
    Да и с "сестрой" тоже - были как одна душа всю жизнь, а тут поссорились, и вместо того, чтоб вести конструктивный диалог, сяду плакать.
    В итоге неприятное ощущение от книги.
    Так сказать, ложка дёгтя в бочке мёда, вроде мелочь, а уже не съешь.

    Очень интересен отдельный факт, что автор сам оценил свое творение, да ещё и на "превосходно".

  • ksuha_08264 о книге: Анастасия Шерр - Кукла
    Миленько, не жёстко, интересный сюжет, но как-то всё скудненько описано. На один раз пойдет.

  • Мики о книге: Саша Тат - Али
    Первые страницы давали мне надежду, что я может быть наткнулась на интересную книгу... Но по мере прочтения, надежда не оправдалась. Слабая книга...

  • Gaidelia о книге: Катерина Дэй - Выбор сердца
    спасибо!

  • Gaidelia о книге: Лина Манило - Ветер нашей свободы
    не знаю, как в байкерском мире, но слог написания неплохой. события особенно с маньяком не очень понравились. все было как-то наигранно и нелепо, несмотря на серьезность темы.
    герои наивные.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.