Библиотека java книг - на главную
Авторов: 49256
Книг: 123043
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Сила шести»

    
размер шрифта:AAA

Питтакус Лор
Сила шести


В книге описаны реальные события.
Имена и названия изменены, чтобы уберечь от опасности посланника Лориен Шесть,
который продолжает скрываться.
Считайте это первым предостережением.
Другие цивилизации действительно существуют.
И некоторые из них стремятся вас уничтожить.

1

Меня зовут Марина, что значит «морская», но это имя появилось у меня далеко не сразу. Вначале я была просто Седьмой, одной из девяти Гвардейцев с планеты Лориен, чья судьба зависела и до сих пор зависит от нас. От тех из нас, кто не пропал. От тех из нас, кто еще жив.
Когда наш корабль жестко уперся в поверхность Земли, мне было всего шесть лет. Но даже в таком юном возрасте я ощущала, как велики ставки для нас — девятерых Чепанов и девятерых Гвардейцев — и что здесь у нас будет наш единственный шанс. Мы вошли в атмосферу планеты посреди бури, которую сами же и устроили, и, когда наши ноги впервые коснулись Земли, я помню клубы пара от корабля и гусиную кожу на своих руках. Я целый год провела без ветра, а снаружи было ветрено и морозно. Нас кто-то ждал. Не знаю, кто это был, он только отдал Чепанам по два комплекта одежды и по большому конверту. Я до сих пор не знаю, что в нем было.
Мы сбились все в кучу, зная, что, может быть, больше никогда не увидимся. Мы сказали друг другу какие-то слова, обнялись и потом разделились, понимая, что должны это сделать, и пошли парами по девяти разным направлениям. Я все время оборачивалась через плечо и глядела, как удаляются остальные, пока они медленно, один за другим, не пропали из вида. И по этому миру, о котором мы почти ничего не знали, поплелись мы вдвоем с Аделиной. Теперь я представляю, как она тогда, наверное, была испугана.
Я помню, как мы садились на какое-то судно, которое уходило неизвестно куда. Потом было два или три поезда. Мы с Аделиной держались особняком и таились по каким-то темным углам, чтобы остаться никем не замеченными. Мы шли от города к городу через горы и поля и стучались в двери, которые открывались и тут же захлопывались перед нами. Мы были голодны, усталы и испуганны. Я помню, как сидела на обочине и просила милостыню. Я помню, как плакала вместо того, чтобы спать. Я уверена, что Аделина отдала некоторые из наших драгоценных камней с Лориен всего лишь за теплую еду — в такой великой нужде мы жили. Возможно, она отдала все камни. А потом мы нашли в Испании это место.
Женщина с суровым лицом, которую я после знала как сестру Люсию, открыла тяжелую дубовую дверь. Она только взглянула на Аделину, и по ее поникшим плечам поняла все ее отчаяние.
— Ты веришь в слово Божие? — спросила женщина по-испански, поджав губы и испытующе сузив глаза.
— Словом Божием клянусь, — ответила Аделина, торжественно кивая. Не знаю, откуда она знала ответ — может быть, подслушала несколько недель назад, когда мы ютились в церковном подвале, — но ответ оказался правильным. Сестра Люсия открыла нам дверь.
С тех пор мы здесь, вот уже одиннадцать лет, в этом женском монастыре с заплесневелыми кельями, сквозняками в коридорах и твердыми, как льдины, полами. Если не считать редких посетителей, единственным моим источником сведений о мире вне нашего маленького городка является Интернет, я постоянно брожу по нему, разыскивая хоть какие-то намеки на то, что остальные тоже живы, что они тоже ищут, а может быть, сражаются. Я ищу какой-то знак, что я не одинока, потому что теперь я не могу сказать, что Аделина по-прежнему верит, что она все еще со мной. Ее отношение изменилось, пока мы были где-то в горах. А может, когда перед умирающей от голода женщиной с ребенком захлопнулась еще одна дверь и снова оставила их в холодной ночи. Как бы то ни было, Аделина утратила понимание того, что надо обязательно находиться в движении, а ее вера в возрождение Лориен, похоже, уступила место той вере, которую исповедуют сестры в монастыре. Я помню отчетливую перемену во взгляде Аделины, ее неожиданные разговоры о том, что для выживания нам необходимы руководство и организация.
Моя вера в Лориен остается непоколебимой. Полтора года назад в Индии четыре разных человека видели мальчика, который силой мысли двигал предметы. Хотя сначала этому не придали особого значения, но вскоре мальчик неожиданно исчез, что вызвало много шума в округе, и начались его поиски. Насколько я знаю, его так и не нашли.
Несколько месяцев назад было сообщение из Аргентины: после землетрясения одна девушка подняла пятитонную бетонную плиту, чтобы вызволить из-под нее человека. Когда слухи об этом героическом поступке распространились, она исчезла. Как и мальчик в Индии, она до сих пор не нашлась.
А вот теперь потоком идут новости из Америки, из штата Огайо, где полиция охотится за отцом и сыном: эта парочка, как считают, самолично разрушила целую школу, убив по ходу дела пятерых человек. Они не оставили никаких следов, кроме таинственных кучек пепла.
«Выглядит так, словно здесь произошла битва. Я не вижу другого объяснения, — приводятся слова руководителя следствия. — Но не сомневайтесь: мы доберемся до сути дела и найдем Генри Смита и его сына Джона».
Возможно, Джон Смит, если это его настоящее имя, просто озлобленный парень, которого слишком достали. Но думаю, это не так. Всякий раз, когда его фотография появляется на экране, мое сердце начинает колотиться. Меня охватывает безрассудное чувство, которое я не вполне могу объяснить: он — один из нас. И я почему-то убеждена, что обязана его найти.

2

Опираясь руками на холодный подоконник, я смотрю, как летят снежинки с темного неба и падают на скалистый горный склон, поросший сосной, пробковым деревом и буком. Снег шел весь день и, говорят, не перестанет идти и ночью. Я едва что-либо различаю за северной границей городка — все теряется в белой пелене. Днем, когда небо ясное, можно увидеть бледное голубое пятно Бискайского залива. Но только не в такую погоду. Я невольно размышляю, что может таиться в этой белизне.
Я оборачиваюсь. В продуваемой сквозняком комнате с высоким потолком стоят два компьютера. Чтобы воспользоваться одним из них, надо записаться и ждать своей очереди. По вечерам установлен лимит: десять минут, если кто-то ждет очереди, и двадцать минут, если никого больше нет. Две девушки, которые сейчас сидят за компьютерами, занимают их уже полчаса, и мое терпение истощается. Я не проверяла новостей с утра, когда заскочила сюда перед завтраком. Тогда ничего нового о Джоне Смите не было, но меня почти трясет от мыслей о том, что могло появиться за день. С тех пор как началась эта история, каждый день возникает что-то новое.
Санта-Тереза — это не только монастырь, но еще и сиротский приют для девочек. Я теперь самая старшая из тридцати семи — вот уже шесть месяцев, с тех пор, как ушла последняя девушка, которой исполнилось восемнадцать лет. В восемнадцать мы все должны делать выбор: уйти или остаться и жить в лоне церкви. Из тех, кто достиг восемнадцати лет, ни одна здесь не осталась. Я их не виню. До дня рождения, которое мы с Аделиной придумали, когда оказались здесь, осталось меньше пяти месяцев, и тогда мне тоже будет восемнадцать. Как и все другие, я планирую непременно покинуть это узилище — и неважно, пойдет Аделина со мной или нет. Трудно вообразить, что она пойдет.
Монастырь был построен целиком из камня в 1510 году и слишком велик для тех немногих, кто здесь живет. Большинство комнат пустует, а те, что нет, пронизаны земляной сыростью, и наши голоса эхом отдаются от потолка. Монастырь стоит на вершине самого высокого холма и нависает над деревней, которая носит то же имя и приютилась глубоко в горах Пикос де Еуропа на севере Испании. Деревня, как и монастырь, выстроена из камня, и многие дома сливаются с горными склонами. Когда идешь по главной деревенской улице Калле Принсипаль, невольно видишь всю ветхость и заброшенность этого места. Словно оно было забыто во времени, и проходящие века подернули все мшистыми зелеными и коричневыми тенями, а воздух наполнился запахом плесени.
Вот уже пять лет, как я умоляю Аделину покинуть монастырь и передвигаться с места на место, как нам и было велено. «Скоро ко мне начнут приходить мои Наследия, и я не хочу, чтобы они появлялись, когда вокруг все эти девушки и монахини», — говорила я. Она отказывалась и цитировала испанскую Библию в переводе Рейны-Валеры, где сказано, что ради спасения мы должны сидеть смирно. С тех пор я каждый год ее упрашиваю, и каждый год она смотрит на меня пустыми глазами и отговаривает разными религиозными цитатами. Но я знаю, что мое спасение не здесь.
За монастырскими воротами на пологом склоне холма я вижу тусклые огни. Посреди этой пурги они кажутся движущимися нимбами. Хотя я не слышу музыки ни из одной из двух таверн, я уверена, что они заполнены людьми. Помимо них, в деревне есть ресторан, кафе, рынок, винный погребок и разные торговые лотки, которые почти каждый день выстраиваются вдоль Калле Принсипаль по утрам и днем. У подножия холма, на южной окраине деревни, стоит кирпичная школа, в которую мы все ходим.
Когда звонит колокол, я тут же отворачиваюсь от окна: остается пять минут до молитвы, а потом сразу отход ко сну. Меня охватывает паника. Я должна узнать, нет ли чего-то нового. Может быть, Джона схватили. Может быть, полицейские нашли в разрушенной школе что-то еще, что сначала проглядели. Даже если нет совсем ничего нового, мне все равно надо знать. Иначе я не усну.
Я тяжелым взглядом смотрю на Габриэлу Гарсия — если коротко, то Габби, — которая сидит за одним из компьютеров. Габби шестнадцать лет, и она очень хорошенькая со своими длинными темными волосами и карими глазами. И когда она не в монастыре, она всегда одевается, как потаскуха, в тесные блузки, которые выставляют напоказ ее пупок с пирсингом. Каждое утро она надевает что-то свободное и мешковатое, но в ту же секунду, как сестры теряют нас из виду, она сбрасывает эту одежду и остается в другой — обтягивающей и откровенной. Потом всю дорогу до школы она наводит макияж и заново причесывается. Так же ведут себя и четверо ее подруг, трое из которых живут у нас. Когда день заканчивается, по дороге обратно они избавляются от макияжа и снова надевают бесформенную одежду.
— Что? — спрашивает Габби противным голосом, глядя на меня. — Я пишу и-мэйл.
— Я жду больше десяти минут, — говорю я. — И ты не пишешь и-мэйл. Ты смотришь на парней без рубашек.
— Ну и что? Хочешь накапать на меня, ябеда? — спрашивает она насмешливо, будто обращаясь к ребенку.
Девушка рядом с ней, которую зовут Хильда, но которую большинство школьников зовут Ла Горда — «толстуха» — (только за спиной и никогда в лицо), смеется.
Это неразлучная парочка, Габби и Ла Горда. Я закусываю губу и отворачиваюсь к окну, скрестив руки на груди. Во мне все бурлит, отчасти из-за того, что мне надо добраться до компьютера, а отчасти потому, что я никогда не знаю, как мне реагировать на насмешки Габби. Остается четыре минуты. Мое нетерпение переходит в отчаяние. Вдруг появились новости — горячие новости! — но я не могу их узнать, потому что эти эгоистичные дуры не освобождают компьютеры.
Остается три минуты. Меня почти трясет от злости. А потом мне приходит в голову одна мысль, и на моих губах появляется улыбка. Дело рискованное, но если получится, то оно того стоит.
Я слегка поворачиваюсь, только чтобы углом глаза видеть стул Габби. Я делаю глубокий вдох и, сосредоточив всю свою энергию на ее стуле, при помощи телекинеза толкаю его влево. Потом вправо — и так резко, что он едва не опрокидывается. Габби с визгом подпрыгивает. Я смотрю на нее с деланным удивлением.
— Что такое? — спрашивает Ла Горда.
— Не знаю. Как будто кто-то пнул мой стул, что ли. Ты что-нибудь почувствовала?
— Нет, — говорит Ла Горда, и как только слово слетает с ее губ, я сдвигаю ее стул на несколько сантиметров назад, а потом толкаю вправо. При этом я сама по-прежнему остаюсь у окна. На этот раз они обе кричат. Я снова толкаю стул Габби, потом стул Ла Горды, и они, больше не взглянув на экраны, с криком выбегают из комнаты.
— Есть! — говорю я, бросаясь к компьютеру Габби и быстро набирая адрес новостного сайта, который считаю самым достоверным. Потом нетерпеливо жду, пока загрузится страница. Старые компьютеры вкупе с медленным Интернетом просто отравляют мое существование.
Экран побелел, и, строчка за строчкой, начинает формироваться страница. Когда она загружается на четверть, в последний раз звонит колокол. До молитвы остается одна минута. Я склонна проигнорировать сигнал, пусть даже рискуя быть наказанной. Сейчас мне это безразлично.
— Еще пять месяцев, — шепчу я себе.
Появилась уже половина страницы, показывая верхнюю часть лица Джона Смита, его глаза, темные и уверенные, хотя в них проглядывает не очень понятное чувство дискомфорта. В нетерпеливом ожидании я вся подаюсь вперед, сидя на краешке стула, во мне закипает такое волнение, что трясутся руки.
— Ну же, — говорю я экрану, тщетно пытаясь ускорить процесс. — Давай, давай, давай.
— Марина! — рявкает чей-то голос из открытого дверного проема. Я резко оборачиваюсь и вижу сестру Дору, дородную женщину, нашу главную повариху, которая сейчас глазами мечет в меня молнии. В этом нет ничего нового. Она мечет молнии во всех, кто стоит с подносом в очереди на обед, словно наша нужда в питании наносит ей личное оскорбление. Она сводит губы в абсолютно прямую линию и сужает глаза.
— Иди! Сейчас же! Я сказала, немедленно!
Я вздыхаю, понимая, что у меня нет другого выбора, кроме как пойти. Я стираю свой запрос в поисковике, закрываю страницу и иду следом за сестрой Дорой по темному коридору. На экране было что-то новое, я знаю это. Иначе почему бы лицо Джона давали во всю страницу? За полторы недели любая новость устаревает. И если ему дали столько места, значит, появилась какая-то новая существенная информация.
Мы идем в неф церкви Санта-Тереза. Он огромный, с высокими колоннами, тянущимися к сводчатому потолку, и витражами на стенах. Все свободное пространство нефа заставлено скамьями, на которых могут поместиться почти три сотни человек. Мы с сестрой Дорой входим последними. Я сажусь отдельно на одной из скамей в центре. Сестра Люсия, которая когда-то впустила нас с Аделиной и до сих пор возглавляет монастырь, стоит за кафедрой проповедника; она закрывает глаза, опускает голову и складывает ладони перед собой. Все делают то же самое.
— Padre divino, — начинается молитва в мрачном унисоне. — Que nos bendiga у nos proteja en su amor…
Я отключаюсь от молитвы и смотрю на затылки тех, кто впереди меня. Все головы сосредоточенно опущены. Или просто опушены. Я нахожу глазами Аделину, которая сидит на шесть рядов впереди и чуть правее меня. Она стоит на коленях и пребывает в глубоком отрешении. Ее темно-русые волосы сплетены в тугую косу, которая ниспадает до середины спины. Она ни разу не поднимает глаз, не пытается найти меня взглядом в задней части зала, как делала это в первые несколько лет, чтобы обменяться только нам понятными легкими улыбками в знак признания нашей общей тайны. Мы все еще делим эту тайну, но Аделина вроде как перестала признавать ее. Со временем как-то так случилось, что наш план — выждать, пока мы наберемся достаточно сил и убедимся в безопасности, чтобы уйти, — сменился желанием Аделины просто остаться здесь. А может, это желание продиктовано страхом.
До новостей о Джоне Смите, о которых я сразу же рассказала Аделине, мы уже несколько месяцев не говорили о своей миссии. В сентябре я показала ей свой третий шрам — третье предостережение о том, что еще один Гвардеец умер, и мы с ней стали на шаг ближе к тому, что могадорцы начнут охотиться на нас и убьют. Она повела себя так, словно ничего не случилось. Словно это не означает того, что, как мы обе знаем, это означает. А услышав новости о Джоне, она только закатила глаза и велела мне перестать верить в сказки.
— En el nombre del Padre, у del Hijo, у del Espíritu Santo. Amén, — произносят они, и с этой последней фразой все находящиеся в зале крестятся, в том числе я, чтобы не выделяться: лоб, пупок, левое плечо, правое плечо.
Я спала и во сне бежала по склону горы, разбросив руки в стороны, как будто была готова взлететь, когда проснулась от боли и свечения у щиколотки, которую опоясал третий шрам. Свет разбудил нескольких девушек в комнате, но, по счастью, не дежурную сестру-монахиню. Девушки подумали, что у меня под одеялом журнал и фонарик и я нарушаю режим. Девушка с соседней кровати, обычно отличающаяся спокойствием шестнадцатилетняя Елена с черными как смоль волосами, которые она часто покусывает, когда разговаривает, запустила в меня подушкой. Кожа у меня на щиколотке начала пузыриться, и боль была такой сильной, что мне пришлось закусить край одеяла, чтобы не закричать. Я не могла удержаться от слез, потому что где-то погиб или погибла Третья. И теперь нас осталось шестеро.
Сегодня я выхожу из церкви вместе с остальными девушками и направляюсь в спальню, где ровно расставлены спаренные скрипучие кровати, но в голове у меня зреет план. Чтобы компенсировать жесткие кровати и могильный холод в комнатах, белье у нас мягкое и одеяла толстые — единственная дозволенная нам роскошь. Моя кровать стоит в углу, дальше всего от двери. Это самое спокойное место и самое желанное: я долго до него добиралась, перемещаясь с кровати на кровать по мере того, как их освобождали уходившие из монастыря девушки.
Когда все улеглись, свет выключается. Я лежу на спине, глядя на проступающие неровные очертания высокого потолка. Иногда тишину нарушает чей-то шепот, за которым сразу следует шиканье сестры-надзирательницы. Я не закрываю глаза, терпеливо дожидаясь, пока все уснут. Через полчаса шептания прекращаются, слышно лишь тихое дыхание спящих, но я пока решаю не рисковать. Слишком рано. Проходит еще пятнадцать минут — по-прежнему тишина. Я больше не могу терпеть.
Затаив дыхание, я тихо спускаю ноги с кровати, прислушиваясь к ровному дыханию Елены, которая спит рядом. Мои ступни нащупывают ледяной пол и тут же начинают мерзнуть. Медленно, чтобы не скрипнула кровать, я встаю и на цыпочках иду через всю спальню к двери. Иду медленно и осторожно, чтобы не задеть кровати. Я добираюсь до открытой двери и бегу по коридору в компьютерную комнату. Подвигаю себе стул и нажимаю кнопку пуска.
Я нервничаю, пока компьютер запускается, и поглядываю в коридор — не идет ли кто следом за мной. Наконец я набираю веб-адрес, экран белеет, а потом в середине страницы появляются два изображения, окруженные текстом с жирно набранным заголовком, который еще смазан и не читается. Теперь две картинки — что же изменилось с того времени, как я в прошлый раз пыталась открыть эту страницу? Потом, наконец, страница загружается полностью.
Международные террористы?
Джон Смит с квадратной челюстью, взъерошенными русыми волосами и голубыми глазами занимает правую сторону страницы, а его отец — или, скорее всего, Чепан — правую. Это не фотографии, а черно-белые карандашные рисунки. Я пропускаю то, что уже знаю — разрушенная школа, пять трупов, внезапное исчезновение — и вот она, новая информация:

Неожиданный поворот. Сегодня следователи ФБР предположительно обнаружили оборудование профессионального фальшивомонетчика. Несколько механизмов, обычно используемых для изготовления документов, были найдены в тайнике под полом в хозяйской спальне в доме, который снимали в городе Парадайз, штат Огайо, Генри и Джон Смиты. Это наводит следователей на версию об их возможной связи с терроризмом. Переполошившие местное население Парадайза, Генри и Джон Смиты теперь рассматриваются как угроза национальной безопасности и подлежат розыску. Следователи обращаются за любой информацией, которая поможет установить их местонахождение.

Я снова прокручиваю экран, чтобы посмотреть на изображение Джона, и, когда мы встречаемся взглядами, мои руки начинают трястись. Его глаза… даже на этой зарисовке они кажутся знакомыми. А откуда еще я могу их знать, как не из растянувшегося на год путешествия с Лориен на Землю? Теперь никто не сможет меня убедить, что он не один из шести оставшихся Гвардейцев, выживших в этом чуждом мире.
Я откидываюсь на спинку стула, сверкая глазами. Как бы я сама хотела отправиться на поиски Джона! Конечно, Джон и Генри Смиты могут ускользнуть от полиции — они прячутся уже одиннадцать лет, так же, как мы с Аделиной. Как я могу рассчитывать отыскать его, когда на его поиски поднялся весь мир? Разве может кто-нибудь из нас надеяться, что мы воссоединимся?
У могадорцев везде есть глаза. Я не знаю, как они отыскали Первого и Третьего, но уверена, что Второго они засекли из-за записи в блоге, которую он или она написала. Я увидела запись, а потом пятнадцать минут сидела и думала, как ответить, чтобы себя не выдать. Сообщение было туманное, но для тех из нас, кто его видел, вполне ясное: «Девять, теперь восемь. Остальные, вы здесь?» Его поместил некто, назвавшийся Вторым. Мои пальцы оказались на клавиатуре, и я набрала короткий ответ, но не успела я нажать кнопку отправки, как страница обновилась, — кто-то опередил меня с ответом.
«Мы здесь», — было сказано в нем.
У меня отвисла челюсть, я в полном шоке уставилась на экран. От двух этих коротких записок во мне поднялась волна надежды, но, пока мои пальцы набирали другой ответ, мои ступни начали светиться ярким светом, а до ушей донеслось шипение горящей плоти, а потом сразу нахлынула жестокая боль — такая сильная, что я упала на пол и корчилась в агонии, сдавленным криком призывая Аделину и прикрывая руками лодыжку, чтобы больше никто ее не увидел. Когда Аделина пришла и поняла, что случилось, я указала ей на экран. Но он был пуст: оба сообщения были удалены.
Я отвожу взгляд от знакомых глаз Джона Смита на экране. Рядом с компьютером стоит маленький, всеми забытый цветок. Он поник и зачах, сжался до половины своего нормального размера, листья по краям стали коричневыми и ломкими. Несколько лепестков упали и теперь лежат на столе рядом с горшком, сухие и сморщенные. Цветок еще не умер, но дело идет к тому. Я наклоняюсь к нему, беру в свои ладони, придвигаюсь лицом так, что мои губы касаются листьев, и обдаю его горячим дыханием. У меня по спине пробегает ледяной холод, но взамен в маленький цветок врывается жизнь. Он пружинисто распрямляется, листья и ствол наливаются зеленью, вырастают новые лепестки — сначала бесцветные, но постепенно становящиеся ярко-фиолетовыми. У меня появляется озорная улыбка при мысли о том, как бы повели себя сестры, увидев такое. Но я им такого не покажу. Это было бы неправильно истолковано, а я не хочу, чтобы меня выбросили на мороз. Я еще к этому не готова. Скоро буду готова, но не сейчас.
Я выключаю компьютер и спешу обратно в постель, а в голове крутятся мысли о Джоне Смите, который где-то далеко.
«Будь осторожен и скрывайся, — думаю я. — Мы еще отыщем друг друга».


3

Меня настигает низкий шепот. Голос звучит холодно. Я не могу двигаться, но напряженно слушаю.
Я больше не сплю, но при этом и не бодрствую. Я парализован, и мои глаза ничего не видят в непроглядной тьме номера мотеля. Над моей кроватью возникает видение, и я чувствую волнение, которое напоминает то чувство, что я испытал в тот момент, когда в Парадайзе, штат Огайо, мои ладони зажгло мое первое Наследие — Люмен, Свечение. Тогда еще был Генри, он еще был жив. Теперь Генри нет. И он никогда не вернется. Даже в таком состоянии я не могу отрешиться от этой горькой реальности.
Я полностью вхожу в видение надо мной, прорывая тьму светящимися ладонями, но свет поглощают тени. А потом я резко останавливаюсь. Наступает полная тишина. Я протягиваю перед собой руки, но они ни до чего не дотрагиваются, мои ноги отрываются от пола, и я парю в огромной пустоте.
Снова слышен шепот на языке, который я не распознаю, но каким-то образом понимаю. Слова произносятся с большим волнением. Тьма уходит, уступая место серому, а потом белому — причем такому яркому, что мне приходится щуриться. Легкая дымка передо мной рассеивается, открывая просторную комнату со свечами вдоль стен.
— Я… Я просто не понимаю, что пошло не так, — слышен явно потрясенный голос.
Помещение длинное и широкое, размером с футбольное поле. Едкий запах серы разъедает мне ноздри и заставляет слезиться глаза. Воздух густой и горячий. А потом в дальнем конце зала я вижу их: две фигуры, окутанные тенью, одна гораздо больше другой — и даже на расстоянии чувствуется исходящая от нее угроза.
— Они сбежали. Каким-то образом они сумели бежать. Я не знаю как…
Я двигаюсь вперед. Я спокоен — так бываешь спокоен во сне, когда понимаешь, что спишь и на самом деле тебе ничего не угрожает. Шаг за шагом я приближаюсь к растущим на глазах теням.
— Все были убиты, все. И вместе с ними три пайкена и два краула, — говорит маленький большому, суетливо подергивая руками. — Они были у нас в руках. Мы почти… — говорит он, но другой его обрывает. Он всматривается, чтобы увидеть то, что уже почувствовал. Я останавливаюсь и стою неподвижно, затаив дыхание. Однако он обнаруживает меня. У меня по спине пробегает дрожь.
— Джон, — говорит кто-то. Голос слышен, как отдаленное эхо.
Большая фигура идет ко мне. Он возвышается надо мной — шестиметровый, мускулистый, с рубленой челюстью. В отличие от других, у него не длинные волосы, а коротко остриженные. Смуглая кожа. Он неотрывно смотрит на меня, медленно приближаясь. Девять метров, потом шесть. Он останавливается в трех метрах. Мой кулон становится тяжелым, и цепочка врезается в шею. Я замечаю, что его шею обвивает огромный фиолетовый шрам.
— Я ждал тебя, — говорит он ровным и спокойным голосом. Он поднимает руку и из ножен за спиной достает меч. Меч сразу оживает, но сохраняет форму, хотя металл становится почти жидким. Рана в плече, полученная от брошенного солдатом кинжала во время битвы в Огайо, взрывается болью, словно в меня вновь вонзаются кинжалы. Я падаю на колени.
— Давно не виделись, — говорит он.
— Не знаю, о чем ты, — отвечаю я на языке, на котором никогда прежде не говорил.
Я хочу немедленно покинуть это место, где бы оно ни было. Я пытаюсь встать, но такое впечатление, что я вдруг прирос к полу.
— Неужели? — спрашивает он.
— Джон, — снова слышу я откуда-то издалека. Могадорец, кажется, не слышит. В его взгляде есть нечто такое, что не позволяет мне отвести от него глаза.
— Меня не должно быть здесь, — говорю я. Голос звучит жалко. Все выпадает из поля зрения, остаемся только мы двое, и больше ничего.
— Я могу сделать так, что ты исчезнешь, если тебе так хочется, — говорит он, выписывает мечом восьмерку, и в воздухе зависает ее белый след. А потом он атакует, высоко подняв меч в сильном замахе. Он наносит удар, меч летит как пуля, и я знаю, что мне его не остановить, и сейчас я буду обезглавлен.
— Джон! — снова кричит голос.
Мои глаза разом открываются. Две руки крепко вцепились мне в плечи. Я весь в поту и задыхаюсь. Сначала я вижу Сэма, стоящего надо мной, потом Шестую с ее дерзкими карими глазами, которые иногда выглядят голубыми, а иногда зелеными. Она стоит передо мной на коленях и выглядит уставшей и помятой, словно ее только что разбудили. Что я, наверное, и сделал.
— Что это было? — спрашивает Сэм.
Я встряхиваю головой, чтобы окончательно освободиться от наваждения, и оглядываю знакомое место. В комнате темно, потому что задернуты шторы, и я лежу в той же кровати, в которой провел полторы недели, оправляясь от полученных в битве ран. Рядом выздоравливает Шестая, и ни я, ни она ни разу не покидали комнаты — за едой и другими припасами ходит Сэм. Это двухместный номер в обшарпанном мотеле близ главной улицы Траксвилля, штат Северная Каролина. Снимая номер, Сэм использовал одни из семнадцати водительских прав, которые Генри изготовил для меня до того, как был убит. По счастью, старик за стойкой администратора был слишком увлечен телевизором и не очень-то вглядывался в фотографию. Мотель расположен в северо-западной части штата, в пятнадцати минутах езды от штатов Теннесси и Вирджиния. Выбор места был продиктован в основном тем, как далеко мы смогли уехать, учитывая тяжесть наших ран. Но раны постепенно зажили, и к нам наконец возвращаются силы.
— Ты говорил на иностранном языке, которого я никогда не слышал, — говорит Сэм. — Думаю, ты его выдумал, чувак.
— Нет, он говорил на могадорском, — объясняет Шестая. — И даже немного на лорикском.
— Серьезно? — спрашиваю я. — Просто непостижимо.
Шестая подходит к окну и поправляет правую штору.
— Что тебе снилось?
Я качаю головой.
— Я не вполне уверен. Понимаешь, это был и сон, и не сон. Думаю, это были видения — видения о них. Мы должны были сразиться, но я был слишком слаб, сбит с толку или что-то еще, не знаю.
Я смотрю на Сэма, который глядит на экран телевизора и хмурится.
— Что?
— Дурные новости, — он вздыхает и качает головой.
— Что? — Я сажусь и протираю сонные глаза.
Сэм кивает в сторону телевизора. Я оборачиваюсь и вижу, что всю левую половину экрана занимает мое лицо, а правую — портрет Генри. Рисунок совсем не похож: у лица резкие черты и оно совершенно изможденное. Здесь Генри выглядит на двадцать лет старше, чем есть на самом деле. Или был.
— Как будто было недостаточно рассказать об угрозе национальной безопасности и терроризме, — говорит Сэм. — Теперь они предлагают вознаграждение.
— За меня? — спрашиваю я.
— За тебя и за Генри. Сто тысяч долларов за любую информацию, которая приведет к поимке тебя и Генри и двести пятьдесят тысяч долларов, если кто-то сам поймает любого из вас, — говорит Сэм.
— Я ухожу от погони всю свою жизнь, — говорю я, потирая глаза. — Какая мне разница?
— Ну, я-то не бегал, а они предлагают награду и за меня, — говорит Сэм. — Ты не поверишь, жалких двадцать пять кусков. Я не знаю, насколько хорошо я умею скрываться. Никогда не приходилось этого делать.
Осторожно, потому что тело еще немного онемевшее, я подвигаюсь. Сэм сидит на другой кровати, обхватив голову руками.
— Но ты ведь с нами, Сэм. Мы тебя прикроем, — говорю я.
— Я не волнуюсь, — отвечает он себе в грудь.
Сэм, может, и не волнуется, а я волнуюсь. Я покусываю губы, раздумывая, как я смогу без Генри обеспечить Сэму защиту, а себе и Шестой сохранить жизнь. Я поворачиваюсь к Сэму, который пребывает в таком стрессе, что готов прогрызть дыру в своей черной футболке NASA.
— Послушай, Сэм. Я бы хотел, чтобы Генри был с нами. Не могу даже выразить, как бы я этого хотел — и по очень многим причинам. Он не только хранил меня, когда мы бежали из одного штата в другой, но он к тому же еще столько знал о Лориен и о моей семье. И еще у него была эта поразительная выдержка, которая так долго нас выручала. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь делать то, что делал он, чтобы обеспечить нам безопасность. Ручаюсь: если бы он был рядом, он бы не позволил тебе уйти с нами. Он бы ни в коем случае не позволил подвергать тебя такой опасности. Но послушай, ты здесь, так уж получилось, и я обещаю, что не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.
— Я хочу быть здесь, — говорит Сэм. — Это самое крутое, что когда-либо происходило в моей жизни. — Следует пауза, и потом он смотрит мне в глаза. — К тому же ты мой лучший друг, а у меня никогда не было лучшего друга.
— У меня тоже, — говорю я.
— Вы еще обнимитесь, — иронизирует Шестая. Мы с Сэмом смеемся.
Мое лицо все еще на экране. Телевидение показывает фотографию, которую сделала Сара в мой самый первый день в школе, в день, когда мы впервые встретились. У меня неуклюжий и неловкий вид.
Правая сторона экрана теперь заполнена небольшими фотографиями пятерых людей, в убийстве которых нас обвиняют: это трое учителей, тренер мужской баскетбольной команды и школьный уборщик. Потом появляются кадры разрушенной школы. Она действительно разрушена — от правой части здания осталась лишь куча развалин. Потом следуют интервью с жителями Парадайза, и последней появляется мама Сэма. Она плачет и, глядя прямо в камеру, отчаянно умоляет «похитителей»: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, верните мне моего ребенка живым и здоровым». Я уверен, что у Сэма от этих слов внутри что-то переворачивается.
Следом идут сцены похорон на прошлой неделе и траурного зажигания свечей. На экране промелькнуло лицо Сары, она держит свечу, и по ее щекам текут слезы. У меня подступает комок к горлу. Я бы все отдал, чтобы только набрать ее номер и услышать ее голос. Я страдаю при мысли, каково ей сейчас приходится. Видео, показывающее, как мы покидаем горящий дом Марка — с этого видео все и началось, — выплеснулось в Интернет. Меня обвиняли в этом пожаре, но Марк поклялся, что я был ни при чем, хотя если бы использовал меня как козла отпущения, то снял бы все подозрения с себя.
Когда мы покинули Огайо, разрушенную школу сначала отнесли на счет случайного торнадо. Но потом спасатели прочесали развалины и сразу обнаружили все пять трупов: они лежали в нетронутой битвой комнате на равном расстоянии друг от друга — и без единой раны. Аутопсия показала, что они умерли от естественных причин, не было ни травм, ни каких-либо следов наркотиков. Кто знает, как все было на самом деле. Когда один из репортеров услышал, что я выпрыгнул из окна директорского кабинета и бежал из школы, а потом мы с Генри пропали, он написал статью, в которой во всем обвинил нас. Остальные с готовностью подхватили идею. А когда недавно обнаружили нелегальную аппаратуру Генри и несколько оставленных им фальшивых документов, общественное возмущение только возросло.
— Теперь нам надо быть очень осторожными, — говорит Шестая, сидя у стены.
— Еще осторожнее, чем сейчас, когда мы торчим в номере убогого мотеля с задернутыми шторами? — спрашиваю я.
Шестая возвращается к окну, чуть отодвигает одну из штор и выглядывает. Пол рассекает луч солнечного света.
— Солнце зайдет через три часа. Давайте уедем, как стемнеет.
— Слава богу, — говорит Сэм. — Сегодня будет метеоритный дождь, и мы сможем его увидеть, если поедем на юг. К тому же, если я еще минуту пробуду в этом грязном номере, я просто свихнусь.
— Сэм, ты свихнулся, еще когда мы впервые встретились, — шучу я. Он бросает в меня подушку, которую я отбиваю, не поднимая руки. При помощи телекинеза я кручу подушку в воздухе, а потом швыряю ее, как ракету, в телевизор, и он гаснет.
Я знаю, что Шестая права, и нам надо двигаться. Но я удручен. Кажется, что пути не видно конца, что нет такого места, где мы были бы в безопасности. С краю на кровати, согревая мне ноги, лежит Берни Косар, который, по-моему, ни разу не отходил от меня с тех пор, как мы покинули Огайо. Он открывает глаза, зевает и потягивается. Он смотрит на меня и при помощи телепатии дает понять, что тоже чувствует себя лучше. Почти все маленькие раны, которые покрывали его тело, затянулись, и большие тоже успешно залечиваются. У него наложена шина на сломанной передней лапе, и еще несколько недель он будет хромать, но на вид почти как прежний. Он слегка виляет хвостом и кладет лапу мне на ногу. Я подтягиваю его к себе на колени и почесываю ему брюхо.
— Ну что, приятель? Готов убраться из этой дыры?
Берни Косар бьет хвостом поперек кровати.
— Так, куда двинемся, ребята? — спрашиваю я.
— Не знаю, — говорит Шестая. — Предпочтительно куда-нибудь в теплые края, чтобы выбраться из зимы. Мне поднадоел этот снег. Но еще больше мне не нравится, что мы не знаем, где остальные.
— Сейчас нас трое. Четвертый плюс Шестая, плюс Сэм.
— Мне нравится алгебра, — говорит Сэм. — Сэм равен Икс. Переменному Икс.
— Чувак, ты такой зануда, — замечаю я.
Шестая идет в ванную и секунду спустя выходит с горстью туалетных принадлежностей.
— Если во всем этом и есть какое-то утешение, так это то, что другие Гвардейцы по крайней мере знают, что Джон не только выжил в своей первой битве, но и победил. Может быть, это их как-то обнадежит. Сейчас наша главная задача — отыскать других. А пока что вместе тренироваться.
— Так и будет, — говорю я и потом смотрю на Сэма. — Сэм, еще не поздно вернуться и все исправить. Ты можешь придумать все что угодно. Скажешь им, что мы тебя похитили, удерживали против воли и что ты сбежал при первой же возможности. Тебя сочтут героем. И от девушек не будет отбоя.
Сэм прикусывает нижнюю губу и качает головой.
— Я не хочу быть героем. А от девушек и так нет отбоя.
Шестая и я закатываем глаза, но при этом я вижу, что Шестая покраснела. А может, я это просто воображаю.
— Я серьезно, — говорит он. — Я остаюсь.
Я пожимаю плечами.
— Думаю, с этим решено. Сэм в этом уравнении равен Икс.
Сэм смотрит, как Шестая идет к телевизору, рядом с которым лежит ее походная сумка, и на лице у него написано явное влечение к ней. На ней черные хлопковые шорты и белый топ, волосы зачесаны назад. Несколько прядей падают на лицо. На левом бедре выделяется багровый шрам и еще не сошедшие розовые болячки от швов. Она не только сама наложила швы, но сама их и снимала. Когда Шестая поднимает голову, Сэм смущенно отводит взгляд. Ясно, что есть и другая причина, почему Сэм остался с нами.
Шестая наклоняется над сумкой и достает из нее сложенную карту. Она разворачивает ее и кладет на кровать.
— Мы сейчас вот здесь, — говорит она, показывая на Траксвилль. — А здесь, — продолжает она, передвигая палец из Северной Каролины на меленькую звездочку, нарисованную красными чернилами, близко к центру Западной Вирджинии, — находится пещера могадорцев. Во всяком случае, та, о которой я знаю.
Я смотрю на то место, на которое она показывает. Даже по карте видно, насколько оно уединенное: в радиусе десяти километров нет больших дорог, в радиусе двадцати — никаких населенных пунктов.
— Откуда ты вообще знаешь об этой пещере?
— Это долгая история, — говорит она. — Оставим ее на дорогу.
Ее палец прокладывает новый маршрут: на юго-запад от Западной Вирджинии, через Теннесси до некой точки в Арканзасе около реки Миссисипи.
— А здесь что? — спрашиваю я.
Она надувает щеки и делает глубокий выдох, несомненно, о чем-то вспоминая. Когда она сосредоточена, ее лицо приобретает особенное выражение.
— Здесь был мой Ларец, — говорит она. — И кое-что из вещей, которые Катарина привезла с Лориен. Здесь мы их спрятали.
— Что значит был?
Она качает головой.
— Его уже там нет?
— Нет. Они шли по нашему следу, и была угроза, что они могут захватить Ларец. Мы не могли рисковать. С нами он больше не был в безопасности. Поэтому мы спрятали его и вещи Катарины в Арканзасе и бежали так быстро, как только могли. Рассчитывали, что сможем их опередить. — Она замолкает.
— Они вас схватили, да? — спрашиваю я, помня, что ее Чепан Катарина умерла три года назад.
Она вздыхает.
— Об этом тоже лучше рассказать по дороге.

* * *

У меня уходит всего несколько минут, чтобы побросать вещи в рюкзак, при этом я вспоминаю, что последний раз этот рюкзак паковала Сара. Прошло полторы недели, а кажется, что полтора года. Интересно, допрашивает ли ее полиция, сторонятся ли ее в школе? И в какую школу она ходит, если прежняя лежит в развалинах? Я уверен, что она выдержит, но все же ей трудно, особенно потому, что она не представляет, где я и даже цел ли я. Как бы мне хотелось с ней связаться, не ставя под угрозу нас обоих.
Сэм снова включает телевизор на старый манер — пультом — и смотрит новости, пока Шестая сделалась невидимой и пошла проверить пикап. Мы предполагаем, что мама Сэма заметила, что пикап пропал, и это значит, что полиция его ищет. Не так давно, на этой неделе, Сэм украл передний номерной знак с другого пикапа. Это может помочь добраться до места назначения.
Я заканчиваю паковаться и ставлю рюкзак у двери. Сэм улыбается, когда на экране в повторном выпуске новостей появляется его фотография. Я знаю, что ему нравится быть немножко знаменитым, пусть даже с риском оказаться в розыске. Потом они снова показывают меня, а значит, и Генри. Мне невыносимо смотреть на него, хотя рисунок и совсем не похож. Сейчас не время винить себя и переживать, но мне так его не хватает. Это из-за меня он погиб.
Через пятнадцать минут входит Шестая с белым пластиковым пакетом в руке.
Она приподнимает пакет и встряхивает его перед нами.
— Ребята, я вам кое-что принесла.
— И что же это? — спрашиваю я.
Она запускает руку в пакет и достает ножницы.
— Думаю, пора вас с Сэмом подстричь.
— Нет, нет, у меня слишком маленькая голова. Я буду выглядеть как черепаха, — возражает Сэм. Я смеюсь и пытаюсь представить его без шевелюры. У него длинная тощая шея. Так что, думаю, он прав насчет черепахи.
— Ты будешь инкогнито, — отвечает Шестая.
— А я не хочу быть инкогнито. Я переменный Икс.
— Не будь тряпкой, — говорит Шестая.
Он хмурится. Я стараюсь излучать оптимизм.
— Вот так, Сэм, — говорю я, стягивая с себя рубашку. Шестая идет за мной в ванную, на ходу распаковывая машинку. Я наклоняюсь над ванной. У нее прохладные пальцы, и у меня по спине бегут мурашки. Как бы я хотел, чтобы это Сара крепко держала меня за плечо и придавала мне новый облик. Сэм наблюдает через открытую дверь и громко вздыхает, демонстрируя недовольство.
Шестая заканчивает, я стряхиваю полотенцем приставшие волосы, потом встаю и смотрюсь в зеркало. Моя голова белее, чем лицо, но только потому, что она никогда не видела солнца. Думаю, несколько дней во Флорида Киз, где мы с Генри жили до переезда в Огайо, легко бы исправили ситуацию.
— Видишь, Джон выглядит крутым и сильным. А я буду смотреться паршиво, — скулит Сэм.
— Я и есть крутой и сильный, Сэм, — отвечаю я.
Он закатывает глаза, а Шестая очищает машинку.
— Вниз, — говорит она.
Сэм повинуется, падает на колени и опускает голову над ванной. Когда она заканчивает, Сэм встает и умоляюще смотрит на меня.
— Совсем плохо?
— Ты выглядишь отлично, приятель, — говорю я. — Как разыскиваемый преступник.
Сэм несколько раз потирает голову и, наконец, смотрит в зеркало. Он раздосадован.
— Я выгляжу как пришелец, — вскрикивает он в шутливом отвращении, потом через плечо бросает взгляд на меня. — Без обид, — добавляет он с запинкой.
Шестая собирает из ванной все волосы и спускает их в унитаз, следя, чтобы не осталось ни одной пряди. Она сворачивает шнур машинки в тугое кольцо и засовывает ее в чехол.
— Пора, — говорит она.
Мы накидываем лямки своих рюкзаков ей на плечи, она берет лямки в руки, становится невидимой, и вместе с ней исчезают и рюкзаки. Она уходит, чтобы незаметно отнести их в пикап. Пока ее нет, я лезу в шкаф, отбрасываю в дальнем правом углу несколько полотенец и достаю Лорикский Ларец.
— Ты когда-нибудь откроешь эту штуку или как? — спрашивает Сэм. С тех самых пор, как я рассказал ему про Ларец, ему не терпится увидеть, что там внутри.
— Да, открою, — отвечаю я. — Когда почувствую себя в безопасности.
Дверь открывается, потом закрывается. Возникает Шестая и смотрит на Ларец.
— Я не смогу сделать невидимыми тебя, Сэма и это. Только то, за что я держусь руками. Сначала я схожу и отнесу Ларец.
— Не надо. Возьми с собой Сэма, а я пойду за вами.
— Это глупо, Джон. Как ты сможешь идти за нами?
Я надеваю шапку и куртку, застегиваю ее и набрасываю капюшон, так что видно только мое лицо.
— Я справлюсь. У меня такой же обостренный слух, как у тебя, — говорю я.
Она скептически смотрит на меня и качает головой. Я беру поводок Берни Косара и пристегиваю к его ошейнику.
— Только до пикапа, — говорю я ему, поскольку он терпеть не может ходить на поводке. После секундного размышления я наклоняюсь, чтобы взять его на руки, поскольку его лапа все еще болит. Но он дает мне понять, что предпочитает идти сам.
— Я готов, — говорю я.
— Тогда идем, — говорит Шестая.
Сэм подает ей руку с каким-то излишним энтузиазмом. Я подавляю смешок.
— Что? — спрашивает он.
Я качаю головой.
— Ничего. Я постараюсь держаться за вами, но только не слишком спешите.
— Если не сможешь идти следом, покашляй, и мы остановимся. До машины всего несколько минут хода, она стоит сразу за пустым сараем, — говорит Шестая. — Мимо не пройдешь.
Когда дверь открывается, Сэм и Шестая исчезают.
— Теперь наш ход, Берни Косар. Мы остались вдвоем.
Он выходит за мной и радостно трусит, высунув язык. Если не считать коротких гигиенических выходов на маленькую лужайку рядом с мотелем, Берни Косар, как и все мы, сидел взаперти.
Ночной воздух прохладен и свеж и пахнет сосной. Ветер обдувает мне лицо, и это сразу возвращает меня к жизни. Я иду с закрытыми глазами и пытаюсь почувствовать Шестую, мысленно прочесывая воздух и нащупывая окружающее при помощи телекинеза. Так я сумел остановить летящую пулю в Атенсе — схватив все находившееся в воздухе. Я их чувствую, они в полутора метрах впереди и чуть справа. Я подталкиваю Шестую, и она до того опешила, что у нее перехватывает дыхание. Через три секунды она сильно толкает меня плечом, и я чуть не падаю. Я смеюсь. И она тоже.
— Что это вы делаете? — спрашивает Сэм. Его раздражает наша забава. — Мы должны вести себя тихо или вы забыли?
Мы подходим к пикапу, который стоит за старым сараем — таким ветхим, что, кажется, он вот-вот рухнет. Шестая отпускает руку Сэма, и он забирается в машину. Шестая садится за руль, а я устраиваюсь рядом с Сэмом, Берни Косар ложится у меня в ногах.
— Боже мой, чувак, что случилось с твоими волосами? — подначиваю я Сэма.
— Заткнись.
Шестая заводит двигатель, выезжает на дорогу и, когда колеса касаются асфальта, включает фары. Я улыбаюсь.
— Что? — спрашивает Сэм.
— Я просто подумал: из нас четверых трое — пришельцы, двое — в розыске и подозреваются в терроризме, и при этом ни у одного нет настоящих водительских прав. Что-то мне подсказывает, что дело может обернуться интересно.
Даже Шестая не может удержаться от улыбки.


4

— Мне было тринадцать, когда они добрались до нас, — говорит Шестая. Мы уехали из мотеля в Траксвилле пятнадцать минут назад и сейчас въехали в штат Теннесси. Я просил рассказать, как их с Катариной поймали. — Мы были в западном Техасе после того, как бежали из Мексики из-за идиотской ошибки: нас обеих привела в полный восторг глупая записка в Интернете, которую написала Вторая, хотя мы тогда и не знали, что это Вторая, и мы ответили. В Мексике мы в полном уединении жили в каком-то захолустном пыльном городке и решили узнать, действительно ли это один из Гвардейцев.
Я киваю, зная, о чем она говорит. Генри тоже видел эту запись в блоге, когда мы были в Колорадо. Я принимал участие в школьном конкурсе по правильному произношению, и шрам появился, когда я был на сцене. Меня отвезли в больницу, и доктор увидел первый шрам и свежую рану от второго, который прожег мне тело до самой кости. Когда приехал Генри, его обвинили в насилии над ребенком, и это заставило нас бежать из штата и сменить имена. Мы в очередной раз все начали заново.
— «Девять, теперь восемь. Остальные, вы здесь?» — спрашиваю я.
— Да, эта запись.
— Значит, это вы ответили, — говорю я. Генри сделал фотографии записей с экрана, чтобы я мог ее посмотреть. Он яростно пытался взломать тот компьютер и стереть запись, пока не поздно, но не успел. Вторая была убита. Сразу после этого запись стер кто-то другой. Мы предположили, что это были могадорцы.
— Ответила Катарина. Она написала только «Мы здесь», и меньше чем через минуту появился шрам, — говорит Шестая, качая головой. — Было так глупо со стороны Второй написать это, зная, что она была следующей. Я до сих пор не могу понять, зачем она так рисковала.
— Вы знаете, где она находилась? — спрашивает Сэм.
Я смотрю на Шестую.
— Ты знаешь? Генри думал, что в Англии, но до конца не был уверен.
— Понятия не имею. Мы только понимали, что если они так быстро добрались до нее, то им не потребуется много времени, чтобы добраться и до нас.
— Но откуда вы знаете, что она вообще это написала? — спрашивает Сэм.
Шестая бросает на него взгляд.
— Что ты имеешь в виду?
— Не знаю. Вы даже не знаете, где она была, так откуда можете знать, что это была именно она?
— А кто же еще?
— Ну, я ведь вижу, как вы с Джоном осторожны. Не могу представить, что кто-нибудь из вас мог бы сделать такую глупость, понимая, что он следующий. Особенно зная столько о могадорцах. Начать с того, что вы бы не стали публиковать запись, я так думаю.
— Верно, Сэм.
— Так что, может быть, они уже схватили Вторую и пытались выйти на кого-нибудь из вас, прежде чем ее убить. Тогда становится понятно, почему она была убита через считанные секунды после того, как вы ответили. Это мог быть блеф. А может, она знала, что они делают, и сама себя убила, чтобы предостеречь вас. Как знать. Вы понимаете, что это только предположения.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.