Библиотека java книг - на главную
Авторов: 52967
Книг: 129942
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Стрела Кушиэля. Редкий дар»

    
размер шрифта:AAA

Жаклин Кэри
Стрела Кушиэля. Редкий дар

Глава 1 

Вы ошибетесь, если сочтете меня нежеланным ребенком, рожденным вне брака в сожительстве похотливых крестьян и проданным в служение в пору неурожая. Могу заверить, что я появилась на свет в Доме и получила надлежащее воспитание при Дворе Ночи, однако счастья мне это не прибавило.
Мне трудно обижаться на родителей, я отчасти даже завидую их беспечности. Когда я родилась, никто не подсказал им, что они нарекли своего первенца именем, приносящим неудачу. Они назвали меня Федрой, не зная, что имя это эллинское и вдобавок проклятое.
Заметьте, что и сразу после моего рождения у них еще имелись причины надеяться на лучшее. Мои глаза тогда еще не полностью раскрылись и были неопределенного цвета, да и внешность младенцев непостоянна и меняется чуть не каждую неделю. Светлые локоны впоследствии могут обернуться черными как ночь кудрями, молочная бледность — смениться янтарным отливом, и так далее. Но когда чудесное преображение завершилось, несчастье стало очевидным.
Я родилась с изъяном.
Конечно, дело не в том, что мне не хватало красоты, даже в детстве. В конце концов, я родом из Земли Ангелов, а с тех самых пор, как Благословенный Элуа ступил на землю нашего честного народа и назвал ее своим домом, весь мир знает, каковы ангелийцы. Нежные черты моего лица воспроизводили в миниатюре материнские. Кожа, слишком светлая для канона Дома Жасмина, тем не менее была вполне приемлемого оттенка слоновой кости. Волосы, вившиеся в очаровательном беспорядке, цветом напоминали соболий мех в сумерках, и не один Дом счел бы их достоинством. Руки и ноги были ровными и точеными, а кости — изящными, но прочными.
Нет, изъян заключался в другом.
Он крылся в моих глазах, причем даже не в обоих, а только в одном.
Сущая мелочь, которая определила всю мою судьбу. Всего лишь точка, крапинка, крохотная цветная мушка. Будь она другого оттенка, возможно, все повернулось бы иначе.
Утратив младенческую переменчивость, мои глаза приобрели тот цвет, который поэты именуют бистровым — глубокий, переливчатый и темный, словно лесной пруд в тени древних дубов. За пределами Земли Ангелов, возможно, мои глаза назвали бы карими, но языки, на которых изъясняются вне границ нашей страны, чрезвычайно бедны, когда речь заходит об описании красоты. Итак, бистровый цвет, бездонный, подобный жидкому мраку, вот только в левом глазу на радужке возле черного зрачка выделялась цветная крапинка.
И она была красной, но красный — слишком тусклый эпитет для описания этой метки. Правильнее назвать ее алой или багряной: она была краснее бородки петуха или глазированного яблока во рту жареного поросенка.
Вот так я и вошла в мир: с приносящим неудачу именем и глазом, отмеченным кровавой точкой размером с булавочный укол.
Моя мать звалась Лилианой де Суврен. Она была посвященной Дома Жасмина, и ее род издревле служил Наамах. Мой отец — совсем другое дело — был лишь третьим сыном крупного торговца, и деловая хватка, принесшая моему деду заслуженный почет в Городе Элуа, оказалась растрачена в семени, от которого родились на свет старшие братья моего отца. Жизнь каждого из нас троих, наверное, сложилась бы лучше, если бы страсть привела отца к двери другого Дома, например, Брионии, чьи посвященные сызмальства учатся хитрости в обращении с деньгами.
Но Пьер Кантрель обладал невеликим умом и был одержим безмерной страстью, и потому, когда мошна на поясе распухла от монет, а мошонка между ног — от семени, он поспешил в Дом Жасмина, чувственный и праздный.
И там, конечно же, во время отлива разумных мыслей и прилива огня к чреслам, он и потерял свое сердце.
Со стороны это могло выглядеть по-другому, но Двор Цветов, Распускающихся в Ночи, — который только провинциальные пейзане называли иначе, нежели Двором Ночи — жил по целому своду трудных для понимания чужака законов и правил. Так и должно было быть, поскольку мы — странно, что я до сих пор употребляю «мы» — служили не только самой Наамах, но и великому Парламенту, потомкам Элуа и его Спутников, а иногда даже королевскому дому. О да, мы были востребованы сыновьями и дочерьми королевского рода, и гораздо чаще, чем королевский дом готов это признать.
Сторонние наблюдатели говорят, будто посвященных Двора Ночи разводят как породистый скот, чтобы рождались дети, соответствующие критериям определенного Дома. Это не так, или, во всяком случае, наши союзы ничем не хуже других браков, устроенных по политическим или корыстным соображениям. Мы женимся ради эстетики, это правда; но на моей памяти никого не заставили соединиться с неприятным ему или ей партнером. Это было бы нарушением заповедей Благословенного Элуа.
Но да, мои родители на самом деле плохо подходили друг другу, и когда отец попросил руки матери, дуэйна Дома Жасмина была вынуждена отказать. И неудивительно, поскольку моя мать являлась образцовой представительницей своего Дома: с медовой кожей, черными волосами и темными глазами, похожими на черные жемчужины. Отец же отличался бледностью, шевелюрой цвета льна и мутно-голубыми глазами. Кто мог предсказать, каким окажется плод такого союза?
Ущербным как я, конечно, что доказывает правоту дуэйны. Глупо отрицать очевидное.
Так как отец не смог получить возлюбленную, достигнув соглашения с Двором Ночи, он уговорил ее бежать. Мать была вольна это сделать, так как закончила свой туар в девятнадцать лет. Воспользовавшись позвякивающими в кошельке отца монетами, милостью деда и матушкиным приданым, заработанным после окончания туара, они улизнули.
Уверена, хотя мне и не представилось случая поинтересоваться у них самих (с четырех лет я больше никогда не видела своих родителей), что они надеялись произвести на свет идеальное дитя, сокровище Дома, которое дуэйна примет с распростертыми объятиями, дабы холить и лелеять, учить любить Благословенного Элуа и служить Наамах. Надеялись, что когда я закончу свой туар, Дом выделит моим родителям десятину. Уверена, именно так они и думали.
Наверняка, мечтать о таком будущем и приближать его любовникам было приятно.
Двор Ночи не склонен к излишней жестокости, и на время родов Дом Жасмина приютил мою мать. Неутвержденному мужу содержания из казны Дома не полагалось, но брак признали и смирились с ним, так как обряд был проведен по всем правилам перед лицом деревенского жреца Элуа. Если бы планы новобрачных сбылись, если бы моя внешность и зарождающийся характер соответствовали критериям Дома Жасмина, меня оставили бы там, чтобы вырастить для служения. Если бы я удовлетворяла требованиям какого-то другого Дома — как почти и получилось, — тамошняя дуэйна уплатила бы залог за мое воспитание до десяти лет: в этом возрасте меня официально приняли бы в новый Дом. В любом из этих вариантов мать смогла бы обучать новых посвященных и получать пенсию в счет моего туара. Так как мошна моего отца, как бы щедро он не изливал страсть, не полнилась золотом, именно на такой исход мои родители и рассчитывали.
Но, когда стало очевидно, что красная точка в моем глазу — явление постоянное, дуэйна подвела черту. Я неполноценна. Ни один из тринадцати домов не принимал в посвященные людей с изъянами. Родителям сообщили, что Дом Жасмина не согласен оплачивать мое содержание и, если моя мать желает остаться, она обязана обеспечивать нас обеих, служа Наамах, а не выступая в роли наставницы.
Пусть отец был небогат, он умел чувствовать, и гордость была одним из чувств, которые им владели. Он взял мою мать в жены и желал, чтобы она угождала только ему, а не возлагала свои прелести на алтарь Наамах. Пьер Кантрель вымолил у своего отца разрешение сопровождать торговый караван в Каэрдианский Союз и, взяв с собой мою мать и двухлетнюю меня, отправился искать удачи.
Думаю, неудивительно, что после долгого изматывающего пути, на протяжении которого отец заключал сделки и с разбойниками, и с солдатами-наемниками — которые мало различались, так как Тиберий пал и дороги утратили безопасность, — караван потерпел убытки. Каэрдианцы больше не правили империей, но превратились в ушлых торговцев.
Поэтому два года спустя мы вернулись на родину с грузом воспоминаний о всевозможных тяготах и почти без гроша. Конечно, я мало что помню. Лучше всего в памяти отложилась дорога, ее запахи и цвета, и один из наемников, который взял на себя обязательство охранять меня — выходец из племен Скальдии, северянин из тех, кто больше вола и уродливее греха. Мне нравилось дергать его за вислые усы; это его забавляло, а меня смешило. С помощью окситанского языка и искусной жестикуляции он втолковал мне, что у него есть жена и дочь моего возраста, по которым он скучает. Когда пути наемников и нашего каравана разошлись, я тосковала по своему великану еще много долгих месяцев.
О родителях я отчетливо помню только то, что они много времени проводили вместе и очень любили друг друга, но мной почти не занимались. В дороге отец не имел свободной минуты, защищая честь своей благоверной. Едва кто-то углядел, что спина моей матери украшена туаром Наамах, предложения стали поступать каждый день, и некоторые из них подкреплялись приставленным к горлу ножом. Но Пьер берег добродетель своей Лилианы ото всех, берег для себя. Когда мы вернулись в Город, у нее уже начал расти живот.
Неудачливому караванщику, не утратившему мужества, хватило безрассудства молить своего отца об еще одной попытке. Пьер утверждал, что маршрут был слишком долог, караван плохо снаряжен, а сам он до глупости наивен в вопросах торговли, но, усвоив урок, он сумеет поймать удачу за хвост. На сей раз мой дед, достопочтенный торговец, выставил жесткое условие. Он согласился дать моим родителям второй шанс, если те расплатятся за товар из собственного кармана.
Что еще им оставалось делать? Полагаю, другого выхода не было. Помимо умений моей матери, которыми отец не разрешал торговать, я была их единственным имуществом. Справедливости ради, родители не допускали мысли о продаже меня в служение на открытом рынке. До этого все равно дошло бы, но я сомневаюсь, что мои мать и отец были способны заглянуть так далеко. Нет, вместо этого моя мать, которую в конце концов я должна за это благословить, набралась мужества и вымолила аудиенцию у дуэйны Дома Кактуса.
Из всех тринадцати Домов расцветающий в ночи Кактус всегда был первым. Более шестисот лет назад его основал Энедьель Винтесуар, и с тех пор началась история Двора Ночи. Со времен Винтесуара ведется обычай, что дуэйн Дома Кактуса представляет Двор Ночи в городском суде; а еще рассказывают, что некоторые дуэйны этого Дома имели привилегию советовать королю.
Скорее всего, так и было; многое из того, что я впоследствии узнала, подтверждает истинность этих слов. Во времена своего основателя Дом Кактуса служил только Наамах и потомкам Элуа. С тех пор дело разрослось, и в пору своего расцвета Двор Ночи предлагал свои услуги также и буржуа, вроде моего отца. Но в любом случае дуэйна Дома Кактуса всегда оставалась грозной фигурой.
Как всем известно, красота человека отличается особой пронзительностью при приближении холодной руки смерти, когда становится очевидной неизбежность увядания. Подобным эфемерным очарованием и славился Дом Кактуса. В дуэйне угадывалось лишь призрачное эхо былой прелести, блиставшей в лучшую пору ее жизни. Точно так же засушенный цветок сохраняет форму, но он хрупок, ломок и лишен аромата. В природе, когда приходит срок, цветок склоняет головку на стебель и увядает. Но иногда, опадая, увядшие лепестки обнажают твердое нутро.
Именно такой и была Мириам Бусевр, дуэйна Дома Кактуса. Тонкая и сухая пергаментная кожа, белые от седины волосы, но глаза… ах! Она неподвижно сидела на стуле, прямая, как семнадцатилетняя юница, и сверлила нас взглядом серых, словно сталь, глаз.
Помню, как я стояла в мощеном мрамором внутреннем дворике, цепляясь за руку матери, пока та, заикаясь, рассказывала о своей нелегкой доле. Наваждение истинной любви, побег, жестокое решение дуэйны ее Дома, неудачная затея с караваном и заключенная со свекром сделка. Помню, что мать с любовью и восхищением говорила об отце, свято веря, что следующее вложение, следующее предприятие, принесет ему богатство. Помню, как срывающимся, но храбрым голосом она ссылалась на годы собственного служения, на заповедь Благословенного Элуа: Люби по воле своей. И, наконец, помню, как фонтан ее красноречия иссяк, и дуэйна шевельнула одной рукой. Не всей ладонью, нет — всего лишь двинула парой унизанных кольцами пальцев.
— Подведи ко мне ребенка.
Мы послушно приблизились к ее креслу — мама дрожала, а я, как ни странно, не испытывала страха, которому обычно подвержены дети в самые неподходящие моменты. Дуэйна приподняла окольцованным пальцем мой подбородок и пристально изучила черты лица.
Неужели мне не почудилось некое сомнение, когда взгляд ее упал на алую точку в моем левом глазу? Даже теперь я в этом не уверена, но как бы то ни было, старуха быстро восстановила самообладание. Она опустила руку и вновь перевела взгляд на мою мать, терпеливую и покорную.
— Джена сказала правду, — произнесла дуэйна. — Эта девочка не годится к служению в Тринадцати Домах. Но она привлекательна и, будучи воспитанной при Дворе, может принести значительную сумму. Принимая во внимание годы твоего служения, я предложу тебе неплохую цену.
Услышав названную сумму, мать рядом со мной затрепетала от восторга. Этот трепет при всяком волнении был ее отличительной чертой.
— Благословенная леди… — начала она.
Сверля нас ястребиным взором, дуэйна знаком приказала просительнице замолчать.
— Вот мои условия, — беспощадно произнесла она. — Вы никому об этом не расскажете. Когда надумаете обзаводиться жильем, поселитесь за пределами Города. Для всего мира ребенок, которого ты родишь через четыре месяца, станет вашим первенцем. Мы не потерпим слухов, будто Дом Кактуса приютил нежеланного отпрыска шлюхи.
На этих словах до меня донесся потрясенный вздох матери, и я увидела, как глаза старой дамы удовлетворенно сощурились. «Так вот, значит, кто я, — подумала я тогда. — Нежеланный отпрыск шлюхи».
— Это не… — попыталась возразить мама.
— Таково мое предложение. — Дребезжащий голос был безжалостен. «Она продаст меня этой жестокой старухе!» — угадала я, и меня охватил ужас. Даже тогда, прежде не ведавшая этого чувства, я безошибочно его распознала. — Мы будем воспитывать девочку как одну из наших детей, пока ей не исполнится десять, и разовьем в ней любые способности, какие она проявит. Цена ее выкупа будет внушать уважение. Вот что я предлагаю тебе, Лилиана. Можешь ли ты обещать своей дочери то же самое?
Мама стояла, держа меня за руку, и вглядывалась в мое поднятое к ней лицо. Таково мое последнее воспоминание о ней: красивые темные лучистые глаза, мечущиеся, словно ускользая от моего взгляда, и наконец остановившиеся на моем левом глазу. Сжимая ее пальцы, я чувствовала, как мама сдерживает дрожь.
— В таком случае, берите ее. — Выпустив мою руку, мама сильно меня толкнула. Я упала ничком, привалившись к креслу дуэйны. Та пошевелилась лишь затем, чтобы потянуть за шелковый шнурок сонетки. Где-то вдалеке раздались переливы серебряных колокольчиков, из-за ширмы бесшумно вышла одна из посвященных, легко подняла меня на ноги, взяла за руку и увела. Уходя, я оглянулась, чтобы в последний раз посмотреть на мать, но ее голова оставалась склоненной, а плечи подрагивали, словно от беззвучных рыданий. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь витражи, отбрасывали зеленые блики на цветы и подсвечивали голубым черную как смоль копну материнских волос.
— Идем, — ласково поторопила меня посвященная голосом прохладным и струящимся, как проточная вода. Подчиняясь, я доверчиво посмотрела на нее. Она была порождением Дома Кактуса, бледным и хрупким. Я очутилась в другом мире.
Так стоит ли удивляться, что я стала такой, какой стала? Делоне утверждает, что тогда свершилось предназначенное мне судьбой, и, возможно, он прав, но одно я знаю точно: когда от меня отказалась Любовь, сжалилась надо мной Жестокость. 

Глава 2 

Я помню, как открыла для себя боль.
Жизнь в Доме Кактуса быстро затянула меня в свой ритм, неизменный и бесконечный. Детей в Доме жило немного: помимо меня четверо, чья судьба была уже оговорена. Я делила комнату с двумя девочками. Обе они были хрупкими и тихими, с манерами, подобными изысканному фарфору. У старшей, Жюльетты, к семи годам золотистые волосы начали отливать медью, и предполагалось, что ее туар купит Дом Георгина.
Присущие ей сдержанность и серьезность делали Жюльетту идеально подходящей к служению именно там.
Младшая, Эллин, очевидно предназначалась Дому Кактуса. Ее отличали изящная хрупкость и призрачная бледность — кожа была такой светлой, что когда Эллин закрывала глаза, веки выглядели голубоватыми, а ресницы словно веерами ложились на нежные щеки.
У меня с ними было мало общего.
Как и с остальными: с истинно красивым Этьеном, сводным братом Эллин — мальчиком со светло-золотистыми кудрями херувима, или с Калантией, даже невзирая на ее веселый нрав. Всех этих детей хорошо здесь знали, стоимость их туаров уже подсчитали, а их будущее было предопределено. Они родились в утвержденном союзе и предназначались к служению если не родному Дому, то какому-нибудь другому.
Поймите, дело не в том, что я обижалась или завидовала. Годами я жила на особенном положении — это даже приятно и ни к чему не обязывает — в обществе других детей. Посвященные держались по-доброму и по очереди учили нас основам знаний: поэзии, пению, игре на музыкальных инструментах, а также умению разливать вино, готовить к приему гостя спальню и прислуживать за столом, радуя глаз сотрапезников. Мне разрешалось присутствовать на этих занятиях при условии, что я никогда не буду поднимать глаз.
Я была тем, чем была — нежеланным отпрыском шлюхи. Если для вас это звучит грубо, вникните в то, что я узнала в Доме Кактуса: Благословенный Элуа от этого любил меня не меньше. В конце концов, кем был он сам, если не нежеланным отпрыском шлюхи? Мои родители не позаботились преподать мне основы вероучения, целиком поглощенные рапсодией мирских хлопот. А в Доме Кактуса даже детям предоставлялась возможность изучать религию.
Священник, брат Лувель, приходил каждую неделю и, скрестив ноги, сидел с нами в детской и делился святым учением. Я любила учителя за красоту: длинные светлые волосы, заплетенные в шелковистую косу, и глаза цвета океанских глубин. Да, он был посвященным Дома Горечавки, пока покровитель не выкупил его туар, тем самым даровав юноше свободу следовать его эзотерическим мечтам. Проповедовать детям было одной из них. Помню, он сажал нас к себе на колени, по очереди или по двое, и мечтательным голосом рассказывал старинные предания.
Так я и узнала, сидя на коленях бывшего посвященного, как явился в этот мир Благословенный Элуа.
Когда Иешуа бен Иосиф умирал на кресте, жестокий тиберийский солдат пронзил его бок копьем. Потом Иешуа сняли с креста, и женщины принялись оплакивать его, а больше всех — Магдалина. Она даже накрыла его неподвижное нагое тело волной своих рыжевато-золотистых волос. И горькие соленые слезы Магдалины оросили землю, уже влажную от пролившейся крови Мессии.
И от этого слияния скорбящая Земля породила своего самого драгоценного сына, Благословенного Элуа, наиболее чтимого из ангелов.
С детским восторгом я, разинув рот, слушала рассказы брата Лувеля о странствиях Элуа.
Иешуиты ненавидели его и считали скверной, а тиберийская империя преследовала как потомка врага. Поэтому Элуа беспрестанно странствовал, минуя огромные пустыни и покинутые края. Презираемый Единственным Богом, от крови чьего сына был порожден, Элуа шел и шел босиком по груди своей матери-Земли и на ходу пел, и там, куда ступали ноги его, распускались цветы.
В Персисе его захватили в плен, но Элуа лишь с улыбкой качал головой, а по стенам его темницы вились лозы, пока пленника заковывали в цепи. Слухи о странствиях Элуа дошли до самого Рая, и когда Благословенного заточили за решетку, некоторые из ангелов ответили на его зов. Решившись пойти против воли Единственного Бога, они спустились на землю в древний Персис.
Среди спасителей была и Наамах, старшая сестра, которая с улыбкой явилась к шаху и, опустив очи долу, предложила ему себя в обмен на свободу Элуа. Очарованный ею, властитель принял предложение, и до сих пор передается из уст в уста легенда о ночи шахских наслаждений. Когда дверь темницы Элуа открыли, оттуда заструился аромат цветов и сам Внук Божий вышел, напевая, в венке из виноградных лоз.
Вот поэтому, как объяснил брат Лувель, мы и боготворим Наамах, и считаем служение ей священным долгом.
После освобождения шах предал Элуа и его соратников. Их угостили крепким вином, в которое подмешали валериану. А пока ангелы спали, их погрузили на корабль без руля и без ветрил. Но, проснувшись, Элуа запел, и создания из морских глубин отозвались и помогли ладье переплыть море.
Корабль тогда пристал к берегам Бходистана. Наамах и другие ангелы последовали за Элуа, не зная и не желая знать, следит ли за ними Всевидящее Око Единственного Бога. Где бы они ни шли, они пели и вплетали в волосы цветы, что распускались под взглядом Элуа. В Бходистане люди жили по древним обычаям: поклонялись множеству богов, каждый из которых требовал своего. Но в непредсказуемом отношении этого народа к чужакам часто проскальзывало сочувствие. Приверженцы старых богов увидели в новоприбывшем свет и не причиняли вреда Благословенному, хотя и не следовали за ним, и потому он бродил и пел, а местные жители жестами желали ему мира и отворачивались. Когда Элуа голодал, Наамах за деньги возлегала с незнакомцами на рынке.
Из Бходистана путь Элуа проследовал на север, и очень долго Внук Божий шагал суровыми каменистыми тропами. И ангелы, и земные создания заботились о нем, иначе он бы непременно погиб.
Мне нравились северные истории, особенно про орла из Тирокского ущелья, который каждое утро перелетал высоченные утесы и горы льда, чтобы зависнуть над головой Элуа и уронить ему в рот ягоду.
В темных лесах глубинных земель Скальдии друзьями Благословенного стали волки и вороны. Но жившие там дикие люди не вняли ему, а продолжили размахивать жуткими топорами и призывать своих богов, обожавших кровь и железо. И Элуа пошел дальше, и там, куда он ступал, из мерзлой земли и камней пробивались подснежники.
Наконец он пришел в Землю Ангелов, у которой тогда не было названия — в красивый и плодородный край, где росли оливки, виноград и дыни и благоухала цветущая лаванда. И вот там люди с распростертыми объятиями приняли его, идущего по полям, и ответили ему песней.
Такова правда про Элуа и про Землю Ангелов, землю, где я родилась и которой принадлежу всей душой. Триста лет Благословенный Элуа и те, кто последовал за ним — Наамах, Анаэль, Азза, Шемхазай, Камаэль, Кассиэль, Эйшет и Кушиэль — прожили здесь. И все они, кроме Кассиэля, следовали заповеди Внука Божьего, которую напомнила дуэйне моя мать: Люби по воле своей. Так Земля Ангелов стала такой, какая она сейчас, и мир познал ангелийскую красоту, впрыснутую в кровь здешних родов семенем Благословенного и его Спутников. Только Кассиэль остался верен наказу Единственного Бога и отказался от смертной земной любви ради любви божественной, но Элуа тронул его сердце, и Кассиэль навеки остался подле него как брат.
Брат Лувель рассказал нам, что было дальше.
Между тем Единственный Бог думал только о смерти своего сына, Иешуа бен Иосифа, и о пути избранного им народа. У божеств время идет не так, как у смертных, и между двумя мыслями Бога могут родиться, прожить и умереть три поколения людей. Когда радостные песни ангелийцев достигли его ушей, он обратил взор на Землю Ангелов, на Элуа и тех, кто сбежал с небес, дабы последовать за ним. Единственный Бог послал на землю грозного архангела, чтобы тот вернул беглецов и заставил Элуа предстать перед троном деда. Но Благословенный встретил посланца улыбкой, подарил поцелуй мира, надел на шею венки из цветов и наполнил бокал сладкими винами, и растерянный глава божьего воинства вернулся к владыке с пустыми руками.
Тогда Единственный Бог понял, что его увещевания не действуют на Элуа, в чьих венах текла красная хмельная кровь его матери-Земли, переданная ему через земное лоно и слезы Магдалины. Но по той же причине Элуа оставался смертным, и потому рано или поздно должен был умереть. Единственный Бог долго думал и в конце концов послал к Элуа и его Спутникам не Победоносца, а архангела-глашатая.
«Если вы останетесь здесь и будете любить по воле своей, потомство ваше заполонит всю Землю, — молвил посланник. — А этого допустить нельзя. Вернитесь же мирно и встаньте по правую руку Господа своего, и все будет прощено».
Брат Лувель был хорошим рассказчиком: говорил мелодичным голосом и знал, где сделать паузу, чтобы слушатели затаили дыхание, жаждая узнать, что будет дальше. Как же ответил Элуа? Мы сгорали от нетерпения.
И учитель удовлетворил наше любопытство, продолжив повесть.
Благословенный Элуа улыбнулся глашатаю и, повернувшись к своему верному соратнику Кассиэлю, протянул руку за ножом. Взяв оружие, он чиркнул лезвием по ладони, порезав ее. Яркая кровь заструилась по пальцам и пролилась на землю, и там, куда упали багряные капли, зацвели анемоны.
«Мой дедушка Небо лишен крови, — сказал архангелу Элуа, — а я полон ею. Пусть он предложит лучшее место, где мы сможем любить, петь и жить так, как нам хочется, и куда с нами смогут пойти наши дети и их дети, и я отправлюсь туда».
Глашатай помолчал, дожидаясь ответа Единственного Бога.
«Такого места нет», — наконец произнес он.
И в этот миг случилось такое, чего до той поры не бывало много-много лет и больше уже не повторялось. Наша мать-Земля заговорила со своим бывшим мужем, Единственным Богом, и вот что она сказала: «Мы можем сотворить такое место, ты и я».
Так и была создана подлинная Земля Ангелов, недоступная смертным. В ее Жемчужные врата смертные могут войти, только миновав Медные, ведущие из мира живых. Благословенный Элуа и его Спутники покинули землю, не проходя через Медные врата, а устремившись сразу в Жемчужные: в волшебную новорожденную страну, которая простиралась за ними.
Но нельзя забывать, что нашу родину Внук Божий полюбил первой, и мы храним дарованное им название и чтим Элуа и память о нем с гордостью и любовью.
В день, когда рассказ о житии Элуа должен был закончиться, брат Лувель принес нам подарки: букетики анемонов для каждого, которые следовало приколоть к карманам длинными булавками. Анемоны были насыщенного красного цвета, который, как я думала, символизировал настоящую любовь, но священник объяснил, что этот цветок — символ единения и человеческой крови, которую Элуа пролил из-за своей любви к земле и ангелийскому народу.
Я решила погулять по двору Дома Кактуса, чтобы обдумать полученный в тот день урок. Мне тогда шел седьмой год, и я, как и остальные воспитанники, гордилась приколотым к платью букетиком анемонов.
В прихожей Приемной собирались приглашенные посвященные, чтобы подготовиться к смотринам. Мне нравилось заходить туда, чтобы насладиться изысканной атмосферой суеты и скрытой напряженности, воцарявшейся, когда посвященные готовились состязаться друг с другом за внимание гостей. Не то чтобы открытое соперничество поощрялось — любую демонстрацию своенравия сочли бы неподобающей. Но состязательный дух все равно присутствовал и частенько выливался в мелкие пакости: подмененные кошачьей мочой духи во флаконе, растрепанные ленты, порванные наряды, срезанные каблуки туфелек. Я никогда не становилась тому свидетельницей, но возможность подобных проделок постоянно витала в воздухе.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.