Библиотека java книг - на главную
Авторов: 47000
Книг: 116720
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Остромов, или Ученик чародея» » стр. 11

    
размер шрифта:AAA

— Нет-нет, никакого ассистента, — зачастил Поленов. — Но тут, понимаете… ведь даже вот и комиссар Семашко сказал, что каждый должен заняться совершенствованием и гигиеной. — Цитату из комиссара Семашко подсказал ему Остромов для облегчения вербовки: он понял уже, что люди сегодня шагу не ступят без начальственной цитаты. — Это своего рода духовная гигиена. Он учит, например, как очищаться от вредных мыслей. И я скажу вам, что просто… просто совершенно другая жизнь.
Глаза его нехорошо блеснули.
— Удивительная духовная сила, да берите же, Даня. Ваше здоровье, Алексей Алексеич. Кто не пьет водки, у того ум короткий. Он только что прибыл из Москвы. Его принимали на уровне — ну, вы понимаете. Я не могу даже сказать, на каком. Одно понятно — там сейчас заинтересовались серьезно. Нельзя же все отрицать, чтобы один материализм. Материализм годится при продразверстке, но сейчас-то, слава Богу… И кроме того, все имеет научное объяснение. Он просил, чтобы приходили люди, действительно интересующиеся. Особенно молодежь. Это на платной основе, разумеется. Но все совершенно официально. Он имеет разрешение.
— Сходи, Даня, — предложил Алексей Алексеич. — Любопытно. Я помню, Илюша в детстве имел способности, всегда угадывал, куда я мячик спрятал. У нас такой был мячик, — он застеснялся и не рассказал; мячик был кожаный, небольшой, набитый сыпучим, — сувенир из Берна. — Я прятал, а он всегда знал. Может быть, у тебя тоже способности. Это наследуется.
Если что и наследуется, подумал он, то от матери: в Илье никогда не было ровно ничего интуитивного, бессознательного, а за мячиком он подглядывал, — но, может быть, Ада что-то передала? Вот она по-настоящему угадывала мысли…
— Mon oncle[14], — Даня так называл его с первого дня, и оба охотно играли в эту светскость, — я в этом смысле туп как пень. Я слова чужие не всегда понимаю, а вы — мысли.
— Но это и надо развивать! — подхватил Поленов. — Это все развивается упражнениями, есть система целая. Нужно научиться сначала полностью сознавать и контролировать тело, и когда уже это достигнуто, тогда и сознание… ведь мы сейчас живем бессознательно. Мы, в общем, механизмы. Когда пробуждаешься к истинной жизни, можно сразу понимать другого, он видится как стеклянный…
— А когда вы собираетесь? — спросил Даня. Его поразила соблазнительная мысль.
— Вот в четверг, послезавтра.
— Только знаете, — сказал Даня с некоторым вызовом. — Я хотел бы с девушкой, с подругой, то есть со знакомой, то есть…
Алексей Алексеич подмигнул Поленову. Он уже знал о Варге.
— Это я должен проверить, — сухо сказал враз поскучневший Поленов. Он не любил живых девушек. И какое бескультурье, какая рассредоточенность. Ничего духовного, во всех головах один кобеляж. С этими людьми Остромов думает свалить Морбуса?
— Там совсем не то, что вы подумали, — заоправдывался Даня. — Это тоже… удивительный человек! Она-то вот как раз, не то что я… совершенно явные способности. Если уж кто владеет телом, то…
При словах «владеет телом» Поленов горько улыбнулся. Ему все стало понятно. Сам хочешь владеть, ну и таскаешь за собой по гостям. Пойти-то некуда. Ему жаль стало денег, потраченных на селедку. Он не бедствовал, не то что голота Галицкий, — ленинградский резинотрест, где служил Поленов, платил исправно, выходило по сто двадцать и с премией, селедка не разорит. Просто чувство было, что продал себя задешево.
Остромов, однако, оживился. Обозреваешь, обозреваешь окрестности — однажды обнаружишь обнаженную отроковицу.
— Пусть обязательно приведет, — сказал он убежденно. — Женских лучей Морбус страшится особенно.
— Женских? — переспросил Поленов.
— Ну разумеется. Дамы и дамы — вот его стимул. Я говорил вам, что он тратит на это большую часть своей кундалини. Это энергия личности, впрочем, неважно. Если бы не женщины — о. Думаю, он уже держал бы в руках если не мир, то Европу наверное. Но перед этой силой он — пфф.
Остромов плямкнул губами и возвел глаза.
— Так что, — добавил он, — как можно больше. Вы понимаете — для начала нужно захватить широким неводом… Чтобы совершилось таинство отбора, нужно, чтобы было из чего выбирать.
Произнося заведомые очевидности, он особенно таинственно всматривался в собеседника и даже иногда подмигивал.
Поленов, недовольный, все же сообщил Дане разрешение.
— Женские лучи, — сказал он важно. — Особенное значение для духовной науки.

5

Сам Поленов к духовной науке относился ревностно. Остромов надавал ему упражнений по системе Георгия Иваныча. Преследуемая им цель была самая простая: чем меньше Поленов лез и мельтешил, тем проще шла работа. Энтузиасты незаменимы на ранних стадиях, при вербовке кружка и потом, когда надо внушить первый трепет; но потом им хочется результата, соответственного энтузиазму, а поскольку в большинстве они дураки, то далеко не все способны убедить себя в успехе. У Остромова во Владикавказе уже был один энтузиаст, только что не молился ему, преследовал исповедями, но после трех недель занятий и пяти килограммов серебра, необходимых для зеркала Теофраста, сначала усомнился, а потом заявил. К счастью, творилась такая неразбериха, что Остромов успел сорваться в Боржоми, а если бы не успел? Если бы не было личной дружбы с уполномоченным Цакхиевым, дружбы мужской, истинной, кавказской, подкрепленной тремя тысячами ничего не стоивших местных денег? Зеркало Теофраста было превосходным изобретением; если бы Остромов жил в те превосходные времена, когда люди верили возвышенному и чтили прекрасное, он изобрел бы много такого, что вошло бы в пословицу. Алхимики древности были люди одаренные, но без размаха. Разумеется, были и среди них персонажи восхитительные, не просто истощавшие, но потрошившие европейские дворы, — однако всем был неведом Третий трансфизический закон Остромова (на старости не терял надежды свести воедино в универсальный учебник под давно придуманным названием «Алхимия жизни», даже, возможно, «бытия»). Согласно этому закону деньги являлись особым химическим элементом, универсальным катализатором, и количество вложенных денег увеличивало действие всякого снадобья в разы; всякий физический прибор благодаря деньгам аккумулировал особую эманацию, позволявшую ему действовать даже тогда, когда он представлял собою бессмысленную груду произвольно соединенных обломков. Зеркало Теофраста, если бы у Теофраста достало наглости изобрести его в двенадцатом веке при дворе венгерского Яноша, где он подвизался, — показывало бы все, что делается в произвольно выбранной точке королевства, и тем подробней, чем больше было бы вложено серебра. Во Владикавказе оно показывало драматичную жизнь одной Татьяны, которую Остромов и сам бы оприходовал, если бы не ревнивое безумие местного купца Доломитова. Этот Доломитов торговал по всему Кавказу тканями и мог иметь любую, но, по странному закону, который Остромов назвал бы каким-нибудь Пятым трансхимическим, потянулся именно к той, которая никому подолгу принадлежать не могла. Полки, дивизии невест, в особенности посреди голодного девятнадцатого года, жаждали удовлетворить такие прихоти Доломитова, что Селим-паша, владелец обширнейшего гарема в истории, почесал бы кое-где от изумления; но Доломитову, вынь да положь, нужна была эта дура, действительно с перчиком, но ничего сверх. Зеркало Теофраста для всякой задачи изготовляется заново, с особенными заклинаниями, и тигель должен растапливаться особенной древесиной, в случае Таньки — ореховой; три дня Остромов показывал Доломитову танькину верность и толковал всякую тень в смысле ее неутолимого влечения к фабриканту, а на четвертый энтузиаст Доломитов, в чьем доме кормили такой упоительной бараниной, узнал, с кем была Танька все это время. Случилась неприятность. Остромов бежал, унося зеркало. Он переплавил его и продал через полгода в Батуми с немалой выгодой, но насчет энтузиастов все понял. Их нужно было занимать работой отупляющей, рутинной, окончательно сводящей с ума, — и потому на Поленова была повешена, как жернов, гимнастика Георгия Ивановича, единственного человека, перед которым Остромов преклонялся.
Георгий Иванович жил теперь в Париже. От него пришло единственное письмо в августе прошлого года. Оно-то и смущало Остромова: если в Руасси дело пошло, стало быть, надо искать каналы выезда, и выезда легального. Остромов теперь не мог себе простить, что промедлил в двадцатом, да и в двадцать первом были еще лазейки, — но возможности, открывшиеся тут, были, конечно, несравнимы с Парижем. Говорил он Георгию Ивановичу: ага, — старик предпочитал это обращение, — ага, какой Париж? Здесь сейчас хлынули наверх толпы идиотов, идьётов, как элегантно произносил Остромов; здесь можно будет проникнуть к самому государственному управлению. Все эти новые господа природы будут так же нуждаться в духовной науке, как нуждались в ней фабриканты-миллионщики и полубезумные их спутницы, доведенные до истерики соитиями с жирными, сразу засыпающими людьми. Или вы думаете, что интерес к оккультному — вопрос происхождения? Дудки, это вопрос статуса: кто возлез наверх, тот немедленно желает получить ключи к тонкому миру. В толстом у него уже все есть. Оставайтесь, ага, мы будем с вами делать чудеса! Не послушался, ушел, обещал написать. Теперь написал. От текста повеяло баранинкой, перчинкой, той неведомой пряностью, которыми всегда пахло от Георгия Иваныча: адептов окормлял исключительно молочным, но сам не мыслил дня без мяса, знал толк, виртуозно мариновал. «Молодой друг! как ты знаешь здесь я благодаря тонким энергиям не пропал а совершенно напротив того можно иметь при желании хоть до полумиллиона франков но франк обращается в труху. Я упражняю Упражнениями уже значительную часть туберкулезных и сделал большие успехи в Продвижении. Чрезвычайный Успех танца безумного Дервиша и разнообразные еще Трясения совершенно преобразили мой образ и я особенно свеж. Довольно много тут и тех которые желали бы получить Посвящение через Проникновение и ты нашел бы себе тоже. Если как то получится твое Присутствие мы вспомним прекрасный Тифлис и все сопряженное желаю Тебе на Тонком плане как можно больше Проникновений помни бани Ростома и всегда Твоего ГГ».
Да, то был серьезный раскол. Люди, с которыми можно было делать дела, разделились на пессимистов, навеки разуверившихся в России, и оптимистов, полагавших, что дела можно делать везде и что к власти наконец пришли люди с деловой жилкой. Извольский уверенно повторял, что с большевиками он договорится всегда, а интеллигенция теперь и подавно станет сговорчивее; полиглот Семенов, работавший итальянского артиста императорских театров Маринелли, на трех языках называл Извольского идиотом и призывал искать любые пути бегства. Остромов, как всегда, прислушался к тайному эго, и тайное эго сказало, что удрать успеется всегда, а такой мутной воды ни в какой Европе не будет еще лет пятьдесят. Теперь, однако, тайное эго колебалось, и карты говорили разное. Мутная вода еще бурлила, но риск возрастал, и отчего-то становилось ясно, что всем без исключения осталось недолго. Это чувство временности, возникшее еще на Кавказе, стократно упрочилось в Ленинграде. Все, кто жил в России в 1925 году, должны были скоро упраздниться или переименоваться: ни одна нынешняя роль не дотянет до тридцатого, да что там — до двадцать седьмого. Это так же остро чувствовалось, как в театре, когда пьеса явно проваливается и держаться ей осталось три представленья, спешите видеть. Остромов не знал еще, как это выйдет, но знал, что НЭП нелеп: он не нравился даже тем, кому дал вздохнуть. Подлая русская природа устроена так, что скорей будет терпеть оплеухи от уважаемого тирана, нежели подачки от неуважаемого добряка; НЭП кончался, не начавшись, словно задавшись целью ежедневно доказывать, что его не надо. Все старательно делали как хуже, и Остромов со своим кружком точно угадал дух эпохи, но уйти, он чувствовал, надо было не поздней, чем через два года. Для этого требовалась командировка, или же связь, или же побег с гарантиями, и он не знал еще точного плана, но думал.
Поленова, чтобы не мешал, он загрузил гимнастикой дервиша. Это был набор упражнений Георгия Иваныча, имевший целью разбудить сознание, а на деле усыплявший его окончательно. Игра, как быстро и благодарно понял Остромов, списывая комплекс в личную книжечку, была на том, что большая часть местных людей полагала себя живущими неправильно, это касалось в особенности интеллигентов, но свойственно было и крестьянству, и кое-кому из высшего чиновничества. Поскольку за время их жизни страна никак не менялась, разве что к худшему, — они полагали, что жизнь прошла впустую. Остромов давно это понял, у него были серьезные подозрения, что впустую проходит всякая жизнь, — но в молодости такое понимание переносимо, а в старости, когда со всего вдруг сдергивается покров, надо срочно утешиться. Георгий Иваныч утверждал, что до встречи с ним жертва спала, а теперь ей выпало счастье пробудить сознание; чтобы осознать себя, учил он, надо для начала контролировать свое тело. Прежде всего рекомендовал он поднять на уровень глаз два указательных пальца, уставленных друг против друга, и левый вращать от себя, а правый к себе. Ничего не было проще, но у человека неподготовленного этот фокус вызывал ужас, головную боль, а иногда и жар. Поленов потратил сутки, прежде чем понял, в чем штука. Дальше начиналось сложное — пресловутые танцы дервишей под тягучую зурну, на которой сам Георгий Иваныч играл так, что зурну хотелось сломать, а его удавить. Больше всего это походило на рыдания одинокой души, парящей над Кавказскими горами и безумно хотящей шашлыка, но какой же шашлык в загробном положении? Вай-яй-яй, уй-юй-юй, уюй, уюй… Под это дело предлагалось сначала вытянуть левый кулак и усиленно повращать против часовой стрелки, потом правую руку согнуть в локте и защелкать в воздухе пальцами, потом правую ногу отставить вбок, а левую сгибать в колене, потом все наоборот, и так часами. Это была, так сказать, основная группа, которую ГГ тренировал по три часа без остановки, пока не падали самые выносливые; на четвертом часу, после краткого чаепития, являлся собственно дервиш. Это был любимый ассистент, натренированный заранее, и пока они все сгибали, разгибали, щелкали, клацали и выслушивали изощренные издевательства Георгия Иваныча («Знаете, как ходит холощеный баран? Он ходит быстрее, чем вы, и гра-ци-ознее, ва-а!»), он скакал вокруг всей группы в халате, пахнущем овчиной, и с силой тряс то левой, то правой рукой, а ногами вдруг принимался махать вперед и назад без внятной закономерности. В основе всего была асимметрия, вместе называлось мистерия. Остромов не знал, как такие упражнения действуют на туберкулезных, но несварение желудка проходило у всех: у организма попросту не оставалось сил на полноценный понос. Остромов ради шутки попросил однажды самого ГГ продемонстрировать хоть малую толику движений, на что ГГ с невероятным артистизмом ответил исхищением остромовского кошелька, добавив, что эта гимнастика требует много лучшей координации; Остромов лишь почтительно склонил голову. ГГ был так мил, что невозможно было на него сердиться. «Я а-ча-ра-вашечка», говорил он, огромный, толстоусый.
Утро Поленова начиналось теперь с кружения на месте — десять кругов через левое плечо, пять через правое, потом девять через левое, шесть через правое, и так далее, пока не выйдет наоборот. Потом он скакал поочередно на левой и правой ноге — 5 и 6, 6 и 7, 7 и 8 и назад, — и сознавал себя уже до такой степени, что не сбивался, надо было только не думать о Морбусе, вообще не думать. Вероятно, в это время копилась сила. В заключение гимнастики он должен был не менее трех минут ударять себя по тощим ягодицам — трижды правой рукой по правой, дважды левой по левой, а потом наоборот, и так пятнадцать раз. Это упражнение Остромов придумал сам. И нельзя сказать, чтобы утренняя мысль — а вот сейчас Поленов бьет себя по жэ! — не доставляла ему беглой, безгрешной приятности.

6

— Никуда она одна не пойдет, — уперлась Тамаркина.
— Да ты что, Тамаркина! — воскликнула Варга. — Я если куда захочу, то всегда пойду.
— Нечего, нечего. Какие еще тут люди. Знаю я, какие люди.
— Тамаркина, — сказала Варга тихим злым голосом. — Чего ты меня учишь, да? Я не с тобой живу, а с ними живу, — и она ткнула тонким пальцем в воротниковскую дверь. — Мне вообще шестнадцать лет давно было, да? Когда захочу, никого не спрошу, а тебя меньше всех, да?
— Ты знаешь чего, девка? — ощетинилась Тамаркина. — Ты хвостом не верти. Я знаю, какие такие твои планы и об чем мысли. Ты пойдешь и в подоле принесешь, вота. А я почем знаю, какие там люди и что. Я про Ольгу слова не скажу, а об тебе у мене голова болит. Я сама туда пойду, что за люди и как.
Нервничая, Тамаркина пропускала слова.
— Катерина Иванна, — сказал Даня. — Я же не предупреждал. Я только насчет Варги. Туда, может, и нельзя…
— Мне везде можно, — отрезала Тамаркина и ушла к себе наряжаться.
— Нет, ну ты видел?! — воскликнул Миша, наблюдавший за всем этим из кухни. — Тамаркина полюбила Варгу! Ей Варга классово своя! Она боится, как бы ты не сманил ее в притон!
— Очень на меня похоже, — хмуро сказал Даня. Он представил, как заявляется в гости с Варгой и Тамаркиной и как Тамаркина среди разговора о духовной науке начинает учить Варгу, чтоб не велась с кем попало, как вот ети, и горько пожалел о поленовском приглашении.
— Опекает ее, как просто я не знаю, — сказал Миша. — Если б ей до меня столько же было дела, я бы повесился.
Тамаркина вышла из своей комнаты, нарядившись в строгую темную блузу и шерстяную коричневую юбку. На костлявые плечи она накинула красный платок, а волосы заколола гребнем.
— Идем давай, — сказала она Дане. — И ты смотри у меня, если ты ее поведешь куда не след, я не посмотрю, что ты тут родня, а дурь-то повыколочу.
— Она ей и варенья, и печенья, — ябедничал Миша. — А Варга не смотрит, дура. Меня сроду никто так не любил.
— Ты-то в подоле не принесешь, — обернулась Тамаркина. — А у девки сейчас в городе раз-раз — и голову снесло, и она выскребаться. У брата сестра выскреблась так вот, и чуть не померла. У тебя голова умная, а ты дурак.
— Золотые ваши слова, Тамаркина, — сказал Миша и укрылся в комнате.
Интересный человек собирал кружок на Каменноостровском проспекте, в помещении, выделенном по благословению адского Райского. Даня трижды, как предупредил Поленов, позвонил и со стыдом ждал у бурой двери. Варга с Тамаркиной препирались всю дорогу, находя в этом странное удовольствие. Похоже, Тамаркина и на рынке торговалась так же увлеченно, и могла перенудить любого.
Открыл Поленов — со смешанным выражением высокомерия и услужливости.
— А это кто же? — спросил он строго, озирая Тамаркину.
— Кто надо, та и есть, — отрекомендовалась она решительно. — Давай, мил человек, показывай, что тут у тебя.
— Это с нами, няня Варги, — поспешно соврал Даня. — Это Варга, Константин Исаевич.
Поленов скользнул по Варге брезгливым взглядом и отступил в глубь квартиры.
Интересного человека Даня сначала не увидел. Он сидел в тени, одетый в длинную лиловую мантию. На столе горели семь свечей в бронзовом подсвечнике, Даня видывал такой в симферопольской синагоге, куда зашел однажды из любопытства. Рядом лежал старинный иззубренный меч. Шторы были опущены. Даня почти не видел собравшихся, заметил только крупную старуху в шали и бледного, востроносого юношу, которого мельком видел в «Красной». Он даже усомнился, тот ли, — но востроносый дружески кивнул.
— Это мой сосед Даниил, — то ли гордясь, то ли стыдясь, представил Поленов. — С подругой, а подруга с бонной.
— Что же, мы рады, — сказал странно знакомый голос, и Даня не поверил ушам. Нет, невозможно. — Устраивайтесь, друзья. Мы говорим сегодня о левитации.
— Левитация? — переспросил Даня. — Перелет тел?
— Не только тел, но главным образом человека, — торжественно пояснил голос. — Я как раз говорю о случае Артура Блеквуда, лондонского медиума и левитатора. Он посещал Петербург в августе 1867 года и, между прочим, демонстрировал левитацию. Делалось это при достаточном количестве свидетелей — подробное сообщение оставил Серебровский, и есть несколько откликов в «Факеле». Петербургские оккультисты великолепно принимали Блеквуда и постарались дать в его честь такой обед, после которого левитация была бы практически исключена. И, однако, Блеквуду ничто не помешало. Этим же вечером он провел сначала левитацию в Летнем саду, а затем, при большом числе гостей, в квартире видного медиума, адвоката Брусницына. Он поднимался трижды, в последний раз до самого потолка, держа даже на руках годовалого младенца, сына Брусницына. Этот младенец, к сожалению, не оставил воспоминаний, но я знал его, и он утверждал, что все помнил. Он отчетливо видел, например, задранные к потолку лица родителей и их гостей, и помнил, как упала в обморок нянька.
— Сама левитация очень возможна, — горячо и сбивчиво заговорил молодой человек справа от Дани, по виду студент. — Очень возможна, и я читал… теоретически… в очень сильном электрическом поле, магнит… Но предположить, чтобы человек наделялся такими экстремальными, вдруг, магнитными свойствами…
— В этом как раз не было бы ничего необычного, — пожал плечами астроном из поезда, ибо это был он, в этом Даня теперь ничуть не сомневался. — Магнитные свойства изначально свойственны человеческой природе. Множество посетителей Всемирной выставки 1891 года видели, как Реджинальд Кранц, британец немецкого происхождения, легко притягивал к себе металлические предметы, как то: гвозди, ножницы, чугунную сковороду… Феномен Кранца тогда же подвергли всестороннему изучению, и никакого естественного объяснения дано не было.
— То есть в сильном поле он…
— Да подожди ты, вот балаболка! — внезапно осадила студента Тамаркина. — А кроме железа, мог он что?
— Только железо, — подчеркнуто вежливо отнесся к ней Остромов. — Если бы еще что-то, это был бы уже случай так называемой телепортации, то есть перемещения любых предметов. Такие описания известны, хотя в большинстве недостоверны. Рискну заметить, что левитация встречается значительно чаще. Ибо левитация требует лишь предельного напряжения воли, и это вполне в силах человеческих, — но у предмета нет своей воли, и потому ему приходится как бы внушать, чтобы он полетел…
— Вы пробовали? — быстро спросил остроносый.
— Я занимался этим долго, изучал опыт йогов, но успехи мои незначительны, — слегка поклонился Остромов. — Однажды мне удалось левитировать при столкновении с вооруженными бандитами, во время командировки на Кавказ. Должен признаться, что такому риску я не подвергался ни до, ни после. Эти головорезы были пьяны, развращены безнаказанностью и, конечно, убили бы меня, если бы я не перепрыгнул через каменный забор высоток два метра. Приземление было, признаться, болезненно.
— Погодите, — влез в в разговор Даня. — Можно дать физическое объяснение почти всему, в том числе и этому как вы говорите, магнетизму. Но левитация отдельного человека… я уверен, что тут фокус, какие-то невидимые тросики или канаты.
— Физическое объяснение? — переспросил Остромов. — Но не станете же вы отрицать, что, как показывает броуново движение, все атомы находятся в беспрерывном перемещении. Если так, почему же не допустить, что под действием некоторой силы — например, вышей личной воли, при условии, конечно, подготовки, — все атомы вашего тела не устремятся вдруг в одном направлении, а именно — вверх?
— А что за подготовка? — спросила взрослая (Даня всех людей старше себя считал взрослыми), но все еще привлекательная женщина справа от астронома.
— В основном аскетическая, — суховато сказал Остромов. — И, конечно, сократить (не отменить вполне, но свести к минимуму) выступления на сцене. В них растрачивается энергия кундалили, без которой левитация — пустой звук.
Он говорил еще долго, приводя примеры из европейской, американской и даже африканской истории. У Остромова левитировало множество друзей, не меньше пяти человек, и столько же левитаций он наблюдал в Европе.
— А у нас запросто летал, — сказала вдруг Тамаркина.
— Кто? — любезно переспросил Остромов.
— А пастух, — пояснила она. — Однажды корову потерял, так мужики побили его. С тех пор летал. На спор бежать брались — никто не догонял. Как сиганет, так летит. Перескакивал деревья небольшие.
— Это не совсем левитация, конечно, — согласился Остромов, — но первая ее стадия, элевация. Наступает после сильного потрясения, чаще всего отрицательного. Скажем, в Лейдене в 1743 году случился пожар, уничтоживший мастерскую художника Шваннебаха. Там были все его полотна, известные с тех пор только в копиях. После пожара Шваннебах свободно левитировал, но, постепенно отстраиваясь, утратил эту способность.
— Прекрасная история, — горячо сказал востроносый.
— У нас говорят, — вставил сухощавый старик справа, — если бить зайца, он будет зажигать спички.
Поленов сверкнул на него глазами нехорошо. Он жадно слушал об элевации, шутки были неуместны.
— Что же, господа, — сказал Остромов, рассказав еще несколько случаев чудесных вознесений и напившись чаю. — Полагаю, мы можем перейти к заданию для следующей встречи. Запишите простейшее заклинание глубокого сосредоточения. Истинное сосредоточение проходит в два этапа. Первым следует установить защиту, дабы никакие посторонние духи не вторглись в ваше внутреннее пространство. Это делается при опущенных шторах, при отсутствии рядом тяжелых металлов, заклинанием «Defenzia perfecta», что означает «Защита установлена». После чего — при глубоком волевом усилии, направленном как бы внутрь собственного позвоночного столба, произнесите: «Colonna fractale, aestis umpra! Aqua equa!» — что вызовет ощутимую дрожь в области шеи, но опасаться этого не следует. После этого вообразите себя деревом, шумящим на ветру, причем воображение должно быть столь полно, чтобы почувствовать дождевые капли на листьях. Через двадцать минут глубокого созерцания вам откроется ваше истинное имя. Его прошу сообщить мне, дабы я мог каждому из вас подобрать не только род занятий, но и заклинание охраны.
Все почтительно записывали и кивали.
— Теперь же, — просто сказал Остромов, — прошу вас пожертвовать, сколько сможете, никак не более вашей ежедневной траты, на приобретение необходимых минералов и других веществ. Разумеется, все они будут вам представлены…
Послышался протестующий ропот.
— Верим, верим! — резким голосом сказала Тамаркина и первой достала потертый желтый кошелечек. Даня глазам не верил: она смотрела на Остромова с благоговением. Варга, напротив, хмурилась и морщилась.
— Скушный какой дядька, — шепнула она, обдав Данино ухо жарким дыханием так, что он вспыхнул.
— Он совсем не скучный. Я его видел в поезде, когда ехал сюда.
— Ну и что? Кого ты видел, тот и не скучный? Я бы за такую чушь копейки не дала, я лучше бы хоть вон в «Фантазию» пошла.
«Фантазия» — кинематограф напротив воротниковского дома — предлагала желающим фильму «Затерянный мир».
Даня, стыдясь полунищеты, вынул подаренный отцом бумажник и выложил на стол серо-лиловую пятерку с изображением гипсового пролетария в кепке. Такая щедрость означала, что завтра ему не обедать, ну да уж как-нибудь.
Остромов молча, смиренно кивая, собрал пожертвования — кое-кто из стариков отделался медью, другие выкладывали по нескольку бумажек, — и остановился возле Дани, улыбаясь сдержанно, но приветливо.
— Что ж, — сказал он, важно помедлив. — Вот и вторая встреча. Гора с горой не сходится, а человек с человеком… Как видите, мои предсказания все равно что обещания, они не лгут.
Даня энергично закивал.
— Мне очень о многом хотелось поговорить с вами!
— Поговорим непременно. Я вижу просто даже и судьбу в том, что вы здесь. Кстати, вас, кажется, заинтересовала левитация? Не хотите заняться всерьез?
— Если бы получилось…
— Не боги горшки обжигают, — сказал Остромов, и Дане показалось, что он чуть приподнялся над полом. Разумеется, это был обман зрения. — Я вам к следующему разу приготовлю трактат для первой ступени.
…На обратном пути Варга дулась, а Тамаркина повторяла:
— Человек верный. Я и сама ино думаю, что вот сейчас отлечу. Бывало, за грудь хватаешься, а то бы и дух вон. Только убогий он. Но сердце мягкое.
Дул резкий ветер — в середине мая внезапно похолодало, и лиловые облака рваными сетями летели на восток. Но Даня не мерз. Ветер нес свежесть, ясность и уверенность. Он даже сказал бы — фрегатность, надо было запомнить это слово. Ветер дул с упругой, рвущейся откуда-то из-за Невы силой. Хотелось пить его. Но главное вот что, подумал Даня. Этот лысый человек в «Красной» говорил, что для времени нет слова, что все не годится — экспроприация, индустриализация… Слово есть, но оно из другого словаря; и это слово будет — левитация.

Так началось лето — самое счастливое в Даниной жизни.

Часть вторая
ЛЕТО

Глава седьмая

1

Семичасовым поездом, пасмурным утром пятнадцатого июня в город святого Ленина прибыл полный, но крепкий мужчина с короткой седеющей бородой, энергичной походкой и широкими полномочиями. На вид ему можно было дать и сорок, и пятьдесят. На нем был светло-серый тиковый костюм, на безымянном пальце левой руки тяжелый железный перстень. Ни проводник, ни попутчик не могли составить о солидном человеке сколько-нибудь ясного представления. Видно было, что пассажир непростой, — простые в купе и не ездили, — но без привычки к роскоши: ужинать не стал, свертков с закуской не имел, а в скромном потертом портфеле лежала у него газета «Известия», которую он и читал до самой Твери. На вопросы попутчика, командировочного инженера с завода «Красный треугольник», отвечал скупо: да, жарковато; нет, не расположен; теперь москвич, но так и не привык.
— Все-таки Питер, знаете, оставляет клеймо, — обрадовался инженер. — Нашенского сразу видать.
— Это да, — неопределенно заметил неопределенный мужчина, из чего нельзя было заключить, одобряет он или осуждает эту особенность клеймящего города.
Ровно в одиннадцать вечера, выпив стакан чаю, безымянный пассажир — он не поддерживал разговоров, не представился и не располагал к дорожным откровениям, — положил газету в портфель, словно она и после прочтения не утратила ценности, портфель положил под подушку и улегся на жесткое ложе. Инженер в поездах спал плохо, даром что командировок набегало до трех в месяц, — а потому недоброй завистью позавидовал спутнику: тот положил ладони себе на глаза, несколько раз глубоко вздохнул — по системе йогов, что ли? — потом повернулся носом к стене и через минуту уже похрапывал, не просыпаясь даже тогда, когда вагон основательно подбрасывало. Дорога требовала ремонта, да и состав был старый. Инженер вообразил, сколько еще предстоит научиться производить, и, сраженный гигантским размахом этой картины, наконец задремал.
По прибытии, небрежно простившись с попутчиком, гражданин в светло-сером костюме устремился на вокзальную площадь, где простоял с минуту в недоумении, приглядываясь к городу, видимо, давно оставленному и с тех пор переменившемуся. На Невском брякал трамвай, перекладывали мостовую, суетились прибывшие, покрикивали мальчишки с папиросными лотками, газетчики вякали о происках Рут Фишер. Собиралась гроза, но гражданин с бородкой знал, что климат города обманчив: накопится в воздухе электричество да и разойдется. А что парит и дышать тяжело, так дышать здесь тяжело всегда, для того и построился город, чтобы все в империи делалось медленно и вязко, и оттого история ее как бы зависла. Потому, может, то, что должно было случиться уже давно, случилось только недавно. Однако строитель чудотворный не учел другого — что в этом климате все будет гнить, плесневеть, зацветать, — а потому здоровые дела будут тормозиться, но больные и дурные, навеянные болезненным воображением, пойдут в рост бурно, неостановимо; созидание замедлится, а безумие расплодится.
Устроившись в гостинице, где ему был забронировал номер и где приезжий принял ледяной душ среди помутневших зеркал и облупившихся стен, он поспешил по хорошо известному еще из прошлой жизни адресу, к человеку, которого не любил, но чтил. Его, автора трехтомных «Лекций по основам герметизма», частью изданным, а частью списывавшимся от руки, знала вся оккультная Россия; с четырнадцати лет уникально одаренный подросток состоял в переписке с лучшими умами Европы, имел благословение от Папюса, в настоящее время обдумывал совместную книгу с Геноном и в случавшихся изредка спорах между оккультистами выступал третейским судьей. Говорили, что он давно отошел от всякой практики; говорили также, что сошел с ума, — но о ком не распускали подобной чуши? С ним можно было соглашаться или спорить, нельзя было лишь отрицать, что если Григорий Ахиллович чего-либо не знает, этого не существует.
Человек в тиковом костюме почти без одышки поднялся на четвертый этаж старого дома на Конюшенной и повернул ручку неизменного звонка.
С той стороны зашаркали, и дверь приотворилась.
— Проведите, — послышался старческий, но сильный еще голос. Григорий Ахиллович всегда был на вы с прислугой, равно и с супругой. Супруга скончалась в восемнадцатом. Прислуга, вероятно, теперь жила у него бескорыстно — откуда у старика средства? — на правах родственницы. Странно было, что его не уплотнили. Неужели и на этих действовала его тайная власть?
Морбус изменился сильно, но неуловимо. По отдельности все было то же — огромный покатый лоб, длинные волосы, все еще не сплошь выбеленные, и мясистые губы, нижняя особенно крупна и оттопырена почти уродливо. Он таял, терялся в темном кресле, казался карликом, но когда вставал — оказывался крупен, костист и сутул. Как всегда, шторы были задернуты; несмотря на влажную жару этого лета, он умудрялся вокруг себя поддерживать иллюзию прохлады. Если же рассматривать черты его в целом, становилось видно, что он утратил главное, а именно силу неотразимого влияния, ту ауру власти, которая чувствовалась даже в жилистой его руке, даже в посадке головы. Что тут было — посетитель не мог сформулировать сразу, но формулировать и не его дело — он должен чувствовать. Морбус утратил волю — сила была при нем, а желание пропало; ему и тут достался благородный вариант старости, потому что обычно случается обратный, унизительный.
Что это было когда-то! Никогда не разделяя его взглядов, имея смутное представление о целях, нынешний посетитель не мог не подпасть под обаяние главного русского мартиниста. Как все вокруг него кипело, какой наплыв был на лекциях, как он стремительно устраивал все, за что брался, не шевельнув для этого и пальцем! Все осуществлялось само, стоило кивком указать направление. Разумеется, все это были вещи прикладные: с постановкой масштабных целей всегда было туго. Морбус, напротив, не принимал всерьез геополитику и не желал тратить сил на нейтрализацию исторических врагов Отечества, вяло отбояриваясь соображениями о высших совершенствах, на которые он якобы нацелен. Вся ошибка была в ориентации на лживую, вырождающуюся Францию, которая по крайней развращенности не могла быть для небесной России ни полновесным врагом, ни серьезным союзником. Все, кто поставил на Францию, проиграли. Тот же Генон уже проклял ее. В жизни нужно избрать либо надежного друга, либо, что даже важней, серьезного врага — и враг вытянет, дотащит тебя до собственного масштаба; у Морбуса было все — талант, сила, дар привлекать сердца, — но не было цели, и оттого они никогда не могли толком понять друг друга. Теперь было самое время — теперь или никогда.
— Прошу, — сказал Морбус, указывая на резной стул. Может, на этом самом посетитель сидел в тринадцатом, будучи, в сущности, совершенным еще неофитом, недавно из провинции, неловко излагая уже великие, но толком тогда не оформленные идеи.
— Я позволю себе без предисловий, Григорий Ахиллович, — сказал посетитель. — Не время сейчас вспоминать, кто прав и что там было. Сейчас, мне кажется, все уцелевшие силы нужно объединить для решающего рывка.
Морбус молчал — не поощряюще, не заинтересованно, почти равнодушно, как если бы слушал птичек. Приятно, но сообщить дельного не могут.
— В силу разных обстоятельств, — баском продолжал посетитель, — произошло то, чего все мы чаяли. Случилось полное уничтожение прежнего порядка, и возможно построение нового. Вы прекрасно знаете, что всех их сил хватило исключительно на разрушение. На большее они не способны, да для большего и не нужны. Теперь от нас зависит — либо бросить все силы на решающий рывок, либо ждать, пока из получившейся бифуркации само собой отстроится дурное подобие прежнего. История нам не простит. Хотя, собственно, что история? Нам могут не простить другие инстанции, куда более значительные, и о них вы опять-таки осведомлены лучше меня…
Ни слова.
— О том, какая могла бы быть эта новая небесная империя, мы, думаю, можем договориться, собравшись. Если бы для начала вы привлекли наиболее влиятельные силы, которыми располагаете… Ваше слово, вы знаете, для них приказ. Я со своей стороны обязуюсь привлечь Рурига. Руриг многое постиг на Востоке. В частности, по окрестностям Тибета и даже, смею сказать, глубже. Он умеет теперь очень, очень многое, весьма серьезное… Когда-то, вы помните, он постигал славянство через варяжество, но это была как бы одна половина. Теперь он открыл другую, парадоксально сохранившуюся в Индии. Единение северного мужества с индийской мудростью поможет наконец опрокинуть женственную иудейскую религию в самом опасном ее изводе.
Про женственную религию был пассаж из самого Морбуса, посвятившего христианскому искусу отдельную лекцию. Дамы покидали ее в крайнем негодовании.
Морбус отвернулся и посмотрел в занавешенное окно, как бы прозревая Индию.
— Со своей стороны я также мог бы… есть люди в Америке, есть в Германии, — заторопился гость. — Я полагаю, что сегодня стратегический союз с Германией на американские деньги есть первостепенная, дежурная необходимость. Там поднимается исключительно плодотворная волна. Вспомните, именно Германия есть тот исторический союзник, который… о котором… Вы лучше меня знаете, — это был спасительный прием, все время позволяющий видеть в Морбусе как бы союзника, — всегда, когда у России намечалось сближение с Германией, тут влезала Англия. Она и сейчас влезет, я уверен. А между тем совместно с тевтонцами мы могли бы сейчас… то новое человечество, в котором осуществится титаническая эра… Вспомните, ведь, собственно, и Папюс… Именно сейчас… то абсолютное единение оккультных сил, о котором мечтали, начиная с Новикова, с Тутолмина, три века… Позорно будет, если именно сейчас, когда главная работа сделана за нас и, так сказать, ходом вещей… когда уже заложены основы… — Он сбивался: какие еще нужны аргументы?! — И, разумеется, Германия: сейчас — для ограниченного, конечно, круга, — возможно пробить выезды, под гарантии возвращения, возможны поездки и вообще, так сказать, полномочия. Я располагаю… вы понимаете, конечно, что только вам… но вообще я заручился поддержкой на уровнях довольно высоких. Там есть люди, понимающие, что они уперлись в предел, что им элементарно нечего делать, что никаким марксизмом это болото не высушишь и работать никого не заставишь. Нужны стимулы. И потому вполне естественно обращение к нам, в частности, покорный ваш слуга… я не могу вам назвать конкретные имена, но поверьте, что достаточно серьезно…
— С этим приезжали уже, — сказал Морбус тускло. — Мне сообщили, прибыл человек из Москвы, тоже с полномочиями.
— То все было не то, — быстро заговорил гость, — тот человек представляет совершенно не те силы, и это, словом, неважно. Я не знаю, что он такое, но знаю, что за ним никого нет, а те, кто есть, сугубо временные люди…
— А я знаю, что он такое, — тем же слегка надтреснутым голосом сказал Морбус. — Он был бы мелким бесом, будь в нем хоть что-то бесовское, но он банальный шулер, которого я выкинул, как щенка, в шестнадцатом году. И если там, в Москве, поставили на такого, — что же я могу думать про их намерения?
Он посмотрел на посетителя в упор огромными и как бы все увеличивающимися глазами. Глаза заполнили комнату. Посетитель вспомнил некоторые свои ощущения тринадцатилетней давности и поперхнулся.
— Я еще раз вам повторяю, — сказал он, смешавшись.
— Да и не в том дело, — сказал старик, отворачиваясь. Гость прокашлялся. Сразу стало легче дышать. — Не в том дело, не в том… Не в том дело.
И то, как он это повторял, показывало, как он стар. Ему было триста, пятьсот лет, может быть, и больше. Сколько бы ему ни было, он умирал.
— Случилась вещь, одна такая вещь, — проговорил он, вцепляясь в подлокотники. Пальцы его, кажется, еще удлинились за эти годы. — Как бы сделана дырка, и в нее как бы улетел воздух. Или ушла вода, в которой лежали камушки, и стало видно, что это просто камни. Какой же теперь оккультизм, помилуйте. Ведь сказано: герметизм. Отсюда, собственно, и Гермес. Гермес герметический. Разрушено, да, и очень хорошо, но тут вдруг оказалось, что только в этом разрушенном что-то и могло существовать. Теперь же, как хотите, ничего не получится. Тогда была луна — и это была Луна, а сегодня я смотрю на луну и вижу небесное тело. Этому всему можно бы обоснование, и я когда-то займусь, возможно, но сейчас трудно заставить себя написать хоть слово… Ведь мы не знаем, что такое эфир. Эфир есть безусловно материя, посредством которой осуществляется связь. Все, что я мог, а вы знаете, я мог, — все это благодаря только тому, что эту связь, этот эфир, я ощущал физически. Теперь же я ощущаю дыру, а эфир улетел. И потому никакого герметизма быть сейчас не может, а ваш план, извините, я не улавливаю, ибо все это вне сферы моих интересов… совершенно вне сферы…
— Григорий Ахиллович, — с почти нежной, искусственной укоризной проговорил человек в тиковом костюме. — Время ли сейчас разбираться, куда улетел эфир? Сейчас время величайшего тектонического сдвига. Прежний порядок рухнул, а новый только и можно выстроить на мистических основаниях. Ведь это наш единственный шанс низринуть… вы сами знаете, что низринуть. Иудейская религия и так отсекла человечество от хтонического знания, великие маги две тысячи лет провели в подполье, тайны запечатаны — и вот наконец, кто бы подумал, они сами ЕГО опрокинули! Неужели нам не воспользоваться, не заложить фундамент нового Египта?
Морбус молчал, но, слава Богу, и не глядел больше в упор.
— У меня ученица сплыла, — сказал он после паузы. — Сейчас многие из молодых — знаете, странно… Я все думал: что они будут делать? Но оказалось, что есть вот такой выход, и я сам бы сделал это теперь при первой возможности. Однако прав оказался Эпиктет — тут нужна девственность.
— Не понял? — не понял гость.
— Девственность, — повторил Морбус, не поворачивая головы. — Я не послушался в свое время, да и странно было жить монахом… Теперь для меня этот выход закрыт, а как бы хорошо.
— Но как то есть сплыла? — переспросил посетитель.
— При известных обстоятельствах, я говорил вам, — с легкой скукой, точно ребенку, пояснил Морбус, — возможен такой выход — разумеется, для способных… Такой выход на тонкий план, когда вы делаетесь частью избранной вами стихии. У нее, собственно, и выбора не было — она оказалась в воде. Это может быть земля, воздух, может быть, при особой удаче, эфир… Это не так трудно делается, нужно только врага убить. Причем не просто убить! — Тут в его голосе появился проблеск интереса, и ожило лицо, задвигались морщины. — Не просто убить, но как бы раскатать, размыть до уровня частиц, чтобы на внешнем плане это выглядело — ну, просто уже как месиво… Я всегда говорил ей: оставьте это до крайнего случая. Но тут, видно, припала последняя крайность. Она просто размазала его. Ну, а уж после этого — хочешь или не хочешь, но тебя втягивает стихия. Потому что это не тот уже уровень, чтобы оставаться здесь.
Он с ума сошел, понял посетитель. Совершенно и безнадежно сошел с ума. Впрочем, мало ли таких в нынешнее-то время?
— Нет, нет, — сказал Морбус. — Все не то. Но вам это, знаете, безнадежно… Вам это пересказывать — все равно что мне про козни Англии.
Посетитель опять закашлялся.
— Я теперь совсем не знаю, что делать, — беспомощно проговорил Морбус. — Вот бегает этот… соблазняет простые души, сшибает денежку по мелочи… Что же? Разве я буду останавливать его? Нет, пускай. Сейчас-то он, может быть, такой и нужен. Беда в том, что я совсем не вижу будущего. Я не понимаю уже теперь, от кого добро, от кого зло и что будет в дальнейшем. Просто серая завеса, сквозь которую можно плыть бесконечно, и никакого нет обещания, что в дальнейшем будет иное. А если кто-то примет знание через него, то и в этом нет худого. Не все ли равно, от кого принимать знание? Если за ним кто-то есть, то и пусть. За мной никого не было, а чем я лучше?
Посетитель что-то еще бормотал про исключительные способности и великий шанс, но слова проходили мимо Морбуса, не задевая. Казалось, что в дальнем углу повисла разноцветная стайка этих слов и клубится в воздухе вроде мошкары. Можно было не продолжать.
— Что ж, Григорий Ахиллович, — сказал посетитель. — Если надумаете, всегда можете со мной связаться.
Он положил на круглый стол, рядом с бронзовым семисвечником, аккуратный листок — фамилия и несколько цифр твердым почерком.
Морбус не шелохнулся. Просто встать и выйти было неловко.
— Знаете, что теперь будет? — вдруг сказал Морбус тише и печальней прежнего. — Теперь просто: каждый будет все глубже проваливаться в себя. Из тех, конечно, в ком вообще что-то есть, тех, кому есть что делать. Общения нет, и при встречах я все чаще замечаю отсутствие того же эфира: слова говорятся, но до разума не доносятся. И так — каждый: все глубже, глубже в себя, пока понимание между нами не станет невозможно вообще. Мы тогда уже не будем друг другу нужны, как рыбы, научившиеся жить без воды. Связующая нас среда уйдет, уже ушла, — и кем мы будем друг для друга? Нежелательными напоминаниями. Нет, эти новые существа не будут уже нуждаться в стае. Пришел век одиночек, еще десять лет — и мы при встречах друг друга на улице не узнаем. Вот так-то.
Он помолчал.
— А у вас ничего не выйдет, — сказал он буднично.
— Вы не верите в серьезность их намерений? — сказал посетитель, тщетно пряча волнение.
— Ну, при чем же тут серьезность намерений, — пробормотал Морбус. — Это просто зигзаг, забег назад… нет, тут надо что-то другое. Надо что-то лучше, чем ОН, если только это возможно. Я не знаю, в силах ли это человеческих и где взять другие силы. А у вас хуже, и это, конечно, не Египет. Это получится какой-нибудь Вавилон, и ненадолго.
Этого бреда посетитель дослушивать не стал.
— Все-таки, если передумаете… — начал он и осекся.
Морбус повернул тяжелую голову.
— Полярный исследователь, полярный исследователь, — сказал он. — Вот это я бы советовал, Александр Валерьевич. Они непременно будут исследовать полюс и вообще всякие крайности. Вот тут вы нашли бы себя, если, конечно, не хотите уничтожиться. Мне кажется, что иные ваши черты… Впрочем, желаю здравствовать.
На секунду гостя обдало холодом завьюженных пространств, он увидел бесконечную равнину и черные остатки палатки на ней, — в этом что-то было, идея не хуже руриговской экспедиции в Тибет… но видение тут же пропало, и в полумраке он увидел старика в кресле, всего только старика, чье время давно закончилось.
— Bonum et longaevitas[15], — сказал он, желая напомнить добрые старые времена. Морбус, не шевелясь, смотрел в занавешенное окно.
— Что же, — задумчиво сказал гость, выйдя на Конюшенную, ныне Желябова. — Теперь посмотрим, что такое этот ваш мелкий бес.

2

Александр Валерьевич Варченко был человек серьезный. Если бы Александр Валерьевич носил воду решетом, — а ничем другим он, в сущности, не занимался, — все вокруг думали бы, что так и надо. Особенно Александра Валерьевича любили большевики, которые и вовсе ничего не умели, но делали вид, что превзошли все и вся. Александр Валерьевич был огромен и грозен, и большевики верили, что это от ума.
Александр Валерьевич был таким не всегда. Он был сначала вятским мальчиком, сыном лавочника, но уже и тогда хмурился и супился, а на материнскую грудь смотрел так, словно настоящее дело делал тут он, который сосал, а грудь была так себе, сбоку припека. Так же смотрел он на товарищей по играм, которыми командовал, и на гимназических учителей, которым дерзил. Он много читал тогда Густава Эмара и Буссенара и видел себя вожаком, мечтал странствовать, влекла его пустыня, но перевернулась его жизнь, когда он в четвертом классе прочел Сент-Анри.
Сент-Анри, впоследствии более известный как маркиз д’Альдейбра, хотя никаким маркизом не был отроду, прославился томами о древней мудрости. Теперь уж мудрости никакой не осталось, а чем глубже в древность, тем мудрей. Додумался он даже до того, что истинные люди существовали до Адама, и память о них сохранена нам в образе Лилит; Адам был человек послушный, специально созданный, как выводят домашнюю собачку, — прежние же были перед ним волки, и сам Бог трепетал их, ибо создал слишком мудрыми, невозбранно свободными; Сент-Анри темно намекал, что, может, вовсе и не Бог лепил ту первую глину, а сам Бог наш был создан для роли служебной, вроде смотрителя райского сада, — но восстал против истинного демиурга и оттеснил великого древнего мудреца на вторые роли, а сам насадил садик и в нем какую-то мораль. Никакой нет морали, кричал маркиз несуществующего Альдейбра. Мораль выдумали евреи — истинные дети нашего нынешнего Бога; их-то он поощряет за слабость и хитрость, они его подлинные любимцы, тогда как настоящее, низринутое, томящееся в каменном заточении божество любит ариев, уцелевших первожителей мира, и если арии его освободят, настанет их истинное царство.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.