Библиотека java книг - на главную
Авторов: 49486
Книг: 123290
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Мефистон - Властелин Смерти»

    
размер шрифта:AAA

Дэвид Эннендейл
МЕФИСТОН — ВЛАСТЕЛИН СМЕРТИ

За Маргаукс, за её силу

Пролог
ПРОКЛЯТЬЕ БЕЗДНЫ

Тьма протекает сквозь мои руки. Я чувствую её текстуры. Я знаю, что она меняется с гладкой на шероховатую, успокаиваясь до зазубренной, затихая до отчаяния. У тьмы есть столько настроений и лиц, и песен, сколько у более мирской, более фальшивой реальности. Она также многообразна как варп, но обладает той чистотой, которую никогда не познают кишащие демонами эмпиреи.
Я пребываю в месте, которое можно назвать лимбом. Я думаю о нём, как о воплощении небытия. Оно не реально и не иллюзорно, не в сознании и не спящее, не морально и не развращено, не материя и не варп. Я часть небытия, и в тоже время я отделен от него. Но тьма моя. Она в моих руках. В любой момент, когда я только пожелаю, я могу схватить её. И подчинить своей воле.
Когда я действую, то должен признать правду: варп и тьма неразделимы. Варп питает её потенциал. Варп питает меня. Если я засну, варп заберет меня. Он станет мной. Но этого не случалось, и не случится никогда. Это то, во что я должен верить. Если я паду, то буду вынужден считать себя проклятым, а это как раз то, чего мне делать бы не хотелось.
Но.
Но причина, по которой я путешествую сквозь тьму, причина, по которой я исследую её дороги и суть — узнать кто я такой. Когда-то я был Калистарием. Он мёртв уже много лет. Теперь я занял его место, со смертью в правой руке, тьмой — в левой, и я узнаю, кто это, тот, чьё имя Мефистон. Так что это не просто тьма бежит сквозь мои руки. Это знание. И одно из его зёрен может оказаться как раз тем, которое я ищу.
Небытие нигде, и всё же оно имеет определенное место. У него есть входная точка, вне небытия, в этой реальности, врата имеют точные координаты. Эта точка существует на борту ударного крейсера «Багровый призыв». Она ждёт, запретная для всех кроме меня, в моих помещениях, на верхних уровнях башни в центре корабля. По сравнению с каютами, в которых размещены мои братья, отведенные мне владения — просторны. Они обширны не из-за моей любви к излишествам. Они огромны из-за архивов. Основное хранилище — это репозитарий погибели. Свитки, книги, пергаменты и многое другое собрано здесь, все они содержат записи о знаниях, которые убивают, мудрости, которая разрушает и философии, которая калечит. Опасные объекты. Просто даже тем, что они существуют.
Сам я намного опаснее их. Правда, возможно, это значит, что я и более отравленный (но не проклятый, вовсе не проклятый). Я не знаю. Я ищу понимание в небытие, и я ищу его, когда копаюсь в этих хранилищах чёрных мыслей. Но остаюсь разочарованным.
За архивом, уровнем выше, находится моя комната для медитации. Небольшая. Это маленький цилиндр без света, не более трёх метров в высоту и двух в ширину, со стенами, отделанными неприветливым чёрным камнем. Это врата. Пройди сквозь них, и окружающий мир исчезнет. В пограничной зоне самой комнаты моё тело ожидает окончания моих поисков. Оно ждёт, пока мой разум плетёт гобелен тьмы. Хотя и во тьме у меня тоже есть тело. Сознание не может существовать без представления о телесности. Я вытягиваю руки. Я не могу их видеть, но чувствую в мельчайших деталях. Я сгибаю пальцы и дотрагиваюсь до тьмы. Она льётся сквозь мою хватку. Я не найду ответов сегодня. Я осознаю это также хорошо, как тот факт, что когда-нибудь умру. Но с той же уверенностью я знаю, что обязан продолжать свои поиски. Я должен искать, чтобы понять существо, которым теперь стал. День, когда я откажусь от этой задачи, будет, в самом деле, ужасным.
Я должен быть осторожным по отношению к существу, трогающему тьму.
Течения тьмы становятся более определенными. Плёнка варпа разливается пятном. Она формирует виды, слова, звуки, воспоминания. Эхо долетает до меня: вкрадчивое бормотание М’кара. Визуальный образ демона тоже в наличии — фрагментированный, искаженный и размноженный кристаллами моей тюрьмы на Солоне V. «Ты один из нас, хотя не подозреваешь об этом. Ты идешь путем. Узнай кто ты. Присоединяйся к веселью. Войди в храм мудрости». Я отказал ему. Я уничтожил его. Но его слова не умрут вместе с ним. Правда, он оставил в наследие сомнения.
Я отвернулся от этого. Отверг это, хотя знал, что столкнусь с этими словами вновь. Вместо этого, я следую другим течением, более непосредственным. Новый поток набирает силу тем больше, чем дольше я следую им. Он пытается затянуть меня в свои бурлящие омуты, и хотя он хочет, чтобы я сдался, на самом деле он маскирует свою природу. Я чувствую его мощь. Я чувствую, что он мчится вперед к водовороту ужасающей силы. Я знаю, что для этого есть причина, но святая или развратная, не могу сказать. Есть и физический пункт назначения, и вот его я распознать могу. Даже слишком хорошо.
В реальной вселенной возникли колебания — кто-то приближается. Моё сознание выпадает из тьмы обратно в тело. Я поворачиваюсь, чтобы поприветствовать Альбинуса. Сангвинарный жрец говорит: «Мы прибыли».
Я киваю. В глубине разума, я чувствую, как вихрь делает огромный поворот. Это здесь. Мы глубоко в нём. Мы пришли в систему Паллевона, отвечая на призыв о помощи одного из наших братьев. Повсеместно и нигде, эмпиреи сгибаются и перекручиваются. Возможное превращается в неизбежное. Событие готовится к рождению.
Я не могу помочь, но задумываюсь, не были ли мы призваны, чтобы встретить свою судьбу.

Глава 1
ПРИКОСНОВЕНИЕ ПРОШЛОГО

«Багровый призыв» едва закончил переход из Имматериума в реальность, как заревели сигналы тревоги. Боевые посты. Мы прибыли, и мы на войне. Альбинус и я входим в собор, который является мостиком ударного крейсера. Я восхожу по мраморным ступеням в апсиду. Здесь, в стратегиуме, находится командир Четвёртой роты капитан Кастигон, окружённый впечатляющим количеством тактических дисплеев. Кастигон — образцовый воин. Благородный по рождению. В его орлиных, аристократичных чертах лица хорошо видно генетическое наследие нашего примарха, они выражают героический идеал, являющийся трагичной надеждой нашего Ордена. Нет даже намека на «красную жажду» в облике паладина, стоящего предо мной. Хотя, я видел его в бою. Он — Кровавый Ангел, поэтому подвержен «изъяну». Но он из тех, чьи поиски исцеления столь решительны, что вселяют надежду, что оно и вправду существует.
Да будет так. Пусть его надежда наградит его душевным покоем.
Моё присутствие неприятно ему. Он хорошо это скрывает, но он обманывает себя, если считает, что может всё скрыть от меня. Я не чувствую себя оскорбленным. Я — воскрешённый, создание, не заряжающее оптимизмом. Я не воплощаю собой силу жизни. В лучшем случае я — вектор опустошения. Правда, есть мысль, скрученная, холодная и грызущая сердца многих моих братьев — это мысль, что, возможно, я нечто ещё более плохое. Кроме моих собственных действий, у меня нет другого ответа для них. Или для себя.
Кастигон кивает мне.
— Старший библиарий, — приветствует он.
— Это здесь? — спрашиваю я.
— Да, — он указывает на гололит. Он показывает два корабля. Увеличение максимальное, но детали всё ещё можно различить. Маленький корабль — фрегат класса «Гладий». Он уступает ударному крейсеру в размерах более чем в два раза. Я осматриваю другие мониторы. «Нет перестрелки», — произношу я.
— Их взяли на абордаж.
Крейсер нам знаком. Это корабль предателей «Судьба боли». «Освященные», — бормочу я. Дважды предатели, космодесантники Хаоса, первый раз они предали свой священный долг перед Императором, отвернувшись от него, после — откололись от своего павшего легиона, порвав с Несущими Слово и отдавшись поклонению Кхорну. Они омерзительны, но нельзя относиться к ним с пренебрежением. Они будут сражаться до последнего воина, и у них есть свой козырь — демоны с готовностью откликаются на их призывы.
Присутствие Освященных неприятно, но мы не станем уклоняться от их вызова, мы просто разорвём их на куски.
Что меня реально беспокоит на дисплеях так точно не «Судьба боли». К этому кораблю я чувствую лишь чистую, священную ненависть. Меня больше беспокоит изображение «Гладия». Его имя — «Мучительная вера», и его здесь быть не должно. Он был потерян во времена Второй войны за Армагеддон. Но теперь эмпиреи вернули нам наш корабль. Я пристально смотрю на мерцающее зернистое изображение гололита, и нет у меня ни тепла, ни любви по отношению к блудному кораблю. Неожиданные беглецы из давних времен редко вызывают радость. Я прекрасно это знаю, спасибо «Затмению надежды». И моим братьям тоже.
Я размышляю над тем, что обнаружит абордажная партия на борту «Гладия». Я знаю, кого мы ожидаем найти. Будет ли он тем же космодесантником, что когда-то отправился на войну на Армагеддон? Я, например, нет.
— «Мучительная вера» не оказывает никакого сопротивления, — замечаю я. Я не заметил ни единого выстрела из их орудий. Похоже, что жизнь у Освященных слишком лёгкая.
— Возможно, не осталось никого способного сопротивляться, — ответил Кастигон.
— Что делает нашу миссию бессмысленной.
Кастигон задумывается на секунду, возможно, размышляя о немедленной атаке на «Судьбу боли», отложив вопрос с «Гладием» напоследок, каким бы он ни был. Он встряхивает головой.
— Нет, — отвечает он, — мы получили сигнал. Он был послан кем-то на борту, и мы должны на него ответить. Поступить иначе — значит обесчестить себя и роту.
— Мы всё ещё получаем сообщение?
— Нет. Но это ничего не меняет.
Он прав. Даже больше, по моему мнению, чем он сам думает. Что-то ждет нас на Паллевоне. Мы должны встретиться с этим, невзирая на то, есть ли выжившие на борту фрегата или нет. Течения, которые я видел во тьме, слишком сильны. Какие бы случайные события ни произошли, мы достигнем центра вихря.
Но Кастигон также прав в отношении чести. Что атакуют предатели, мы должны защищать. А «Мучительная вера» несет эмблему Кровавых Ангелов. У нас нет выбора в том, что делать, но мы можем выбрать, как мы пройдём предназначенный нам путь.
— Мы атакуем корабль предателей, — объявляет Кастигон, — выведем его из игры. Предоставим возможность нашей абордажной команде.
— Я поведу отряд, — я должен увидеть то, что появилось из варпа собственными глазами.
Абордажная торпеда несётся сквозь пустоту. Внутри неё — мы, послание правосудия. Через её смотровой блок я наблюдаю за разворачивающимся смертельным танцем крейсеров. Оба корабля являются настоящими левиафанами, несущими разрушение всему на своем пути, громоздкие в своих движениях, их действия похожи на перемещение континентов: неостановимые, настолько неизбежные, что кажутся предопределенными. «Багровый призыв» наносит первый удар. Лэнс-лучи пробивают щиты «Судьбы боли». Точные выстрелы. Пламя вырывается с левого борта. Корабль предателей платит той же монетой, но он стреляет из неудобной позиции, находясь бортом к «Багровому призыву», атакующего носом, когда профиль корабля наименьший. Сцена хорошо начавшейся битвы, это всё, что я успеваю увидеть, прежде чем мы начинаем прогрызать свой путь сквозь корпус «Мучительной веры».
Наша точка проникновения находится поблизости от такой же абордажной пробоины Освященных. Мы понятия не имеем, где находятся выжившие из числа команды фрегата, если таковые вообще существуют. Но мы можем следовать за предателями и воздать им по заслугам. Так что спустя несколько секунд после проникновения, мы выгрузились и начали продвижение по коридорам. Мы — багровый клинок, ищущий добычу.
«Мучительная вера» сохранила свой внешний облик, снаружи она была вполне узнаваема. Порушенный, израненный в боях, но всё же боевой корабль Кровавых Ангелов. Здесь, внутри, разрушения, причиненные варпом, стали более очевидными. Каменная отделка коридоров потеряла чёткость. Стены покрывали барельефы. Созданные умелыми руками ремесленников Баала, скульптуры представляли собой вдохновляющие картины великих побед и героического мученичества. Теперь они казались размытыми, смазанными, словно не до конца реальными. По камню бежали вены, вибрировавшие в моём периферийном зрении. Весь корабль стал пористым. Он прогнил. Совсем немного времени уйдет на то, чтобы корабль полностью разрушился, обратился в ничто. Но это не корабль-призрак. Я ходил по палубам такой мерзости, здесь что-то другое. «Мучительная вера» — это труп, которому не дали разложиться. Он опасный, но при этом вызывает жалость. И что же, мне интересно, так мучительно продлевает его существование?
Признаков жизни нет. Не видно даже рабов. Мы видели останки нескольких сервиторов, но они мертвы уже очень давно. Их тела сильно разложились. Это было необычное разложение. Они размылись, как и сам корабль, и вскоре о них не останется даже воспоминаний.
У Освященных был выигрыш во времени, и они им хорошо пользовались. Мы нашли пробитый погрузочный отсек, который был их точкой проникновения, но предатели его давно покинули. Они быстро продвигались по кораблю. Никаких признаков сражения. Вторжению Освященных никто не препятствовал.
Альбинус идёт на шаг позади меня, впереди сержанта Гамигина и остального отряда. Это не стандартное боевое построение, но командовать из тыла я не буду, а Альбинус бился рядом со мной с тех пор как… ну, еще до того, как создание, которым я сейчас являюсь, начало существовать. «Возможно, что на борту никого нет, после всего этого», — говорит Альбинус.
— Тогда кто отправил сообщение? — спрашиваю я.
— Вокс-сервитор, может быть, просто транслировал запись.
Небезосновательная гипотеза. Хотя, тоже неверная. «Мучительная вера» существует, а этого быть не должно», — отвечаю я. — Должна быть причина. И поскольку мы движемся вперед к неизбежности, поджидающей нас, я буду делать это с открытыми глазами и готовым к атаке. Я не могу отвернуться от собственной тайны, не стану отворачиваться и от любых других.
Хотя Освященные не оставляли следов в физическом смысле этого слова, есть и другие способы выследить их. Я могу видеть их порчу, шлейф развращенности остающийся после них. Он проедает вещество, из которого теперь состоит корабль. Я иду по следу разъеденной реальности.
— Они направляются не на мостик, — высказывает наблюдение Гамигин.
Он прав. И не в машинный отсек. Силовые агрегаты фрегата не интересуют противника. Странная тактика. Но в этом есть, между тем, что-то важное. Поклонники Хаоса развращены, вероломны, и их души поражены злокачественной раковой опухолью. Но большинство из них не безумцы, во всяком случае, не в такой степени, как нам хотелось бы, и они не глупцы. Они были бы вдвое менее опасны, если бы обладали этими недостатками. Если их заботит что-то, кроме контроля над кораблем, значит и мне стоит обратить на это своё внимание. Я начинаю понимать, куда ведёт нас след. Есть скрытая логика в цели предателей: «Им нужна часовня». Конечно, нужна. К чему ещё может стремиться отребье из банды Освященных? И где еще мы сможем отыскать того особенного Кровавого Ангела, призвавшего нас сюда?
Ярость от мыслей об осквернении, которое уже, возможно, происходит, полыхнула над отрядом. Я могу видеть злость. Её аура холодная, мерцающе-голубая. Это оттенок секундного оскорбления, хорошо рассчитанной, осторожной жестокости. Это ярость, которая питает войну, но не безумие. Она не несёт опасности для моих боевых братьев.
Хотя это не просто психический цвет. Это также вкус. Я знаю каждый его нюанс. Я питаюсь им. Я не уверен в том, во что это превращает меня самого.
Может это ещё один крючок сомнения, которое я ощущаю? Если так, то пусть это будет отметкой моей преданности, я принял его и использую, чтобы пройти путём чести. Пусть потом оно превратится в мою собственную ярость, которая сокрушит еретиков и предателей.
«Мучительная вера» — небольшой корабль. Из этого, однако, не следует, что его часовня маленькое и скупое помещение. Наше почитание Императора должно быть достойно его. Коридор, ведущий к часовне, постепенно расширяется и становится выше, чтобы в его конце была возможность установить массивные стальные двери, за которыми находится неф. Двери невероятно прочны, спроектированы, чтобы укрыть священное сердце корабля, даже если он взят на абордаж, но против решительной силы ни один барьер на корабле не может сделать большего, чем просто задержать врага. Двери выломаны. Они лежат на палубе, как крышки гигантского саркофага. От гравюр на них, изображавших деяния Сангвиния и Императора, остались смазанные воспоминания. Вспышки дульных огней разрывают приглушённый свет внутри часовни, которая видна за проходом.
Это кощунство не будет продолжаться. Голубой оттенок злости ползёт вниз по спектру к более дикому, опасному, насыщенному красному цвету. Я вынул свой силовой меч. Его имя — «Витарус», он древний, и он пролил целые океаны крови предателей. Тёмно-красные вспышки молний скользят по лезвию. Он голоден, как и мы. «Братья», — взываю я. Я не повышаю голос. Но его хорошо слышно повсюду, здесь в вестибюле и даже в часовне, куда он проникает между вспышками грохота болтерного огня. Я знаю эффект своего голоса. В нём звучит отголосок эха гробницы и холод бесконечной пустоты. Голос Калистария умер вместе с ним самим на Армагеддоне. Я занял его место, и мой голос — это звук тьмы. Пусть Освященные знают — Властелин Смерти пришёл за ними.
И я не один. «Кровью Сангвиния!» — ревёт Гамигин. Остальной отряд повторяет за ним, и стены сотрясаются от боевого клича Кровавых Ангелов.
Мы врываемся в часовню с жаждой мщения в сердцах и кровью в глазах. Я осматриваюсь, едва переступив порог. Внутри девять космодесантников Хаоса. Обезглавленное тело одного из Освященных валяется в нефе. Кровь, толчками вытекающая из обрубка шеи, более материальна, чем пол, который она заливает. Доминирующий красный цвет на доспехах Освященных очень похож на наш собственный, что особо злит нас при виде их в этом святом месте. Их присутствие здесь словно осмеивает нас самих. Я вколочу этот смех им обратно в глотки. У противоположной стены часовни одинокая фигура нашла убежище за алтарем. Точными выстрелами обороняющийся прижал противника. Алтарь, сделанный из цельного куска мрамора, задрапированного багровым, являлся крепостью в этом месте. Воина, укрывшегося за ним, непросто уничтожить. Он ведёт себя вызывающе, призывая проклятия на головы Освященных. Он пользуется витиеватым языком, диким и богатым теологией. Что однозначно выдаёт в нём капеллана. И хотя помехи вокс-динамиков шлема сильно искажают его голос, я всё же узнаю его. Он принадлежит тому, кого мы ожидали здесь найти.
Мой отряд веером расходится по помещению за моей спиной. Болтерные снаряды застучали по броне космодесантников Хаоса. Противник открывает ответный огонь. Двое из них продолжают штурм алтаря. Они бегут вперёд по разным сторонам нефа, стараясь обойти защитника с флангов. Остальные повернулись к нам, падая на палубу и отстреливаясь. Деревянные скамьи, оказавшиеся между нами, не могут обеспечить никакого укрытия, их разносит в щепки в считанные секунды. Вдоль стен, с каждой стороны нефа идут колоннады, но оба отряда устремляются к центру. Мы встретились на открытом месте. Вряд ли это будет изнурительная схватка. Она будет короткой и свирепой, вспышка войны, которой так жаждут Кровавые Ангелы. Мы яростно атакуем, отвоевывая помещение. Да, оно обречено, как и весь корабль, но я хочу очистить его, прежде чем оно сгинет навсегда.
За дюжину шагов до неприятеля, я пробиваю хрупкую поверхность Имматериума, чтобы воспользоваться убийственным потенциалом варпа. Моя воля вбирает энергию, придаёт ей форму, а затем отправляет электрическое проклятье в моих врагов. Разум мой захватило одно единственное слово — жара. Инстинкты мои, полностью свободные в этот момент, обратились к единственной навязчивой идее — кровь.
Именно так обстоят дела с нашим Орденом. Кровь. Всегда кровь. Наша история, наше наследие, наше имя и надежда и конечный приговор. В конце, все они обращаются в кровь.
Нет ничего, кроме крови.
Передо мной трое Освященных завопили. Я чувствую, как мои губы растягиваются в удовлетворенном оскале. Чтобы космодесантник, даже падший, так орал, боль должна быть далеко за гранью описания. Я бы посмеялся, но этот навык умер вместе с Калистарием. Предатели спотыкаются на бегу и падают на колени. Движения их становятся спазматическими, едва ли контролируемыми, а скоро и этого не станет. Они царапают руками шлемы, срывая их прочь. Они задыхаются, но воздух им всё равно не помог бы. Глаза их вытаращены, но они ничего не видят. Всё, чем они являлись, подчинилось моей воли, а я велел их крови вскипеть. Вот так метафора о проклятии моего ордена претворилась в действие в буквальном смысле для этих несчастных созданий. Вопли их затихают, переходя в горловое бульканье кровью, пеной выходящей из их ртов, носов, ушей и глаз. Они мертвы, и я надеюсь, что их предсмертная боль останется с ними навечно в небытии.
Я отметил ужасный, но необходимый конец трех Освященных, но видел и оценил только его начало. Я знал концовку, и знал, что она не может быть иной, и краем восприятия я видел три тела с закипающей кровью. Я нанёс следующий удар, ещё до того как первые три подохли. Болт-снаряд врезается в мою броню справа. Удара достаточно, чтобы нарушить концентрацию какого-нибудь другого библиария, но если на это рассчитывал нападавший, то он реально не принял в расчёт опасность существа, противостоящего ему. Я устремляюсь к нему, прежде чем он успевает выстрелить ещё. Он поднимается навстречу, пытаясь вытащить гладий. Слишком медленно. Я вонзаю «Витарус» ему в шею. К силе клинка добавляется алый свет моей воли. Клинок проходит сквозь сочленения брони. Он погружается в глотку и, выходя с другой стороны шлема, перерубает позвоночник. Я рывком отвожу меч в сторону. Освященный стоит ещё пару мгновений, словно не может поверить, что умер, затем падает.
Четыре трупа. Я оборачиваюсь в поисках других жертв. Я — возмездие. Является ли мой голод по разрушению тем же самым, что и жажда для моих братьев? Вопрос беспокоит меня, но исследовать его сейчас я не буду. К тому же такой возможности нет — не осталось живых противников. Отряд уничтожил остальных Освященных. Мой голод спадает.
— Братья! — одинокий защитник часовни выходит из-за алтаря, — вы как раз вовремя. Император явно осенил меня своей благодатью.
Он идёт вперед, снимая шлем: «Я возрадовался, при вашем появл…»
Он останавливается. Он пристально смотрит.
Он выговаривает имя, не произносившееся вслух никем со времен войны на Армагеддоне: «Калистарий?»
Имя мертвеца.

Глава 2
ВОСКРЕШЕНИЯ

До Армагеддона. До улья Гадес, Рота Смерти и ударный отряд Экклезиархии.
Они осуществляли совместный штурм анклава Пожирателей Миров. Предатели обосновались на Арлезиуме. Их ересь бурей неслась по основному континенту мира и грозила распространиться по всей системе и за её пределы. Кровавые Ангелы прибыли, чтобы произвести всеобъемлющую зачистку. Космодесантники Хаоса захватили город-крепость Экастор. Калистарий стоял рядом с Квирином на входе в кабину «Громового ястреба». Они рассматривали приближающиеся рубежи обороны. Огонь ПВО пытался накрыть их. Пилот штурмового корабля уверенно и ловко лавировал, обходя разрывы снарядов.
— Нас ждёт славная битва, — произнёс реклюзиарх.
Библиарий кивнул. Они были связаны какой-то ритуальной линией, эхо их первой встречи в качестве скаутов, много миров и десятилетий назад. Калистарий должен был бы ответить: «Да будем мы благословенны так всегда». Вместо этого он сказал: «Хорус пожалеет об этом дне», произнося слова десятитысячелетней давности. Голос у него был разъярённый, но пустой, как будто на самом деле это был не его голос.
Квирин пронзительно посмотрел на него: «Брат Калистарий?»
Он моргнул. «Да будем мы благословенны так всегда», — сказал он. Он не вспомнит, пока не наступит момент, своих других слов. Он не вспомнит, пока не наступит момент, как его разум скользил по течениям времени. А сейчас он заметил взгляд Квирина: «Что-то не так?»
— Надеюсь, что нет.

Я обладаю воспоминаниями Калистария, но они не мои. Это — знание, чистая информация о погибшем боевом брате. Ничего личного, никаких чувств к ним. Это события чьей-то чужой жизни. Я никогда не был Калистарием. Я никогда не исследовал сущность, населявшую эту оболочку ранее.
Но его помнит Квирин. И Квирин никогда не знал Мефистона. Квирин помнит старого друга, впавшего в «чёрную ярость» и сгинувшего под тоннами камня и щебня в составе Роты Смерти. Квирин и «Мучительная вера» были пойманы бушующим варп-штормом, вызванным интенсивной резней на Армагеддоне, ещё до того как Мефистон восстал из могилы.
Воспоминания о Квирине закончились вместе с Калистарием. Нахождение в его обществе беспокоит меня, словно часть Калистария выросла передо мной. Квирин тоже изменился за время его путешествия к этой точке, этой встрече. Время в варпе течет по своим законам, и Квирин прожил там несколько веков, если я правильно определил его возраст по глазам. Его броня, священная реликвия возрастом более десяти тысяч лет, выдержала испытание, сила и мощь её не снизились. Но блеск в его глазах стал тусклым свечением кремня. Вера Квирина всегда была тверда, как сталь, но фанатизм, который я вижу сейчас, на мой взгляд, хрупок.
Так я сказал себе, и я в это верю. Души моих братьев не могут укрыться от меня, и у меня нет причин не доверять собственным суждениям. Кроме этого, у меня достаточно причин опросить Квирина.
Мы снова на борту «Багрового призыва». Мы собрались в каюте капитана: Квирин, я сам, Кастигон и Альбинус. Ни реклюзиарх, ни я не служили с четвертой ротой на Армагеддоне. Альбинус, однако, знал обоих примерно столько же, сколько они знали друг друга.
Каюта Кастигона небольшая, но в ней достаточно места для маленьких встреч, подобных этой. В центре помещения стоит бронзовый стол. На его поверхности, украшенной изящным изображением перекрещенных мечей на фоне величественных крыльев, лежит одинокий инфо-планшет и установлен гололитический проектор. Ещё есть огромный смотровой экран оккулуса, через который мы вчетвером наблюдаем за последними мгновеньями существования «Мучительной веры». Я впечатлён подвигом Квирина. Потрепанный варпом фрегат существовал только благодаря одной единственной вещи — силе веры реклюзиарха. Такое достижение достойно преклонения, хотя я не могу назвать это большим сюрпризом. Квирин был легендой ещё до Армагеддона, легендой незапятнанной проклятием нашего ордена. Его исчезновение было тяжёлой утратой.
Лишённая святой воли, удерживавшей её от распада на куски, «Мучительная вера» скользит к своему финалу. Мы не теряем её в пылу космического сражения. Она не испаряется во вспышке плазменного пламени.
Она просто исчезает у нас на глазах. Её связи с реальностью распадаются. Она теряет чёткость, словно мы смотрим на неё сквозь слезы. Её присутствие тает, становясь сначала ярким сном, затем полузабытым воспоминанием. В конце остается лишь слабая идея самого существования корабля. И вот он исчез.
Я чувствую взгляд Квирина, упершийся мне в затылок. Я поворачиваюсь к нему лицом. Лицо его сурово, и на нём отражается осуждение. «Смерть пошла тебе на пользу, Калистарий», — говорит он.
— Я — не Калистарий, — твёрдо заявляю я. Лучше бы он запомнил это прямо сейчас. Лучше бы он принял это сейчас. И для друзей и для врагов одинаково не мудро заблуждаться на мой счёт.
— Ну, тогда Мефистон, — я слышу, что моё имя странно звучит из его уст. — Смерть Калистария пошла тебе на пользу.
— Это так.
— Что же ты такое?
Вопрос откровенно враждебный. Я растягиваю повисшую паузу до неприличия перед ответом. «Я — Мефистон, старший библиарий Кровавых Ангелов», — я говорю спокойно и рассудительно холодно. Больше говорить ничего не нужно. Я вновь умолкаю. Тёмными закоулками своего сердца я понимаю, что Квирин прав, стараясь узнать, что конкретно я теперь на самом деле. Но я не позволю другим спрашивать и беспокоить меня, по крайней мере, до тех пор, пока не буду знать ответы сам.
— Брат-реклюзиарх, — встревает Альбинус, — ты не видел деяний старшего библиария Мефистона, свершенных им, во время твоего отсутствия. Они говорят сами за себя.
— Как и его существование, — заявление Квирина не содержит даже намека на что-то хорошее.
Альбинус игнорирует иронию: «Совершенно верно. Мефистон вернулся к нам из «чёрной ярости». Разве это не причина для надежды? Во имя Императора, у нас её не так и много. Или ты собираешься дать Асторату снести ему голову в качестве упреждающей меры?»
При упоминании имени Астората, кожа на моем загривке напрягается. Спаситель Заблудших говорил со мной. Он никогда ни словом, ни делом не давал понять, что я должен быть ликвидирован. Скорее, это я — или осторожная, осмотрительная часть меня — на самом деле тот, кто предается размышлениям о возможной необходимости моего уничтожения.
— Надежда должна быть реальной, — продолжает Квирин, — не иллюзорной. По его собственному признанию Мефистон не вернулся из «чёрной ярости». А заменил собой лексикания Калистария.
— Это софистика, — протестует сангвинарный жрец.
— Неужели? — возражает Квирин.
Неужели? Я задаю этот вопрос себе, но молчу. Молчит и Кастигон. Его явно устраивает, что спор протекает без его вмешательства.
— Именно так, — отвечает Альбинус. — Да, имело место преображение. И что с того? Победы, которые он одержал во имя ордена и Императора — вот, что действительно имеет значение.
— Ты веришь в это? — спрашивает меня Квирин.
Альбинус вновь встревает: «Он, к тому же, не единственный, кто смог одолеть «чёрную ярость».
Квирин небрежно отмахивается рукой: «Я бы не считал капеллана Лемартеса таким уж ярким маяком надежды, каким вы пытаетесь его представить. Он не одолел «чёрную ярость». Он может, во всяком случае, пока, управлять ею на поле боя. А когда он не сражается, то лежит в стазисе». Пристальный взгляд на меня: «Не участвуя в формировании судьбы ордена».
— Я думал не только о Лемартесе, — отвечает Альбинус. — Есть и другой.
— Я отнесусь к нему с не меньшим предубеждением. Два выродка неприемлемы также как и один. Это даже ещё хуже.
Уголки моих губ дернулись: «Считаешь меня мерзостью?»
— Мои слова можно понять как-то иначе?
— Твои слова однозначны. Но, может быть, ты сочтешь должным объясниться?
— «Чёрная ярость» определяет нашу суть, — Квирин говорит пылко и с сожалением в голосе. Нет ничего легкомысленного в его осуждении меня, также как нет и чего-то мелкого и банального вроде личной враждебности. Он не испытывает ненависти к Мефистону за то, что он занял место его друга Калистария. Он оплакивает потерю одного, но не принимает другого, теперь я пришёл к пониманию, проистекающему из глубоких религиозных убеждений. «Это основополагающий факт нашего существования в качестве Кровавых Ангелов, — продолжает Квирин. — Наша борьба с ней постоянна, как биение наших сердец. Если наши сердца перестанут биться, чем мы станем? Мертвецами. Если мы преодолеем «чёрную ярость», чем мы станем? Будем ли мы всё ещё Кровавыми Ангелами? Сможем ли мы? Ты вернулся из царства, откуда возврата нет. И что стоит передо мной? Смерть».
Ошибается ли он в том, что видит? Нет. Вся ли это правда? Нет.
Может ли вся правда быть ещё хуже?
— Смерть, — повторяю я. Я произношу слово так, как будто оно принадлежит мне. Оно моё.
Квирин похоже не заметил моего замечания. «Над тобой висит тень могилы, Мефистон, — говорит он. — Мы воины, взращённые, обученные и натренированные, чтобы нести разрушение врагам Императора. Но, совершенно точно, что это разрушение служит ещё чему-то. Оно не конечно само по себе».
— Ты веришь, что именно поэтому я продолжаю жить? Чтобы нести необдуманное разрушение?
— Я не знаю что ты такое, старший библиарий. Но совершенно точно знаю, чем ты не являешься.
Губы мои подрагивают вновь, но я не отвечаю. Квирин будет верить в то, во что считает правильным. Нет смысла спорить с ним. Но что меня беспокоит больше так это то, что я не могу выкинуть его сомнения даже из собственной головы. Я изменился с нашей последней встречи. Точнее, начал существовать. Пребывание в варпе также оставило свой след на Квирине, но его трансформация куда как менее радикальна. Калистарий всё ещё знал бы этого Кровавого Ангела. Его воспоминания принадлежат только ему. Он — продукт продолжающихся опытов.
Кастигон прочищает глотку. «Это, конечно, важные дебаты, братья», — объявляет он. Впервые я чувствую, как сглатываю презрение, слушая капитана Четвертой роты. Я знаю, что он во многом согласен с Квирином, но он выбирает путь политика, избегая высказывать свое мнение: «Но у нас есть более неотложный вопрос касательно наших ближайших действий. Старший библиарий, вы сказали, что есть нечто очень важное на Паллевоне. Реклюзиарх, ваше возвращение, похоже, подтверждает этот факт. Я буду ценить ваши советы». Он не упоминает Альбинуса. Я полагаю, что Кастигон считает его некого рода миротворцем. Если капитан и политик, то я бы назвал его осторожным.
Кастигон активирует гололитический проектор. Изображение Паллевона со стоящим на высокой орбите «Багровым призывом» появляется перед нами. Следов «Судьбы боли» нет. «Наша атака на корабль предателей была успешной, — говорит он. — Наш первый удар был мощным, и мы нанесли сокрушительный урон. Ход битвы складывался против врага, и он сбежал в Имматериум».
— Как непохоже на Освященных, — комментирую я. В моих словах нет иронии. Отступление не в правилах этой банды. Они дерутся до конца, а иногда и ещё дольше.
— Согласен, — отвечает Кастигон. — Логичным будет предположить, что выход из боя был стратегическим маневром.
— Кораблю было больше ничего не нужно в системе, — делаю я свой вывод. — Вы просканировали планету?
— Да, множество инверсионных следов, растаявших уже, большая часть сконцентрирована над городом Векайра.
— Вторжение, — говорит Альбинус, — их силы уже полностью высадились.
Лицо Квирина становится маской ужаса. «Это не должно продолжаться, — выговаривает он, — освященные должны быть уничтожены».
— Конечно, они будут уничтожены, реклюзиарх, — голос Кастигона звучит раздраженно от того, что его наставляют в таком деле. — Вы можете себе представить, чтобы мы сдали предателям мир Империума без боя?
— Прошу прощения, капитан. В мыслях не было оскорбить вас. Но на кону гораздо больше, чем вы знаете. Это важно, так что я расскажу об этом, когда рота будет вся в сборе. Великолепная, священная судьба ждет нас внизу.
Великолепная. Священная. Этим словам здесь не место. Я без усилий дотягиваюсь до течений варпа и прикасаюсь к ним. Они влекут нас на поверхность Паллевона. Тяга просто непреодолима. Ничего святого нет в той катаракте под нами, куда мы вот-вот погрузимся. Хотя Квирин тоже не лжет. Я исследовал его так же тщательно, как и он меня. Он не запятнан. Вера его легендарна. Она всегда была примером для прославления. Она пронесла его сквозь испытания в эмпиреях и теперь нацелила на Паллевон. На Векайру.
В катаракту. Во тьму.

Мы высаживаемся на Паллевон. Мы высаживаемся во всеоружии. Мы спускаемся на крыльях ярости, неся правосудие, неся разрушение. Мы идем, чтобы карать, проводить зачистку и вычищать. Атмосфера Паллевона разрывается от дождя из пламени и железа. Десантные корабли, транспорты и десантные капсулы устремляются к поверхности. Их посадка это ритм: удар, взлет, барабанный бой, поддерживающий симфонию войны.
— Братья, — говорит Квирин, — во время моего изгнания в эмпиреях меня посетило видение.
Он говорил на посадочной палубе «Багрового призыва». Оружие было благословлено. Клятвы принесены.
Точка нашего сосредоточения — огромная равнина сразу за стенами города Векайра. Мы собрали свои силы в кулак. Мы стали самой ужасной осадной машиной.
— Под нами, — сказал Квирин, — есть святыня. Она посвящена нашему любимому примарху. Она была спрятана от посторонних глаз тысячелетия, но сейчас она раскрылась сама. Её существование — это награда за нашу веру. Это также вызов нашим качествам. Отыскать святыню и очистить её от мерзости падших, вот наша миссия. Это наша задача.
Про Паллевон известно довольно мало. Мы обладаем лишь обрывочными, разрозненными и древними данными. Я не отыскал при подготовке к десантированию ничего возрастом менее чем пять тысяч лет. В стороне от торговых путей, позабытый Адептус Администратум, Паллевон выпал из хроник. Это островок галактики, попавший в пузырь мрака. Он застаивался или поддавался разложению пять тысячелетий.
Не так давно я ходил по палубе корабля, исчезнувшего пять тысяч лет назад. Я не вижу здесь совпадения. Я вижу в этом замысел.
Мы высаживаемся. Мы готовимся к наступлению. Нет вообще никаких вокс-трансляций в эфире над Паллевоном. Подобная тишина ожидалась в отношении захваченной Векайры. Но весь остальной мир тоже молчит. Никаких внутренних переговоров. Не наблюдается мобилизация СПО. Только могильная пустота без движения.
Квирин закрепил на броне Кастигона печать чистоты. От печати тянется свиток с нанесенными на него литаниями для нашей миссии. Теперь наш путь стало невозможно изменить не только в поле судьбы, но и по долгу. Посадочная палуба наполняется гулом одобрения. Слова Квирина наполнили моих братьев надеждой.
Я не зову их глупцами. Я просто говорю, что они неправы.
Квирин, Кастигон и я стоим перед вратами Векайры. Мы смотрим со стен вниз по склону на равнину и на свирепое зрелище развёртывающейся Четвёртой роты Кровавых Ангелов. Солнце Паллевона относится к классу красных гигантов. Дневной свет выглядит как бесконечный закат, вечером световые потоки кровавого цвета отползают прочь к горизонту. В отсветах умирающего дня наш сборочный пункт обращает поток крови вспять. Багровый шторм подымается, чтобы смести всё на своем пути. Воздух разорван рёвом «Громовых ястребов», «Штормовых воронов» и «Штормовых когтей», сотрясающими землю рыками «Хищников Ваала», «Лэнд Рейдеров», «Рино» и уверенным, беспощадным топотом керамитовых ботинок.
Если бы только видения Квирина привели нас на эту планету, в этот город, в это время, то я бы констатировал безумие подобного развертывания. Но Паллевон подвергся массовому вторжению сил предателей. Это установленный факт. На подобное осквернение мира Империума есть только один ответ. И мы его дадим.
Знаменосец Маркос присоединяется к нам. Он вскидывает наш стяг к небесам, в то время как Кастигон поднимает руки — в правой болтер, в левой — цепной меч. В этот момент политик ушёл. Остался воин, чемпион Императора, и нет никаких сомнений, что он достойный лидер Четвёртой роты.
— За Императора и Сангвиния! — кричит Кастигон, вокс динамики разносят его голос до дальних уголков сборочного пункта.
— Смерть! — приходит ответ. «СМЕРТЬ!» Столько мощи в одном слове, такая концентрация коллективной воли, что её одной почти достаточно, чтобы обрушить стены.
Мы выступаем. Мы выламываем ворота. За ними широкая главная улица, ведущая к внутренним районам города. Прямой линией она уходит вперед на две тысячи метров. Мы идем по ней единым целым, вооруженные огнём, оружием и яростью. Над нами летят корабли поддержки, сначала в формации, затем они рассыпаются для манёвров среди шпилей Векайры. Проспект заканчивается, разделяясь на узкие улицы, мы идем по ним, словно пальцы огромной багровой перчатки.
Мы не встречаем сопротивления. Нет никого, чтобы даже заметить наше появление. Ни одного огонька не появляется в слепых окнах башен с наступлением ночи. Вдоль улиц не стоят толпы перепуганных зевак. Никто не поёт гимнов и не воздаёт благодарных молитв. Узкие каньоны улиц разносят гулкое эхо нашего марша. Эхо — единственный звук в городе. Это не город, а сборище монументов.
Кладбище.
Не по этой ли причине я чувствую родство с этим местом? Возможно ли, что я, Властелин Смерти, наконец-то нашёл свои владения? Если так, то ни впечатляют: богатые, обширные и величественные. Векайра не улей, но, несомненно, перед своим концом она уже почти достигла критической плотности, которая привела бы её к виду спирали-муравейника, что является жизнью и судьбой любого улья. Башни Векайры толкаются друг с другом, и как деревья в джунглях, тянутся к небесам, стараясь перерасти соперников, чтобы ухватить побольше света умирающего солнца. Уровень улиц — это царство вечной тени. С приходом ночи башни исчезают из виду. Лишь прожекторы наших машин выхватывают фрагменты зданий из тьмы. Они старинные, величественно-громоздкие. Это старый город. Смерть его пришла не с вторжением Освященных. Ничто здесь не жило уже долгие годы. Камни выпирают из башенных фасадов. Окна превратились в мертвые провалы величественных витражных розетт, ныне подернутых пленкой и заполненных лишь тьмой. Сводчатые аллеи ведут от шпиля к шпилю. Но красота поблекла, порушилась, раскрошилась. Время источило Векайру. Улицы замусорены упавшими камнями. Некоторые аллеи обрушились полностью, блокируя пути, заставляя идти в обход. Здания обветшали, стены подернуло рябью. Улицы города превратились в рваные линии. Тысячелетия минули, и ни одна рука не поднялась, чтобы противостоять им, камни разрушались ветром и дождями, градом и морозами. Ничто не ремонтировалось со времен Эры Отступничества.
Несмотря на всеобщий упадок, на то, что Векайра медленно обращалась в пыль, она всё же заслуживала уважение. Что-то уничтожило город. Смерть, должно быть, настигла его внезапно, потому как нигде не видно разрушений свойственных для впавших в варварство горожан. Соборы гордо возвышаются, неоскверненные и неразрушенные ничем, кроме самого времени. Жизненная сила была украдена из Векайры, и всё же он узнаваем. Город сохранил верность Императору.
Я отдаю должное его вере.
Зрелище стоической смерти, сквозь которое мы идём, очень кстати. Как раз такое, какое сейчас необходимо. Мне не понравился приём, оказанный видениям Квирина. Кровавые Ангелы уже страдали из-за грандиозных религиозных заявлений ранее. Я не допущу, чтобы мы попали в эту ловушку вновь. Наша встреча с этим городом безмолвных башен подрывает бездумный энтузиазм. Я замечаю, не без толики удовлетворения, что окружающая обстановка повлияла и на Квирина. Он хотя бы на время прекратил пророчествовать. Он идёт молча, шлем его поворачивается, когда он поочередно рассматривает открытые двери, пустые окна, а потом пустынную улицу. Он, Альбинус и я идём во главе колонны. Кастигон перебазировался на «Рино» «Эхо Зорана» и командует с этого мобильного штаба на расстоянии двух перекрёстков от нас.
Квирин говорит: «Этот город вызывает беспокойство». Он честен, как всегда. Никогда не было никакой скрытности в реклюзиархе. Он обращается не ко мне. Это не диалог. Это — наблюдение.
Я всё же отвечаю: «Такая смерть и есть знак благословления Императора?»
— По-твоему это так? — резко отвечает он.
Я одаряю его ироничной полуулыбкой. Я отхожу в сторону, не ломая построение, а просто перемещаясь в тень.
Альбинус присоединяется ко мне. «Чего ты пытаешься достигнуть?» — спрашивает он.
— Научить его ценить сомнения в себе самом, — отвечаю я. — Разве это не является также эссенцией сути Кровавого Ангела? Помнить, что мы с изъяном?
— У тебя нет веры в нашу цель.
— Нет. А у тебя?
— Я верю, что мы приближаемся к чему-то грандиозному.
— Да уж это-то без сомнений, — я простираю свою руку в сторону центра города. — Грань с Имматериумом тонка здесь, и становится всё тоньше.
— Разве это не доказательство правоты Квирина?
«Вовсе нет. Я предупредил капитана Кастигона, что мы идем прямиком во тьму. И мы знали об этом со времен встречи с «Затмением надежды». Эта населенная демонами боевая баржа возвратилась призраком варпа пять тысяч лет спустя, после того как была утеряна. На борту я встретился с собственной статуей и звёздной картой системы Паллевон. Насмешка Хаоса была просто осязаемой. С тех пор я постоянно чувствовал, что нас словно затащило в механизм адской машины. Машины, чья работа началась даже не тогда, когда мы ступили на борт корабля-фантома, а в тот момент, когда реальный корабль погиб.
— У тебя есть право изменить его приказы.
— Да, но Освященные должны быть сокрушены. Мы призваны. Однако нам следует соблюдать осторожность. Нетерпение здесь излишне.
— Возможно, то, что ты видел на «Затмении», не является темным предзнаменованием.
— С каких пор ты одержим подобной глупостью? — отрезаю я.
— С тех самых, как один из величайших капелланов нашего Ордена заговорил о надежде.
— Он не прав, поступая так.
— Надежды нет?
— Есть долг. Есть вера. Есть смерть. Этого достаточно.
Альбинус качает головой. «Нет, не достаточно», — говорит он, и переходит ближе к Квирину.
Я смотрю на город. Он понимает меня. Если бы он был населен, то люди бы поклонялись миражам собственных желаний.
Но у пустынного города нет никаких претензий. Он знает, как тонка завеса реальности. Он был избавлен от иллюзий.
Я всего в паре метров от ближайшего боевого брата. «Хищник Баала» «Флегетон» рычит в нескольких шагах позади меня. Но дистанция между мной и другими Кровавыми Ангелами на самом деле огромная. Они не могут постичь окутанных тьмой путей, которыми я сейчас следую. Я в свою очередь не стану делать вид, что отворачиваюсь от этих путей. Они для меня та реальность, с которой я не спущу глаз. Они также являются источником силы, которую я использую для защиты Империума. От этого я тоже не стану отворачиваться.
Звучит так, словно у меня есть выбор.
Квирин призывает: «Вперёд, братья! Мы почти у святыни! Благословение Императора с нами!»
Когда он триумфально восклицает, я чувствую, что границы с Имматериумом размываются ещё быстрее. Мы почти достигли эпицентра нашей судьбы. В этот же момент я осознаю, что некоторые окна зданий не так слепы, как казались ранее.
Ракеты расчерчивают ночную тьму.

Глава 3
УЛИЦЫ ВЕКАЙРЫ

Место засады было выбрано очень хорошо. Улицы сужаются здесь и делают резкий поворот. Наши подразделения стеснены в действиях, загнаны в ограниченное пространство. Улица между зданиями превращается в жестокий узкий проход меж отвесных стен. Всё это проносится в моей голове в доли секунды, пока убийственный свет падает на нас. Ракеты обрушиваются с трех сторон. Превосходный огненный мешок. Выбраться из него невозможно.
Я бросаюсь к «Флегетону» в момент, когда ударные волны накатываются на меня. Воздух превращается в пламя. Меня словно проглотил дракон. Одна из ракет поражает броню в задней части «Флегетона», швыряя танк вперед. Он ударяется в меня, сбивая с ног. Но зато поврежденная машина обеспечивает укрытие от разрушительного воздействия взрыва. Огонь, бушующий вокруг меня — ничто, по сравнению с адским пламенем, разгорающимся в глубине моих глаз. Я чувствую себя разделенным на две половины, по-разному воспринимающими войну. Губы мои искривляются в яростном оскале. Я жажду крови врагов. В то же время, холод безжизненной планеты считывает боевую обстановку и скользит по следам ракетных траекторий. Они приводят к окнам на высоте тридцати метров в зданиях слева, справа и перед нами, на повороте дороги. Мы в зоне поражения длинной с целый квартал.
Я с этим разберусь.
Атакующие с фронта становятся моими целями. Ярость, расчетливая, свирепая, я встаю один и расправляю свои крылья. Они вырастают из моих плеч багровыми арками сверхъестественной энергии. Создать их не стоит мне никаких усилий, настолько сильны течения варпа. В десятке метров позади подбитого «Флегетона» «Хищник» «Неудержимый» открывает ответный огонь главным калибром по зданию слева от меня. Я взлетаю вперед и вверх, выхватывая меч по пути к окну, подсвеченному вспышкой нового ракетного залпа. Я врываюсь, выламывая раму окна. Я призрак, скрытый во все уничтожающей крови, и все должны пасть предо мной. В комнате трое Освященных. Мы находимся в помещении, которое должно быть раньше было спальней, но теперь оно опустело, содержимое его обратилось в прах за прошедшие тысячелетия. Один из предателей перезаряжает ракетную установку. Другой, чемпион их грязных богов, делает выпад в мою сторону своим визжащим цепным топором. Третий — колдун, его я решаю оставить напоследок.
Я перенаправляю энергию из крыльев в свой меч. Я наношу горизонтальный размашистый удар. Воздух, сквозь который пролетает «Витарус», разрезан и кровоточит. Клинок с лёгкостью перерубает рукоять цепного топора. Этот предатель едва ли заслуживает моего внимания. Сознание моё теперь уже разделилось на три составляющие. Это ярость, беспристрастный наблюдатель, и мой клинок. Воля моя несёт разрушение на молекулярном уровне. Действия и мысли слились воедино, грация чистейшей смерти, и я обезглавливаю чемпиона. Голова его отлетает назад, ударяясь о плечо его брата, фонтан крови заливает комнату. Это мне по вкусу. Но этого недостаточно.
Освященный с ракетной установкой поднимает своё оружие. Возможно, он просто глупец. А, возможно, он представляет себе, что я такое, и готов пожертвовать собой, чтобы уничтожить меня. Возможно, и то, и другое. Он выпускает ракету, в упор, в ограниченном пространстве. Его действие сталкивается с моей волей. Прежде чем его палец нажимает на курок, я призываю щит. Он мерцает, блестит, как золото, как вера Сангвиния. Ракета взрывается, ударившись в него. Взрыв выжигает комнату. Предателя отшвыривает ударной волной. Внутри своего изломанного доспеха, он запекается до состояния угля.
Страницы:

1 2 3 4





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • solmidolka о книге: Наталья Мазуркевич - Иная сторона Тарина
    Я вот тоже читаю, читаю и, как в предыдущем комментарии, по сюжету ничего не понимаю. Интрига должна быть, но не до такой же степени закрученной, что сюжет просто потерял смысл.. И согласна, что герои живут благополучного своей жизнью за обложкой книги. Автор, скорее всего, и сам теперь не может разобраться, где, что и как!

  • Rose-Maria о книге: Дарья Вознесенская - Мой бывший враг
    Слишком много флэшбэков! Зачем столько? Выстрой грамотно сюжет. Не понравилось совсем. Эмоции вызывала книга, но только в самом начале. Потом тупняк пошел.

  • zuza-bg о книге: Любовь Попова - Настоящий секс


  • Natalis75 о книге: Саша Ким - Холодный кофе для шефа
    Лично мне не понравилось,книга нудная и скучная читала целую неделю.Героиня избалованная девочка, которая вечно публично ноет и жалуется всю книгу.О Боже, какая я бедная и несчастная,чуть ли ни на каждой странице у неё слезы из глаз и истерики.Странно как это ещё автор ей психолога и антидепрессанты не прописала.А трагедия в том,что раньше она была богатая(её родители) и у нее всё и все были.А теперь она обнещала (родители) и больше никому не нужна.И нет что бы перешагнуть и забыть, добиться самой чего-то в жизни,она у автора "мстить разорителю " ванилином пошла.У нас вся Россия выживает на смехатворную зарплату и люди не бегают мстить при помощи приправав олигархам и правительству которые их
    каждодневно разоряют.

  • vsa2016 о книге: Купава Огинская - Морра
    Интересная история, показалось, что незаконченная.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.