Библиотека java книг - на главную
Авторов: 52240
Книг: 128008
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Слуга Смерти»

    
размер шрифта:AAA

Константин Соловьев
СЛУГА СМЕРТИ

Глава 1

За свою жизнь мне пришлось побывать во многих домах. В больших домах, распластавшихся, как туша выбросившегося на берег кита, в маленьких домах, настолько тесных, что едва ли пройдешь из одной комнаты в другую, не задев ничего плечом. В старых домах, пахнущих сухим деревом дубовых панелей и застоявшейся пылью, в новых домах, где пахнет лишь свежей краской, лаком и паркетным воском. Новые дома, старые дома, дома с покосившейся крышей, дома с новыми оконными стеклами, дома с аккуратным половичком перед входной дверью — их слишком много, чтобы я мог запомнить. К тому же я редко провожу в них много времени.
Прихожая, оформленная в английском стиле, или эркер, тесный от старых, муторно пахнущих бочек, кухня, откуда веет чем-то жирным и подгоревшим, коридоры, галереи, переходы, анфилады. Может быть, зала с гобеленом, потемневшим и скоробившимся по краю. Или веранда, наполненная злым гулом мошкары. Мне душно в этих лабиринтах, заставленных неуклюжей мебелью, я слишком много повидал их, чтобы выделять среди них что-то конкретное. Старый дом, новый дом… Иногда мне кажется, что я легко спутаю их, даже если вышел оттуда пять минут назад.
Но что я не спутаю никогда, так это дом, который хранит внутри смерть.
У входной двери я на мгновение задержался. Не для того, чтобы проверить свои ощущения еще раз, — в них сомневаться не было нужды, — просто рефлекторно задержал шаг. Вполне может быть, что, распахнув эту дверь, я выпущу в тесный поросший плющом переулок совсем другой запах. Смерть богата на ароматы, но тот запах, что чувствую я сейчас, может смениться куда как менее приятным. Погода стоит жаркая, а жандармы могли и не поспеть достаточно быстро… Напрасные сомнения. Положив руку на теплую медь дверной ручки, я проверил еще раз и остался доволен. Смерть была не старой. Старая смерть всегда пахнет особенно. Запах, который ни с чем не спутаешь. Запах человеческой оболочки, ставшей частью окружающего мира — уже неподвижной его частью.
— Стой здесь, — велел я Арнольду.
Он покорно замер около двери — просто высокая неподвижная фигура, закутанная в глухой, несмотря на изрядную жару, плащ. Возможно, мне предстоит пробыть тут долго, но я не боялся, что Арнольд потеряет терпение. Он был терпелив в достаточной мере, чтобы дождаться, пока я закончу свою работу.
Изнутри пахнуло теплым, сырым, душным. Воздух в комнате был застоявшийся, будто бы даже липкий. Я передернул плечами. Есть дома, где работать приятней. Но если смерть и умеет выбирать, понять ее выбор подчас не дано даже мне.
За дверью обнаружился штейнмейстер. Сперва, пока мои глаза две или три секунды привыкали к освещению, он казался лишь массивной колонной, слившейся со стеной и выдающейся глазу только лишь из-за причудливой несимметричности, но стоило присмотреться — и иллюзия пропадала. Штейнмейстер стоял неподвижно, прислонившись широкой, как каменная глыба, спиной к стене, на меня взглянул с безразличием, прозрачные глаза лишь коротко моргнули и тотчас вернулись к созерцанию чего-то мне недоступного. Несмотря на жару, на штейнмейстере поверх мундира красовалась начищенная до блеска кираса, до груди скрытая окладистой бородищей. Этакая двухметровая колонна из мяса и стали, остро пахнувшая потом и ружейным маслом. Камень, обтесанный до грубоватой и местами чрезмерно гротескной человеческой формы.
Если на вход поставили штейнмейстера — дело, видно, серьезное.
— Обер-тоттмейстер второй категории Курт Корф, — я отдал честь, но вяло, махнув рукой, скорее лишь обозначив необходимое движение. — Прибыл по вызову. Где тело?
Мне не было совершенно никакой нужды спрашивать. Запах, перебивающий все запахи этого дома, вел меня наверх, в сторону лестницы, но вечная невозмутимость штейнмейстеров всегда раздражала меня. Тон моего вопроса был требователен — и сегодня у меня было на это полное право.
Штейнмейстер посмотрел на меня еще раз. Глаза его двигались с медлительностью плывущей по камню капли. Однако я прекрасно знал, что медлительность эта показная, обманчивая. Когда штейнмейстер хочет действовать быстро, он двигается стремительнее горной лавины. И вряд ли мягче.
— Наверх, — сказал он, не удосужившись даже отдать честь.
— Хорошо, — я повернулся в сторону лестницы, но не удержался от приказа, хлесткого и резкого, как щелчок кнутом: — Занимайте эту позицию и дальше. Никого не пускать! Только жандармов! Выполняйте, хаупт-штейнмейстер!
Кажется, я услышал за спиной скрип зубов. Глухой, как скрежет перетираемых друг о друга камней. В обычной ситуации выполнить приказ чужого — да еще и не просто чужого, а тоттмейстера! — для этого человека-скалы означало бы как минимум серьезно запятнать честь своего мундира темно-синего сукна, но ситуация была на моей стороне и, пусть приказ мой носил риторическую и нарочито бессмысленную форму, открыто воспротивиться он не имел права. Иногда смерть играет на руку тоттмейстеру.
В помещении я снял кивер и сразу почувствовал облегчение — тяжелый головной убор мешал сосредоточиться, да и парил голову изрядно. Жаль, нельзя отстегнуть от портупеи громоздкий тяжелый кацбальгер, норовивший зацепить все вокруг.
Оказавшись на втором этаже, я сразу повернул налево, в узкий коридор. Здесь мне не нужны были указатели. У меня был след, чье прикосновение я ощущал надежнее и вернее, чем пол под ногами. След старый, как сама жизнь.
Комната оказалась даже просторнее, чем прихожая. Легкие занавески на окнах, нестарая еще мебель, пыльный секретер в углу, часы на стене… Глаз мой подмечал детали, которые не имели уже ни малейшего значения.
В комнате было трое. Двоих из них я оглядел мимоходом — какой-то тощий взъерошенный мальчишка в гимназическом мундирчике и жандарм — долговязый верзила с алым шрамом через всю щеку. Они повернулись на звук открывшейся двери, лица их были хорошо видны мне. Мальчишка смотрел на меня с выражением смертельного ужаса, жандарм стиснул зубы и машинально отступил на шаг. Заключительный акт очередной драмы, сыгранной в этом доме, — явление тоттмейстера.
Третий оказался знакомым — Антон Кречмер. Как обычно, он был хорошо выбрит, распространял запах крепчайшего табака и сохранял на лице выражение полнейшей невозмутимости, которое въелось в него еще сильнее, чем табачная желтизна в тронутые сединой усы. Люди вроде него выглядят моложавыми и свежими, даже разменяв полсотни лет. На меня он взглянул без всякого испуга, скорее даже с симпатией. Впрочем, симпатию непросто было различить в блеске его серых глаз. Он был из тех людей, чьи чувства сложно выявить и еще сложнее истолковать. Вот и сейчас он стоял в центре комнаты, заложив руки за спину, глядел куда-то в угол, напоминая скорее какое-то молчаливое и сложное устройство, собранное человеческими руками, но отнюдь не человека.
— Господин обер-полицмейстер? — я козырнул.
Работать с Кречмером было приятно, настроение мое улучшилось. Если на месте работает Кречмер, значит все закончится быстро и аккуратно. Он не имел привычки теребить людей понапрасну, задерживать их канцелярскими препонами и вообще имел славу недурного специалиста. Мне приходилось работать с ним достаточно часто, чтобы я успел составить мнение о его методах. Впрочем, как и он о моих.
— Заходите, Курт, — он лишь махнул рукой. Это тоже было в духе Кречмера, он терпеть не мог терять времени понапрасну. — Так и думал, что это вы.
— Мое присутствие уже ощущается на расстоянии?
— В некотором роде, — Кречмер кивнул по направлению к окну. Подойдя поближе, я понял, что он имел в виду — окна выходили на улицу, и фигура закутанного в плащ Арнольда хорошо выделялась на фоне стены — в том месте, где я его оставил. Он не сменил позы за прошедшее время, — немногие из тоттмейстеров Альтштадта гуляют в такой компании.
— Привык к обществу.
— Ваше право. Начнем сразу?
— Конечно.
Мне не было нужды спрашивать, где тело. Подсказывать мне никто не торопился. Говорить тоттмейстеру, где лежит мертвец, — как указывать птице на небо. Я подошел к нему в молчании. Когда я проходил мимо, мальчишка-гимназист застыл соляной статуей. Он наконец разглядел мое лицо целиком, и увиденное достаточно его впечатлило, чтобы он перестал дышать. Жандарм был покрепче — опыт сказывался, хоть и молод годами, держался пока крепко. Интересно, как он будет выглядеть, когда я начну работать?
Запах вел меня безошибочно. Запах, ощущаемый не носом и не прочими органами чувств, этими куцыми человеческими обрубками восприятия. Запах другого порядка, вибрирующий, дрожащий, плывущий… Запах окончания. Достаточно привычный чтобы я мог назвать его хорошо узнаваемым.
— Мой Бог, — я остановился. — Это он?
— Она, — осторожно сказал жандарм с противоположной стороны комнаты. — Это женщина, господин обер-тоттмейстер.
— Мне не важно, он или она! Мне важно… вот это! Где, черт возьми… О! Она вся здесь?
— Так точно.
— Но вы могли бы предупредить… Проклятье. И что прикажете с ним… ней делать? Вы видели ее голову?
— Так точно, господин обер-тоттмейстер!
— Значит, у вас острое зрение, жандарм, — бросил я. — Потому что я не могу сказать, будто мне это удалось.
— Несколько ран в груди и животе, голова размозжена и… — он потерял дыхание, голос враз стал сиплым, — и…
— От головы остались черепки. Вы полагаете, я могу работать — с этим?
— Нет, но мы… Процедура, господин обер-тоттмейстер…
Я прекрасно понимал, что жандарм ни в чем не виноват, но иногда злость надо на ком-то срывать. Злость и разочарование.
— Голова сильно пострадала, — вступил Кречмер, останавливаясь за моим плечом. — Скорее всего, множественные удары тупым и тяжелым предметом. Курт, вы сможете что-то сделать?
Несколько секунд я молча стоял над телом, глядя на него. Действительно — иногда смерть меняет до неузнаваемости.
— Уверен, что нет. И никто из Ордена не сделает. Здесь каша вместо мозга.
— Нам нужно ее тело, Курт. Зацепок пока нет, опросили всех, кого нашли, включая соседей, да толку… Нам нужно вытянуть из нее хоть что-то. Если она успела рассмотреть…
— Даже если она и видела убийцу, нам она уже ничего не скажет, — буркнул я немного раздраженно. — Да у нее и рта-то практически не осталось…
— Но вы попытаетесь?
— Обязан попытаться, — сказал я неохотно. — Хотя и не люблю это дело. Нечего лишний раз дергать людей… С нее и в этой жизни хватило, как я погляжу…
Мальчишка издал какой-то странный звук — то ли судорожный кашель, то ли что-то еще. Когда я посмотрел на него, он походил на обмякшую куклу. Только лица кукол при схожей белизне вряд ли способны покрываться такими мертвенными серыми пятнами.
— Кто это вообще?
— Петер Блюмме, господин обер-тоттмейстер, — ответил жандарм.
— Мне все равно, как его зовут! Что он тут делает?
— Сын… Э-э-э, сын покойной.
— С ума сошли? Живо уберите мальчишку! Вон его!
Жандарм захлопал глазами:
— Но я полагал…
— За дверь!
— Покиньте комнату, Ханс, — властно сказал Кречмер. — Сейчас здесь будет работать тоттмейстер. Вы понимаете, что это значит?
Понимал жандарм или нет, но он покорно сграбастал мальчишку поперек живота и потащил к выходу из комнаты. Тот дернулся было, но почти тотчас обмяк.
— Бедный парень, — сказал Кречмер, провожая его взглядом. — Пришел из лицея, а тут такое… И взрослый рехнуться может. Если он увидит, как вы… как она… точно свихнется.
— Да и я не люблю работать при свидетелях.
— Вполне понимаю. Начнем?
— Я уже начал.
У меня ушло секунд десять, чтобы полностью сосредоточиться. И потом я действительно начал. Точнее, не начал, это началось само — как будто без моей воли, без моего желания. Это походило на внезапное падение в темный колодец, в угольно-черную шахту, темнота в которой не имеет ничего общего с той темнотой, что царит по ночам. Как и вообще с чем-то, что дано увидеть человеку.
Падение в ночь. Свист воздуха, которого нет. Пестрые нити отсутствующей материи. Скрежет, который ощущается кожей, рвет ее в клочья, сдирает, разбрасывает в безвоздушном пространстве несуществующего мира. Падение в ночь. Падение вместе с ночью.
Вкус крови на губах, которых я не чувствую.
Знакомое прикосновение.
Потом вдруг оказывается, что я стою, опершись руками о стол, и мое тело колотит мелкой ледяной дрожью, а обер-полицмейстер Антон Кречмер медленно пятится, машинально положив руку на пистолет за широким кожаным ремнем.
Она начала вставать. Сперва неподвижное тело вздрогнуло, и это было похоже на конвульсию — ту конвульсию, которая часто теребит уже безжизненное тело, точно Госпожа Смерть, забавляясь, проводит когтистой лапой по остывшим уже человеческим мышцам. Я стиснул зубы, мимоходом отметив, что вкус крови оказался неиллюзорен, я действительно прокусил губу, когда вытаскивал что-то из черного колодца. Вытаскивал что-то из смерти.
Тело дрожало все сильнее, его мышцы судорожно сокращались, отчего руки и ноги плясали, как в лихорадке. Обычные женские руки и ноги, не тронутые еще ни окоченением, ни пятнами трупного гниения. А потом она начала подниматься. Ее движения уже не были человеческими, они были медлительны и… я часто пытался подобрать нужное слово, но ни разу у меня этого толком не получалось. Как-то не по-человечески механичны, скупы, аккуратны. Работали мышцы, суставы, но работа эта уже выполнялась не тем, кто обычно занимал это тело.
Она поднялась на колени и только тогда я смог ее толком разглядеть. Действительно, женщина, просто домашнее платье залито кровью и частично превращено в лохмотья. Фигура вполне крепкая, и кожа хорошая — на первый взгляд покойной не больше тридцати пяти. Однако сейчас я руководствовался не только глазами. Сейчас я чувствовал ее — но не ту ее, которая с липким треском пыталась оторваться от залитого засохшей кровью пола, а ту часть ее, которая была доступна теперь лишь мне.
Она поднялась, и Кречмер отошел еще на шаг. Я мог его понять. Головы у женщины не было. Было что-то на плечах, по очертаниям напоминающее капустную головешку, сплюснутую с нескольких сторон и как будто побывавшую под колесами у экипажа. Ни кожи, ни волос нельзя было рассмотреть под коркой крови. Лишь несколько пластинок черепа, кажущихся серыми при таком освещении, неровно топорщились, вылезая из этого месива, как кусочки какой-то сложной и сломанной шкатулки.
— Гпрхщщщ… — остатки ее рта открылись, обнажив свисающую кайму бывших губ и причудливо разбросанные по остаткам нёба зубы. — Пхщщщ…
Это уже был не человек. Лишь человеческая оболочка, изуродованная, выпотрошенная, безвольная, залитая кровью, потерявшая все человеческое, что имела при жизни — пустая выхолощенная оболочка, стоящая на шатающихся ногах и кажущаяся оттого еще более омерзительной. Изо рта ее скрежетало что-то нечленораздельное, сопровождаемое мелкими брызгами уже потемневшей крови. Она двинулась в сторону Кречмера — чудовище, когда-то бывшее человеком, скалящее в ухмылке мертвеца зубы. Кречмер вздрогнул, потом быстро выхватил пистолет, направил его на покойницу, почти коснувшись металлическим раструбом того, что осталось от затылочной части ее мозга, и спустил загодя взведенный курок.
В комнате выстрел прозвучал громко и сухо, как треск сломанного стула. Нас окутало дымом, горячим и кислым пороховым облаком, от которого резко защипало в глазах и защекотало в носу. Мертвая женщина отступила на шаг, но это действие было лишь рефлекторным, если рефлексы могут быть у той, чей мозг уже не управляет телом. Упершись в стену спиной, она задергалась, потом внезапно обмякла и сползла вниз, оставив на полированном дереве несколько уродливых бурых полос. Несколько секунд ее руки и ноги по-прежнему дергались, но вскоре и это прошло.
— Стрелять было необязательно, — сухо сказал я, отплевываясь. — Я мог успокоить ее в любую секунду.
— Простите, Курт, — Кречмер все еще смотрел на тело, точно желая убедиться в его неподвижности. — Нервы не выдержали. Когда оно… Я имею в виду, когда оно движется и…
— Да, многих это зрелище раздражает, — кивнул я. — Несмотря на то, что они абсолютно не опасны.
— Речь не об опасности… — Кречмер засунул разряженный пистолет за ремень, досадливо махнул ладонью, разгоняя дым. Мне показалось, или выражение его глаз на мгновенье изменилось? Может быть, именно в это мгновение в них и мелькнуло его отношение к тоттмейстерам — истинное, не спрятанное за непроницаемой маской обер-полицмейстера. Но чувства Антона Кречмера истолковать было еще сложнее, чем выявить. — Вы нашли там что-то, Курт?
— Ничего. Есть кое-что, что я установил, просто войдя в контакт, но не думаю, что это окажет помощь следствию. Возраст — тридцать два года, здоровье до смерти достаточно приличное… Печень увеличена, вероятно, была невоздержанна при жизни, но на серьезную проблему это не похоже. Легкие чисты — не курила. Небольшие проблемы по… э-э-э-э… женской части, но с этим обратитесь к специалисту, я только тоттмейстер. Что еще… Смерть наступила от проникающего слепого поражения грудной клетки заточенным предметом.
— Нож? — быстро спросил он.
— Не знаю. Может, и нож. Тут нужен врач, я лишь вижу путь, которым она пришла к смерти.
Пару мгновений я колебался: оборот «путь, которым она пришла к смерти» показался мне неупотребительным в беседе с человеком не из Ордена, но Кречмер, вроде бы, ничего не заметил, и я продолжил:
— Смерть наступила практически мгновенно. Секунд пять-шесть, я думаю — и уже в бессознательном состоянии.
— Значит, голову разбили уже после этого?
— Конечно. Не знаю, когда именно, но сердце ее в тот момент уже не билось. Необычный способ сводить счеты с жертвой.
— Бывает иногда… — немного рассеянно сказал Кречмер. — Здесь явно действовал человек опьяненный — кровью, алкоголем или же безумием. Даже дилетанту не требуется стольких ударов, чтобы убить человека. Впрочем, это уже работа нашего ведомства. Она успела увидеть убийцу?
— Не знаю. Я не смог получить ее память, мозг пострадал слишком сильно. Я могу читать только э-э-э… ее тело. Эмоции, воспоминания, ощущения — все уничтожено. Я даже поднять ее толком не мог, как вы имели удовольствие видеть.
— Говорить она уже не могла, но, может быть, вы успели что-то почувствовать?.. — Кречмер требовательно посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был тяжелый, резкий — особенно в такие минуты.
Я лишь развел руками:
— Простите, ничего. Одни осколки, которые уже никогда не собрать. И вряд ли кто-то из Ордена вам поможет.
— Я не сомневаюсь. У вас огромный опыт и незаурядные умения, Курт, у меня нет оснований не доверять вашей квалификации. Отправлю тело, куда полагается, пусть с ним повозятся врачи. Вряд ли будет толк, но, опять же, — процедура…
— Свидетелей, значит, нет?
— Только экономка. Но она лишь обнаружила тело, больше никого в доме не видела. Неприятнейшее дело.
Кречмер вытащил коробку папирос, примял одну узловатыми пальцами, тронутыми у ногтей желтизной.
— А время вам известно?
Я задумался:
— Вскоре после полудня, я полагаю. Самое крайнее — пятнадцать минут.
— Угу, — он сунул папиросу в рот и подкурил ее. — Экономка обнаружила тело, когда вернулась с рынка, около часа дня. Неудивительно, что она не застала убийцу — тот мог уже быть на другом конце Альтштадта… Ладно, не буду вас задерживать. Вы выполнили свою работу, а дальше потеть придется нам, — он усмехнулся. — Но спасибо, что заглянули.
— Мы, как стервятники, — кивнул ему я, — нас не надо долго звать. Надеюсь, управитесь с вашим парнем поскорее. С удовольствием осуществлю приговор, если возьмете живым.
— Я знаю, вы мастер по этой части. Надеюсь, так и будет. Рапорт мне не к спеху, оставьте на неделе в канцелярии…
— Так точно.
— Прощайте, Курт.
— Прощайте, господин обер-полицмейстер.
Я взял под мышку оставленный на столе кивер и вышел. Смерть не припасла мне в этом доме больше ничего интересного.
Арнольд ждал меня на улице. Разумеется, точно в том же месте, где я его оставлял.
— Пошли отсюда, — сказал я ему, хотя мне и не было нужды использовать слова, чтобы заставить его двигаться. — Здесь нам делать больше нечего.
Арнольд покорно зашагал за мной, его невысокая, но широкоплечая фигура следовала за моей спиной на расстоянии в три шага — раз и навсегда выверенная дистанция.

* * *

Легкие сумерки накрыли Альтштадт. Неуловимо тревожное время сумерек, когда нельзя верить своим глазам, когда улицы тонут в зыбком чернильном тумане, а чернота клубится в небе, пожирая остатки облаков, чтобы через час испещрить его тысячами золотых дробинок. Даже воздух не тот в сумерках, он становится свежее, слаще, холоднее. Этого воздуха можно набрать полную грудь, он еще не испорчен людским дыханием и миазмами городской жизни.
На улицах, однако, еще полно было прохожих — засыпали в Альтштадте поздно, чистый и свежий майский вечер не торопился разгонять горожан по домам. С рынка шли торговцы, их тачки истошно скрипели под грузом непроданных товаров. По противоположной стороне улице прошло подразделение фойрмейстеров, ровно чеканя шаг. Идеально сидящие мундиры, кивера на ремне, высоченные кожаные сапоги начищены до блеска. Увидев меня, нахмурились, но взглядами провожать не стали. Что ж, опытный глаз выделяет то, что ему нужно, даже в толпе. Я усмехнулся, отчего шедший неподалеку горожанин шарахнулся в сторону. В течение последних пяти лет у меня редко возникала необходимость улыбаться, но иногда это все же случалось.
Шутник — так меня называли раньше. И в этом городе осталось еще достаточно людей, которые продолжают меня так называть. Что ж, иногда я не против подарить окружающим улыбку!..
— Трупоед… — донеслось справа и сзади. Было что-то еще, но это я услышал четко. Опытный глаз находит нужное и в толпе, но ведь и ухо опытного человека на что-то годится. За «трупоедом» послышалось шипение, переходящее в булькание, — это Арнольд, шедший позади, нашел свою цель.
Я повернулся. Медленно, с напускным достоинством. По улице шли люди, много людей, но я быстро заметил того из них, кто представлял особенный интерес. Арнольд припер его к стене, и тот сучил ногами, тщетно впившись обеими руками в предплечье моего спутника. Лицо у него было бледное и совершенно сумасшедшее. Тающий в легких воздух далеко не всегда сопутствует хладнокровию. Как длинный язык не способствует умению с ним обращаться.
Людей на улице не стало меньше, но каким-то образом пространство между мной и им оказалось полностью свободно. Мне оставалось сделать полдесятка шагов, чтоб подойти вплотную. При виде меня глаза прижатого к стенке человека будто бы сделались меньше и как-то чернее, точно пытались превратиться в две крохотные черные пуговицы. В течение нескольких секунд я с интересом наблюдал эту метаморфозу, потом приказал Арнольду немного ослабить хватку.
Судя по всему, мелкий лавочник, их полно в этой части города. Не старое еще лицо, но рано обрюзгшее, поплывшее, некрасивое. Видно, не отказывает себе в паре кружек перед сном, да и обильную закуску, небось, жалует…
— Спас… ит… — он захлебнулся собственными словами и стал слепо шарить руками по стене. Арнольд, хоть и подчинился приказу, отпускать его вовсе не собирался. Когда я приблизился, то ощутил исходящий от лавочника кислый пивной запах. Конечно, трезвому человеку не придет в голову задирать тоттмейстера, пусть даже в толпе и вечером.
— Кажется, вы что-то сказали мне? — поинтересовался я. — Повторите?
Он не хотел повторять. Он хотел только избавиться от стальных объятий Арнольда. И, кажется, от моего лица перед глазами.
Неподалеку с вечерним обходом прошел жандарм. Увидев нас, замедлил шаг и, судя по всему, некоторое время размышлял, не поздно ли еще слиться с толпой. Совесть, однако, восторжествовала — нерешительно подошел, кашлянул:
— Господин тоттмейстер?
Я поднял руку:
— Спасибо, все в порядке. Уличный хулиган. Разберусь сам.
— Понятно, — он и в самом деле казался понятливым. — Доброго вечера.
— Вы, кажется, хотели обратиться ко мне? — продолжил я, вернувшись к созерцанию незадачливого пленника. — Но я не вполне расслышал, что вы имели в виду.
Возможно, я передержал его, или Арнольд перестарался, но тот, кажется, от недостатка кислорода и собственного ужаса, переполнившего объем на удивление тщедушного при такой комплекции тела, совершенно сошел с ума. Его рука нырнула за голенище сапога и, прежде чем я успел разглядеть, что в ней зажато, метнулась к груди Арнольда.
Несколько прохожих вскрикнули. На улице может происходить что угодно, но стоит блеснуть лезвию — это подобно вспышке молнии. В груди Арнольда, наполовину погруженный, торчал тонкий длинный нож вроде тех, которыми мясники в торговом ряду чистят требуху. Арнольд не замечал его, точно лезвие, застрявшее между ребер, не причиняло ему никаких неудобств. Впрочем, так оно на самом деле и было. У смерти есть много недостатков, некоторые из которых известны всякому тоттмейстеру, но есть у нее и достоинство — она никогда не приходит чаще, чем один раз.
Вид ножа, из-под которого не вытекло ни капли крови, кажется, подействовал на лавочника сильнее, чем моя гримаса и удушающие объятия Арнольда.
— Вот так. Ты не просто хулиган, ты еще и убийца?
Обнажать на улице кацбальгер не годилось, и без того уже порядком пошумели, поэтому я вытащил из ножен кортик и осторожно поднес к горлу жертвы. В отличие от его собственного ножа ртутная полоса блестящего металла с императорским гербом выглядела куда более эффектно.
— Ты испортил мое имущество, — мягко сказал я почти ему в ухо. — Если каждый встречный станет дырявить моего слугу первой подвернувшейся под руку железякой, рано или поздно он окончательно развалится на части! Плоть, видишь ли, смертна, а плоть, уже раз умершая, не способна к регенерации. Однако я не привык обходиться без прислуги. По роду деятельности мне приходится прибегать к помощи слуги. Понимаешь? Возможно, уже очень скоро мне придется завести нового слугу — взамен этому. Хорошего нового слугу, еще крепкого, если ты понимаешь, о чем я. И, кажется, ты готов предложить свою кандидатуру?
Он был белее оштукатуренной стены, которой касался затылком. Говорить он уже не мог и лишь всхлипывал от ужаса. Судя по тому, что к аромату несвежего пива примешался еще один резкий запах, паралич коснулся не только лица.
— Брось его, — сказал я. — Такую дрянь я не возьму даже для того, чтоб чистила мне сапоги.
Арнольд послушно выпустил человека из рук, тот шлепнулся на землю и затих. Если бы не его сверкающие глаза, можно было бы предположить, что он в глубоком обмороке. В пылу борьбы с головы Арнольда упал капюшон, обнажив лицо. Обычное человеческое лицо, может быть, излишне бледное в сгущающихся сумерках, но не таящее ничего ужасного. Я вернул капюшон на место и, повозившись, вытащил из груди слуги нож. Сукно тихо затрещало, но сам Арнольд не издал ни звука. Некоторые вещи его уже не волновали. Лезвие вышло чистым, не испачканным кровью, лишь на острие в полумраке с трудом угадывалось что-то серое, будто налипшее… Поморщившись, я выкинул нож в сточную канаву, а собственный кортик, придирчиво осмотрев, спрятал в ножны.
— Пошли, — сказал я в пустоту позади себя. — Здесь становится сыро, а я проголодался.

Глава 2

Вызов люфтмейстера можно сравнить с ударом кистеня по затылку. Сперва в основании шеи возникает зудящее ощущение, от которого ноют зубы, а спина передергивается, точно под порывом ледяного ветра, от которого невозможно укрыться. Это ощущение растет, становится сильнее, до тех пор, пока крепко стиснутые зубы не начинают скрипеть, а позвоночник не превращается в онемевшую негнущуюся жердь. Разум подсказывает, что это лишь люфтмейстер нашел твою телесную оболочку в окружающем эфире и сейчас пытается настроить канал, но тело, сколь много раз ему этого ни испытать, все равно обмирает, цепенеет, становится непослушным, чужим и громоздким. В этот момент управлять им практически невозможно, оно застывает в той позе, в которой его застал вызов, и лишь несколькими секундами спустя, когда твой разум нащупает чья-то невидимая, сотканная из ветра, рука, обретет возможность чувствовать и двигаться. Если люфтмейстер неопытен или же поспешен, мука растягивается — кроме прочего возникает ноющая тупая боль в висках, которая стискивает мозг стальным обручем все туже и туже. Иногда при этом у человека на губах выступает пена, иногда подкашиваются ноги.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.