Библиотека java книг - на главную
Авторов: 52968
Книг: 129942
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Констебль с третьего участка»

    
размер шрифта:AAA

Сэй Алек
КОНСТЕБЛЬ С ТРЕТЬЕГО УЧАСТКА

Всем сотрудникам патрульно-постовых служб нашей планеты посвящается

Глава I

В которой констебль Вильк исполняет свои прямые обязанности, обитель Святой Урсулы получает ниппонские трактаты, молодой художник — предупреждение и натурщика, а кафетерий мистера Сабурами остается в этот день без еще одного посетителя, о чем его содержатель, впрочем, так никогда и не узнает.
Плюх-плюх-плюх… Старичок-паровик, шлёпая колёсами по воде, неторопливо плетется вдоль берега, тащит, старый трудяга, баржу из устья Лиффи. Близко что-то идёт, непорядок, дым из трубы на гуляющих сносит — не иначе на бункеровку броненосца уголь тащит, а то не посмел бы вдоль самой набережной путь спрямить.
Сколько же лет этому старому кораблику? Я ведь "Трудяжку" ещё ребятёнком сущим видывал, он и тогда грузы от станции до складов и кораблей в гавани тягал, да клиперы неповоротливые с рейда в бухту затаскивал. Тогда-то паровые машины внове были, только-только стали их не только на фабриках да в шахтах применять, но и как движитель кораблей и локомотивов использовать. Сам я ещё малой был совсем, а батя сказывал, шуму-то было, когда мистер Парр первую свою опытную чугунку от шахты компании "Глумм и Флюсс" до ихней пристани протянул… Чуть не весь город, баял, на этакое дело подивиться ездил. Это потом уже котлы как пирожки печь стали, узловую станцию на северном берегу Лиффи построили, а аккурат к моему восьмилетию… Да, восемь мне исполнилось, когда "Трудяжка", первый паровой буксир в Дубровлине, по воде пошел. Я только подарки развернул, как соседские мальчишки прибежали меня звать, на этакую невидаль глянуть. По такому случаю мы, мастеровые, даже с портовыми не подрались — стояли на берегу рядом, раскрыв рты от удивления, и на кораблик пялились. Как же, сам, без парусов и вёсел по реке плывёт.
Мне в тот день особо повезло. Пожилой респектабельный джентльмен, также как и все пришедший глянуть на первый рейс "Трудяжки", так ему изумился, что свою газету в рассеянье на парапете набережной оставил, а я ее углядел первым, сцапал, да спрятал под рубаху, чтобы мальчишки постарше не отобрали.
Газеты… Это сейчас они повседневная и обыденная штука, а тогда их, печатных, и было-то всего три: "Ведомости Дубровлина", "Городской телеграф" да "Газет". Тоже новинка — типографическая газета. Их тогда много было, новшеств всяких разных.
Печатались газеты на хорошей бумаге, такой, на какой нынче эти новомодные журналы выходят, гравюрами обильно снабжались, изукрашивались богато, с тиснением. Дороги были, не всякий себе мог позволить. Статусная вещь, их тогда в клубах читать да обсуждать принято было. Каждый выпуск — сам по себе сенсация.
Рукописные газетенки вмиг поразорились, не выдержали конкуренции. Да и то сказать, про что в них писали? Так, сплетни местечковые, не квартального как бы и масштаба, не то что в печатных изданиях: там и про политику было, и про события всякие грандиозные, и светская жизнь пополам с придворной, и что какой министр сказал, да как на это Его Величество ответить изволили…
Представительная вещь тогда была печатная газета, дорогая, а потому в наших кварталах дюже редкая. Какой работяга решится целую крону от семьи оторвать, не на еду ее потратить себе и жене с детям, а на бумагу? Мастера с фабрик, те, в складчину, покупали порой, да, а рабочему его кусок хлеба и так слишком тяжело дается, чтобы на баловство такое деньги тратить.
Так что заныкал я тогда газету, да со всех ног бегом домой, к деду, даже когда "Трудяжка" за речным изгибом скроется дожидаться не стал.
"Деда, деда! — сердечко-то выскакивает от быстрого бега, грудь ходуном ходит, как у загнанного коня, воздухом захлебываюсь, слова глотаю. — Смотри, деда, газета!"
Старик хмурится, кустистые брови его грозно сходятся над переносицей.
"Украл, шалопай? — воровство дедушка ни в каком виде не приемлет, суровая деревенская закалка. — Я вот не посмотрю, что ты, Айвен, сегодня новорожденный, ухи-то пооткручу".
"Нет, нет, деда! — спешу его заверить я. У старого Ниро слова с делом никогда не расходятся. — Джентльмен на речной паровик так засмотрелся, что позабыл. А я только подобрал, когда он ушел. Совсем ушел, далеко, правда-правда!"
Морщины на дедушкином лице разглаживаются, гневное выражение уступает место удовлетворению.
"Молодец, внук. — кивает он. — Подобрать не грех. Дай-ка гляну на твою добычу".
Я передаю газету старику, он внимательно глядит на нее, проверяет, не порванная ли, не грязная, нюхает даже, и удовлетворенно цокает языком.
"Свежая ещё, типографской краской пахнет. Глянь-ка, внучек, от какого числа? Я-то старый, не видят уже буковок глаза".
Читать дед не умеет, но тщательно это скрывает, отговаривается дряхлостью. Он сам деревенский, грамоте не обученный, только подпись свою и заучил как писать правильно, но смысла он в сложенных для этой надписи буквах видит не больше, чем в хитром заморском йироглифе.
"Вчерашняя, дедушка", отвечаю я, глянув на дату.
Я в школу хожу, учусь грамоте и счёту. Отец бурчит, что баловство это все, перевод денег лишний, на что дед грозит ему сухим своим старческим кулаком, да обзывает батюшку охламоном, которого он, Ниро, в детстве порол мало за лень, говорит, что ежели б папка выучился грамоте получше, а не свои имя с фамилией только коряво складывать умел, мог бы в мастера выйти, а то и повыше подняться, аж в приказчики, и что он, деда мой, мне голову задурить не даст, что в люди хоть один из нашей семьи выбиться сможет…
Отец хмыкает, но не спорит. Не верит, значит. Буркнет разве, что волчонок приказчиком не вырастет. Это он про фамилию про нашу. Вильк.
В детстве-то я, — и отец про то знал, — заливал окрестным пацанам, что это по горски "волк", оттуда-де и фамилия, от предков с Высокоземелья, да и сейчас, чего греха таить, бывает, так отвечаю, если кто интерес проявит. А так-то это от названия деревни, из которой дед родом: Вилька. В таком она месте для проезда неудобном стоит, что тракт там постоянно виляет, словно пьяный. Прозывались тамошние селяне вильковчанами, потом, за века сократилось это до вильчан, или попросту вильков. Оттуда и фамилия взялась.
"Хорошо. — кивает дедушка. — Мой непутевый завтра мастерам ее предложит, все дому прибыток. А нынче ты, внук, как повечеряем, так и почитаешь нам ее вслух, на сон-то".
Расставаться с изукрашенной газетой мне, мальчишке, жалко, но дедушка прав. Нам в доме ни к чему такая роскошь, да и дешеветь газета будет с каждым днем все больше. Лучше за то, что отцу выручить удастся, мама на похлебку прикупит чего, разок хоть поедим досыта.
Но до завтрашнего дня газета моя, я читаю и перечитываю ее, аккуратно, сторожась оную испачкать, рассматриваю изображения и украшения вдоль полей, а вечером, после ужина, гордый за себя и свое умение, читаю новости из нее отцу и деду. Мать тоже прислушивается, не переставая считать петли в своем вязании. Осень скоро, мне нужен теплый шарф.
Ту-тууууу! Вот же задумался, развспоминался до чего, аж вздрогнул от гудка "Трудяжки". Непорядок. Одергиваю китель, отворачиваюсь от реки, и продолжаю двигаться по маршруту.
— Здравствуйте, констебль.
— Добрый день, мистер Крагг, миссис Крагг — мое почтение. — прикладываю два пальца к каске.
Сэр Долий Крагг, эсквайр, приподнимает шляпу, его супруга кивает. Не гнушаются поприветствовать простого полисмена, не считают зазорным такого знакомства. Хорошие люди, не то что иные-всякие, кто если слово и вымолвит, то только через губу, высокомерно.
Прошлый год их старшенький, на соревнованиях по гребле, умудрился лодку перевернуть, а я тогда его из реки вытащил. Ну и остальных четверых охламонов из его колледжа, что на вёслах сидели, заодно. Заболел, конечно — октябрьская-то речка, это вам не парное молоко, так сэр Долий мне в благодарность доктора нанял, а его миссис каждый день меня навещала, пока на поправку не пошел, бульон жирный из курицы привозила и настоящий пасечный мёд в сотах. Мистер Крагг потом ещё целый фунт подарил, "за мужество", говорит. И от суперинтенданта нашего участка благодарность потом была, пять шиллингов к месячному жалованию премии выписали. И из колледжа в наш участок благодарственное письмо пришло. Про меня даже в газетах тогда напечатали.
— Как поживает молодой мистер Крагг?
— Благодарю, констебль, досрочно и с отличием закончил колледж, готовится поступать в университет.
— Что ж, передавайте ему мои поздравления и наилучшие пожелания, сэр.
— Непременно, мистер Вильк.
Раскланиваемся, и идём дальше, каждый своим путём: супруги Крагг совершать свой променад дальше, а я — патрулировать портовую набережную. Чтобы никто безобразий не учинял и не нарушал благочиния, значит.
Меня наш сержант любит на такие вот места в дневные смены ставить, где господа с мамзельками прогуливаются в охотку: на Коронную набережную, или на Адмирал-плёс, в Ниппонский парк еще или на прешпекты всякоразные. Говорит, я олицетворяю там чего-то, к власти и правопорядку уважение внушаю.
Ну а что ж? Парень я ладный, справный — с четырнадцати лет в молотобойцах, — и ростом Бог не обделил. А кто видом не внушается, так я ж могу и с левой приласкать. С правой не могу — зашибить опасаюсь.
Я, собственно, из-за своего удара с левой в констебли-то и попал. Пошел на рынок прикупить из еды кой-чего, да заодно знакомому лавочнику кухонные ножи своей работы, из брака, да железных огрызков, что на свалке подбирал, наделанные, сдать на продажу, и угодил в историю. Только я к рыбным рядам надумал заворачивать, а тут у тетки Лизабеты, соседки моей, через два дома проживающей, с прилавка какой-то залетный отрез сукна домотканого дернул, шаль вязаную у средних лет джентльмена, что аккурат ту шаль приобрести намеревался, из рук хвать, с кошельком вместе, да деру. Мистер, что к покупке приценялся, за ним, — да шустро так, по всему видать, что догонит, — руку в карман сует зачем-то. Не иначе как за ножиком полез, — это я тогда так решил. Вот же, подумалось, не хватало соседке покойника, за которого потом полиция из нее всю душу повытрясет.
Так-то я этого залетного жулика при любых бы раскладах мимо не пропустил — у нас, в рабочих кварталах, если вора какого поймают, бьют всем миром, жестоко, но не до смерти. Учат, значит, чтобы к честным трудягам не совался, погань, а тут мне его изловить сам Бог велел — не попустить смертоубийству приключиться. Двинул я его в лоб с левой, — удар у меня этот хорошо поставлен, — когда воришка мимо меня пронестись пытался, не сильно-то так и вдарил, а он аж ноги выше головы вскинул, да едва колесо в воздухе не сделал падая. Спиной да затылком сильно о землю приложился, болезный, воздух из него выбило — как не сломал себе ничего, я ума не приложу.
Тетушки, что нехитрыми своими товарами на этом ряду торгуют, тут же воришку колотить бросились, у кого что под рукой было, а я только и успел, что к обворованному джентльмену шаг сделать, объяснить хотел, что нам тут убийств не надобно, и что кошелек его сейчас вернут ему честь-по-чести, чтобы забирал его, да и шел себе… Да только не успел я и второй шаг начать делать, как мужчина этот из кармана сюртука свисток полицейский достал, да как дунет в него — всем по ушам шибанул так, что попадали некоторые.
Полисменам, знамо дело, не обычные свистульки выдают, а специальным образом зачарованные. Такой, если его определенным образом нажать, оглушает не хуже фабричной сирены, и в самом главном управлении, на городской карте, тут же точка красная гореть начинает. Значит, подкрепления полицейскому нужны, или преступника задержал, если эдак вот засвистел.
Тут же, пока я вой этот из ушей вытрясал, появились, ну как из под земли, двое констеблей, вора у тетушек, свистом оглоушенных, забрали, да наручники на него одели, а обворованный джентльмен этот ко мне подходит.
— Здравствуйте, — говорит, — сударь. Я сержант полиции, Конан Сёкли, а Вы, милостивый государь, кто будете?
— Я, — отвечаю, — Айвен Вильк, молотобоец с фабрики мистера Стойка, господин сержант.
— Мистер Вильк, Вы, я заметил, видали, как этот тип, — Сёкли кивнул на арестованного вора, — ухватил мои, и той пожилой леди, вещи и бросился с ними бежать. Поскольку она у нас пойдет в качестве потерпевшей, Вас я попрошу проследовать с нами в участок, чтобы засвидетельствовать факт кражи.
— Ну отчего бы и не засвидетельствовать? — я пожал плечами. — У нас тут воров не жалуют. Не до такой степени, чтобы полиции сдавать, если говорить между нами, сержант, но коли уж он попался…
— Приятно встретить такое здравомыслие. — ответил он, и повернувшись к констеблям, приказал: — В околоток этого, будем оформлять. Потерпевшая есть, свидетель тоже, да какой свидетель — не чета вам, тюленям нерасторопным! Сам, слышите, преступника скрутил, пока доблестные полисмены где-то посреди торговых рядов шляются, перед девками форсят.
— Э, неправда ваша, шкипер. — ухмыльнулся один из них. — Вы-то здесь были.
— Поговори у меня, Стойкасл. — проворчал мистер Сёкли. — Что-то вы бы делали без своего старого сержанта, который, напомню тебе, аккурат сегодня-то и не на службе? Лучше бы удару у вот этого молодого быка поучились, чем балаболить.
Очень он меня потом, по дороге, расхваливал, мне прямо и неудобно стало — ничего же я такого особенного не сделал. А в его изложении получалось, что прямо я подвиг совершил и особо опасного преступника задержал.
— Совсем вы меня засмущали, сержант. — наконец, уже в участке, признался я ему. — Понятно же, что парень этот вор не профессиональный, а обычная голытьба с Нижнего Сити, с голодухи, поди, и решился на такое.
— Очень, очень интересно. — Сёкли оторвался от заполнения протокола, где он фиксировал мои показания, и с любопытством поглядел на меня. — И отчего же вы делаете вывод о том, что он именно с Нижнего Сити, а не из бараков Фэкториз, например?
— Так… — я даже растерялся на миг. — Да не похож он на факториала. У тех копоть и сажа так въедаются в кожу и волосы, что только в хорошей суомской бане и отмоешься, а она, баня-то, так расслабляет, что после нее идти воровать… Ну, глупо это как-то. И одежка у него поприличнее той, что большинство факториалов носят. И не рыбак он, из них запах рыбы полностью вытравить никак нельзя. Не в теле, так в одежонке задержится. А в наших кварталах я и не видал его никогда. Вот и выходит, по всему, что нижнегородец он.
— Замечательная наблюдательность. — пробормотал себе под нос сержант. — Ну а отчего вы считаете, что он не матросик с торгового судна, к примеру? Стащил бы, что плохо лежит, и ищи его завтра в открытом море?
— Да вы верно шутите, сержант? — я даже рассмеялся. — Уж на их-то брата я насмотрелся, их любой дубровский за милю по походке отличит.
— И то верно, мистер Вильк. — посмеялся сержант вместе со мной. — Вы умеете подмечать мелочи, это хорошая черта, полезная. Ну что же, я вам сейчас вслух зачитаю, что написал в протоколе, и, коли все верно, попрошу Вас на нем расписаться. Сможете?
— И отчего же не смогу? — даже досадно мне на него стало. Что же это, если я такой крупный и сильный, то обязательно глупый и необразованный? — Очень даже смогу, да и утруждаться Вам, читая мне вслух, смысла никакого нет. Грамоте обучен.
— Ну-ка, ну-ка. — сержант аж подобрался, словно кот, перед прыжком на воробья. — А продемонстрируйте умение, мистер Вильк. Я, знаете ли, не всегда неточности на написанном вижу, на слух, оно лучше у меня выходит. Не изволите ли?
Я принял от него лист с протоколом, да и прочел написанное вслух — трудно мне что ли?
— Да вы, мистер Вильк, не иначе и писать можете?
— Не очень быстро. — вынужден был признать я. — Практики с пером мало. Вот с молотом, этого куда как более. Но когда кому из соседей надо письмо накарябать родне, так ко мне всегда приходят.
— Слушайте, да вы же настоящий клад! — воскликнул сержант. — Отчего же вы мне ранее-то не встречались? Ведь, поди, и не пьёте вовсе?
— Ну, кружечку или две на праздники можно. — не согласился я. — Или под выходной пинту. Одну. Затратно это, пьянствовать, а пользы никакой.
— Воистину клад! Послушайте, мистер Вильк, а не хотелось бы Вам служить в полиции? Вы нам как нельзя лучше подходите, и вакансия у меня сейчас есть.
Так вот я в констебли и попал. Случайно, что уж тут скажешь. Не такое уж и великое у констебля жалование, чтобы так вот на него и позариться, — три шиллинга в день, — да и из молотобойцев меня обещали в мастера перевести. Год уже обещали, но что-то никак все.
Так что даже пришлось сержанту меня с пару минут поуговаривать, в сомнениях я был все же. Но — согласился.
Напоследок судьбой "приголубленного" мною воришки поинтересовался.
— Что ж с ним будет-то дальше, сержант? — спросил я. — За мелкую кражу три года тюрьмы дают, я слыхал.
— Три, да не три. — ответил мне мистер Сёкли. — Это уж от обстоятельств зависит. А они таковы, что он покусился на имущество полисмена, притом открыто, посередь бела дня и при скоплении народа, что квалифицируется как грабеж, сиречь открытое хищение чужого имущества, так что светит ему аж семь лет каторги. Ну, это если судья сильно не в духе будет, конечно.
— Семь лет каторги?!! — изумился я. — За кусок ткани, шаль и кошелек?!!
— Ну-ну, не зверь же я, в самом деле. — поморщился сержант. — На такие случаи уже столетие как есть указ Его Величества Императора и Короля, Бриана Седьмого. Подпишет десятилетний контракт на службу во флоте, и отправится бороздить моря. На кораблях, служба, конечно же совсем не сахар, но и не каторга беспросветная. Сыт будет опять же… если попадет на корабль с нормальным старшим офицером.
И монетка малая сержанту за завербованного на флот матроса перепадет — это известное дело. Ну да не мне его за то осуждать, наверное.
— А-а-апчхи!
— Будьте здоровы, сестра Епифания.
— Благослови вас Господь, констебль. — монахиня из расположенной близ порта обители Святой Урсулы, гренадерских пропорций женщина, перехватила немаленький мешок левой рукой, правой сотворив в моем направлении крестное знамение.
— Вы позволите Вам помочь? — поинтересовался я. — Я мог бы сопроводить Вас.
— Ох, буду весьма признательна. — она немедленно вручила мне свою ношу. Увесистый куль, не для хрупких дамских ручек ноша.
— Опять книги из Ниппона? — причин у моей галантности было две, и обе насквозь меркантильные.
Первая заключалась в том, что я проголодался, а неподалеку от Института Благородных Девиц, который содержали монахини, имелся недорогой, как это называется на французский манер, кафетерий. Несмотря на расположение в довольно престижной части Сити, заведение это не слишком, на мой взгляд дорогое. Дело в том, что содержит его приезжий ниппонец, потчующий всех желающих (а экстравагантных людей в столице хватает с избытком) блюдами национальной кухни этой нашей заморской колонии. Пусть на многие кушанья цены у почтеннейшего мистера Сабурами и заоблачные, но стыд и честь этот невысокий азиатский джентльмен не теряет, и за еду простых горожан из Ниппона деньгу не ломит.
Отведал его стряпню я, в первый раз, нечаянно. Мы с констеблем Стойкаслом как-то побились об заклад на желание, что я не порву целую папку с делом голыми руками. Я тогда только поступил на службу, и не знал еще, какой он хитрован. Стойкасл-то хотел над мной подшутить — не от злобы, а от веселости характера, — и из подлежащих утилизации дел в Архиве выбрал, казалось, совершенно случайное. Потом-то он признал, что специально эту папку приметил, где в качестве вещественного доказательства, подшитого в материал каким-то умником-дознавателем, фигурировала стальная пластина. До половины я папку разорвал, но не осилил целиком — пришлось исполнить обещание, которое и заключалось в том, что я отведаю блюдо ниппонской кухни. Очень уж они, ещё год назад даже, были в диковинку.
Глядеть на действо поедания собрался едва не весь участок. Мистер Сабурами появлению полусотни с небольшим констеблей, и даже целого инспектора О`Ларри с ними, несказанно удивился, предположив облаву, однако вникнув в суть дела немедля пришел мне на помощь. Все же добрейший он человек, этот мистер Сабурами. Через несколько минут он приготовил блюдо, которое, как он уверял, не должно было вызвать у меня отвращения — вареное ниппонское просо, именуемое "рис", с ошпаренной морской рыбой, нарезанной мелкими кусками, и с острой подливкой. Что-то вроде той картохи с селедкой, что рабочий люд каждодневно трескает, только тамошняя.
Порция мне показалась ничтожно малой (что и говорить — в тот момент я облегченно вздохнул про себя, приготовившись захватить ее всю двумя ложками, быстро глотая, ибо в съедобность ниппонской стряпни не верил ни на фартинг), только на слегка заморить червячка по объему. Каково же было мое изумление, когда скушав непривычную, но вполне приятную по ощущениям пищу, я вдруг понял, что сыт! Да, оказалось, что этим ниппонским просом я наедаюсь куда как плотнее, чем самой лучшей ячменной кашей. Правда, для сего пришлось освоить чудные столовые приборы — две палочки, — которые первые четверть часа либо выпадали из моих рук, либо ломались… Но мистер Сабурами лично взялся меня обучить ими пользоваться, и, некоторое время спустя, я смог приступить, наконец, к трапезе.
Да, пока я учился кушать ниппонскими палками, шуток в мой адрес, беззлобных и не обидных, конечно, полетело множество, а каждый раз как я их ломал звучал новый взрыв хохота, но я был верен слову и упрям, а содержатель кафетерия, к которому такая толпа констеблей привлекла внимание едва не всего променада на набережной — терпелив, и наука ниппонского питания мне поддалась. Ведь нет такой вещи, что не осилит изучить ирландец! И пусть блюдо пришлось сготовить заново аж пять раз — результат того стоил.
Как человек небогатый, и к излишним тратам не склонный, я тут же мысленно подсчитал, в выгоду или в убыток мне будет есть эдакий вот "рис" с рыбой, и пришел к удивительному выводу, что нашим, с Зеленого Эрина родом, содержателям таврен и прочих кафетериев я переплачиваю за сытость чуть не вдвое!
С тех пор, при случае, я обедаю у мистера Сабурами. Как, кстати, и многие констебли, ради которых ему пришлось ввести в свое меню некоторые перекусы из европейской кухни — например, пончики. Правда, продает он их лишь в том случае, когда ты находишься при исполнении: в форме. Боюсь что даже комиссару Дубровлина он без формы не продаст ничего, что не относится к его родной ниппонской кухне — настолько мистер Сабурами человек принципиальный. Уважаю его за это.
Так вот, при случае, сказал я — и это случай отведать "рис" был весьма подходящий, ведь, формально, кафетерий находился на границе моего участка, и я могу зайти туда, дабы проверить благочиние.
Второй же причиной для таскания груза была сама сестра Епифания. Так мне приятно на нее посмотреть…
Не подумайте дурного, Христа ради! Она — Его невеста, никакой похоти я, глядя на нее, не испытываю. Ведь не вожделеете же вы русалок и ундин на памятнике адмиралу О`Ривзу, или наяду, что там же, в неглиже. И я так, гляжу на нее как на памятник того, что мне нравится в женщинах: большая грудь, широкие бедра и легкий такой жирок на талии. Будь она ниже меня, а не вровень, лет хоть на десять моложе, и не католической монахиней, ох, я бы не устоял пред греховным соблазном. Но озвученные факты мне, в нарушение заповеди "не возжелай", в её-то отношении, впасть позволения не дают. А отнюдь не ее дородность, как говаривают некоторые шутники насчет наших с ней добрых отношений.
— Да, констебль. — кивнула Епифания. — Мать-настоятельница увлекается садоводством, выписала из Киото какую-то "Персиковую ветвь", и что-то там про нефрит, по минералогии, я полагаю. И перевод богословского трактата из Чайнской империи: "Дао любви". Это, насколько могу судить, размышления тамошних святых отшельников на тему заповеди "Возлюби ближнего своего". Опять, не иначе, целый месяц с дамами из попечительского совета будут изучать на предмет отсутствия ересей, и опять решат, что воспитанницам эти трактаты читать еще рано.
— Судя по весу, в мешке имеются и образцы к трактату по минералогии. — дружелюбно заметил я.
Сопроводив монахиню до обители и распрощавшись с нею, я направился к кафетерию мистера Сабурами, твердо намереваясь перекусить поплотнее, однако случиться этому было, увы, не суждено. Практически у самого входа я был перехвачен одной пожилой леди, представившейся как мисс Бурпл, домовладелица и профессиональная сваха, которая требовала немедленно прекратить безобразное поведение своего соседа, в окошко демонстрирующего всем желающим обнаженную женскую натуру. Попрание общественных приличий было налицо, и я вынужден был поспешить по указанному ею адресу.
Нарушитель проживал в мансарде доходного дома, и, прежде чем заходить к нему, я выяснил его личность у соседей. Оказался он студентом Художественной Академии, звался Доналл О`Хара, и ни в чем предосудительном ранее замечен не был. Наоборот, соседи характеризовали юношу исключительно с положительной стороны. Так, с их слов, молодой художник охотно оформлял соседям поздравительные открытки, и никогда при том за этот свой труд не брал и полпенни (хотя от домашней выпечки, в качестве благодарности, отказаться сил в себе и не находил), расписывал яйца к пасхе, тоже даром, а на Рождество нарисовал целую картину, каковой жильцы украсили фасад своего дома к празднику. Удивительно положительный студент выходил из описания соседей. Даже подозрительно это.
— А бывают ли у него девицы, мэм? — поинтересовался я у его соседки, дамы в летах, но еще отнюдь не старушенции. Бывшей, как она сообщила, актрисе.
— Разумеется. — кивнула та с непередаваемым апломбом. — Но вовсе не для того, что себе навыдумывала эта мисс Бурпл. Молодой человек их у себя рисует. Хотя, честно говоря, лучше бы старая склочница была бы права, если вам интересно мое мнение. Картины, это очень хорошо, но надо в доме и живую женщину иметь.
Такие эмансипичесткие рассуждения со стороны пожилой леди, сказать по чести, несколько смутили меня, однако не до такой степени, чтобы не отметить произнесенной ею фамилии заявительницы. Поскольку сам я о том, кто именно вызвал констебля, не сообщал, то пришел к выводу, что конфликт мисс Бурпл с соседями куда как более давен и глубок, чем могло показаться на первый взгляд, и поставил себе в уме зарубку, поспрошать об этом прочих констеблей нашего участка.
Все требований инструкции были мною выполнены, и ничто более не препятствовало мне осмотреть место возможного правонарушения. Попрощавшись с соседями студента, и заверив их, что помощь мне не требуется, я немедленно поднялся по ветхой скрипучей лестнице к обиталищу молодого мистера О`Хара, и постучал в его дверь, не забыв произнести предписанную Уставом фразу "Откройте, полиция".
Житель мансарды оказался молодым и болезненно худощавым, навряд ли старше шестнадцати лет. Лицо его было заспанным, рубаха и брюки, видневшиеся из под халата, выглядели несвежими, а на заметной через дверной проем старенькой оттоманке наблюдался беспорядок. Из всего вышеперечисленного любой бы сделал вывод, что юноша перед моим приходом спал, а, следовательно, никак девиц демонстрировать был не в состоянии, если только не страдает лунатизмом (о чем его соседи не упоминали, а ведь будь с ним такая беда — неприминули бы). Однако же служба полисмена предполагает тщательное и всестороннее исследование поступающих нам заявлений, отчего и отринуть слова мисс Бурпл, посчитать их блажью выжившей из ума старушенции, я никак не мог.
— Мистер Доналл О`Хара? — поинтересовался я у юноши, и, дождавшись кивка с его стороны, представился сам. — Констебль Вильк. На Вас от соседей поступила жалоба, сэр, что вы демонстрируете в окно обнаженных девиц.
— Но здесь нет никаких девиц! — воскликнул художник, моментально просыпаясь. — Я совершенно один!
— Прошу меня извинить, мистер, но я обязан проверить это утверждение. — сурово ответил я. — Прошу Вас впустить меня в помещение.
— Да ради всего святого, извольте! — он всплеснул руками и посторонился, давая мне пройти. — Как можете видеть, комната тут одна, и кроме нас здесь никого нет!
— Хм… — я сдвинул свой шлем чуть на затылок, и огляделся, уперев руки в бока.
Что ж, как и обиталища многих студентов, виденные мною за полтора года службы неоднократно (увы, не всех соседи характеризовали столь положительно, как этого), эта мансарда была скудно обставлена, содержа лишь самый минимум необходимого: оттоманку, стол с изрезанной столешницей, на котором лежали несколько холстов, потертый платяной шкап, три видавших еще прошлое царствование стула из разных гарнитуров, да мольберт близ окна. В углу, за занавесью, угадывался умывальник и ведро для нечистот. Там же должна была быть и плита, если судить по проходящему по стене дымоходу.
— Попрошу Вас открыть занавесь и шкап, мистер О`Хара. Я должен убедиться, что там никто не скрывается.
— Убежден, что мне-то скрывать как раз и нечего, констебль! — вспыхнул художник, порывисто отдернул занавеску, и не менее резким движением распахнул шкаф.
Разумеется, никого там не было и быть не могло, но порядок есть порядок.
— Хм…
Я подошел к окну мансарды, однако и на стекле никаких признаков обнаженной девицы не обнаружил. А вот прямо напротив окна, на мольберте — обнаружил.
— Вот. — указал я юному дарованию на холст, где явно проглядывались, пока еще только в наброске, очертания женской фигуры. — Вероятно, имелось в виду это.
— Возмутительно! — воскликнул художник. — Это будет картина с греческой богиней Афиной, и она будет в одежде!
— Но сейчас этой одежды на ней не наблюдается. — отметил я. — Посему, я вынужден вынести Вам предупреждение, и попросить впредь закрывать эту мистрис Афину чем-то, когда не будете рисовать ее портрет. И поступать Вас так прошу впредь до тех пор, пока одежда не будет нарисована, поскольку отсутствие оной одежды может оскорблять чувства добрососедства. Вы согласны со мной, мистер О`Хара?
— Это ханжество, констебль, но я сделаю так, как вы сказали. — кивнул молодой человек, внимательно рассматривая меня. — Я, однако, тоже хочу попросить Вас о услуге. Видите ли, на этом полотне также должен быть изображен и второй греческий бог, Арес, и, как мне кажется, вы бы гляделись в его роли весьма выигрышно для полотна. Не уделите ли вы мне несколько минут? Я только сделаю карандашный набросок.
— Хм… В роли иностранца, сэр? Не уверен что мне это позволено правилами, при всем моем уважении к людям искусства. К тому же я вроде как при исполнении… — просьба художника ввергла меня в некоторый ступор.
— Иностранного бога военного ведомства! Уверен, в этом нет никаких нарушений! — горячо принялся убеждать меня тот. — И это займет не более чем пять минут! Не погубите, где еще я найду такой типаж?
— Хм… Военного, значит? Ну, хорошо. — решился я. — Но прошу Вас никому о том не распространятся.
Заняло это упражнение в рисовании, правда, чуть более, чем обещалось, однако результатом я мог быть вполне доволен: вышло на меня очень похоже, и уж точно лучше чем у нашего штатного мазилки. Из под карандаша того рисунки арестованных такие выходят, что опознать по ним кого-то можно лишь будучи очень пьяным.
По окончании же, распрощавшись с юношей, я спустился на улицу, где, у самого крыльца, меня уже поджидали и соседи художника, и мисс Бурпл с парой кумушек.
— И что же Вы скажете, констебль? — трагическим голосом вопросила бывшая актриса. — Наш сосед и впрямь преступил закон?
— Не совсем, мэм. — честно ответил ей я. — На его полотне и впрямь отсутствует изображение одежды на леди. Но и то, что должно бы быть под ней, оно отсутствует тоже. Я попросил мистера О`Хара закрывать холст до тех пор, покуда одежда не будет нарисована.
Поскольку добрые соседи из двух доходных домов явно собирались сцепиться в споре, участвовать в котором я не имел никакого желания, мне не оставалось ничего иного, как побыстрее откланяться, сославшись на службу.
От обиталища мистера О`Хара я направился именно туда, куда и намеревался перед этим — к мистеру Сабурами, ибо голод, как известно, не тетка, а такого крупного мужчину как я надобно кормить регулярно, чтобы не случился упадок сил, препятствующий исполнению служебных обязанностей. Но стоило мне лишь ступить на крыльцо кафетерия, как с соседней улицы раздался громкий сигнал полицейского свистка, на который моя нагрудная бляха отозвалась мелодичным перезвоном.
Ну, все понятно — свисток по форме два, означает что подкрепление полисмену не требуется, но помощь отнюдь не помешает.
Вздохнув о несостоявшемся обеде, я развернулся, и быстрым шагом направился в ту сторону, откуда слышался сигнал.
Буквально в сотне ярдов, за поворотом, моему взору предстал констебль Стойкасл, удерживающий за шкирку красномордого господина в помятом распахнутом светло-сером макинтоше поверх бежевого костюма в мелкую клетку, и без шляпы. Судя по качеству и потертости (вернее — не потертости) ткани пиджака, удерживаемый джентльмен, который нынче, отчаянно пыхтя что-то нечленораздельное, но явно — возмущенное, пытался вырваться из крепкой руки констебля, относился он к жителям среднего достатку.
— А, Айвен! — обрадовался Стойкасл, словно ожидал увидать на моем участке кого-то иного. — Гляди-ка какую пьянь я на твоем участке задержал. Еще и темнеть не начало, а он лыка не вяжет!
Собственно, он был прав — участок мой кончается только на следующем перекрестке, у дома с мезонинами. Однако же готов побиться об заклад, что шел он к мистеру Сабурами, когда этого пьянчужку приметил.
— В общем, волоки его в участок, дружище, пусть там проспится.
— М-м-ня-мыму-мымур сам! — подал голос задержанный.
— Вот, видишь — совсем никакой. — осклабился Стойкасл. — Даже имя свое произнести не может. Мистер, как тебя звать-то?
Он встряхнул пьяницу за шкирку, отчего у того начала болтаться голова.
— Мнэумнэээ ффесстокл о-о-о адвокат. — попытался ответить тот.
— Будет, будет тебе, любезный, адвокат. И адвокат, и обвинитель, и жюри присяжных. — хохотнул мой коллега. — Ну, чего глядишь, констебль Вильк? Забирай клиента, а я пошел. Меня пончики у Сабурами заждались!
Вот же гад! Пока я задержанного до участка доведу, покуда оформлю, ведь время обеда давно пройдет. Нет вот чтобы самому сволочь в кутузку…
Мы поставили друг-другу отметки о встрече в наших журналах дежурства, я принял (под роспись, разумеется, все строго по инструкции) задержанного, и потащил упирающегося и норовящего при этом упасть джентльмена в участок.
Боюсь, что по прибытии в него я был весьма далек от такой христианской добродетели, как любовь к ближнему. Обшарив карманы злосчастного пьяницы, лишившего меня обеда, а мистера Сабурами — клиента, и сдав все найденное, по описи, дежурному констеблю на хранение, я запихал задержанного в камеру к бродягам и цыганам.[1] Вот будет ему стыдобище, негоднику, когда проспится! Особенно, если подхватит вшей от соседей — уж тогда не только совесть грызть его станет.

Глава II

В которой констебль Вильк продолжает исполнять свои прямые обязанности, стойко перенося тяготы и лишения службы, доктор Уоткинс оказывает пострадавшим первую медицинскую помощь и обращает внимание следствия на странности дела, а инспектор О`Ларри не только успешно вербует штатского специалиста, но и обнаруживает источник зловредного токсина.
Наскоро перекусив пирожками миссис Хобонен, которые она продавала в обед дежурным констеблям в участке (старушка проживает неподалеку, готовит воистину ужасно, но в летнее время это единственная возможность достать что-то себе на обед, поскольку погреб с ледником в участке не предусмотрен, и принесенная с собой пища непременно протухла бы), я поспешил вернуться на свой участок.
От жареных на прогорклом масле, начиненных квашеной капустой пирожков у меня началась натуральнейшая изжога, а привкус во рту стоял премерзопакостный — хорошо хоть икота, как в прошлый раз, когда я отведал стряпню миссис Хобонен, не приключилась, — однако эти неудобства никак нельзя было счесть достаточным основанием для того, чтобы отлынивать от несения службы.
В последующий час я успел шугнуть с набережной стайку мальчишек из фабричных кварталов — нечего им делать там, где гуляют джентльмены и леди, стибрят ещё чего, а коли так уж хотят на корабли поглазеть, то пускай бегут к докам, как и я в детстве бегал, — и рассудить спор между кэбменом и приезжим деревенщиной. Молодой, лет семнадцати, провинциал прибыл вторым классом из Рёкьявида, главного (и чуть не единственного) города Туманного Эрина, в Дубровлин, и, уже усевшись в кэб, отказался платить названную цену за проезд, сочтя ее чрезмерно высокой. Пришлось объяснить, что таковы правила имперской столицы, установленные городским магистратом: сел, так плати. И если молодой джентльмен не желает оказаться в участке…
Он не желал.
Хотя цену, конечно, кэбмэн задрал несусветную. Видано ли — два гроута за пятиминутную поездку! Осталось лишь утешить себя тем, что не я принимаю законы, а лишь тщательно слежу за их выполнением.
Еще чуть позже я попросил слегка подгулявшего в пабе "Русалка и Тритон" джентльмена покинуть набережную, тот поведал мне о своей боязни плаваний и том, что он уже спешит на ждущий его корабль, отказался от сопровождения, и слегка нетвердой (но все еще остающейся в рамках приличия) походкой поспешил к причалам. Я внимательно проследил за ним — не раз такие вот гуляки рассказывали мне подобные истории, оказываясь при том лжецами, — но этот господин и впрямь поднялся по сходням на палубу бригантины "Бранвен", и со спокойной душой я вернулся к обходу.
Проходя мимо заведения мистера Сабурами я с печалью вспомнил пирожки миссис Хобонен, которые все никак не желали улечься у меня в животе, и, дабы не расстраиваться, отвернулся в противоположную сторону. Взор мой при этом уперся во вход Института Благородных Девиц, к которому я сегодня провожал сестру Епифанию.
Стоило мне лишь глянуть в ту сторону, как высокая арочная дверь института распахнулась, а на пороге его появилась донельзя растерянная монахиня. Увидав меня эта невысокая, весьма пожилая и сухонькая сестра всплеснула руками, сложила их в молитвенном жесте, на миг возведя очи горе, истово перекрестилась, и засеменила в моем направлении.
Я, признаться, не привык к таким проявлениям чувств при виде полисмена, и поспешил ей навстречу, подразумевая неладное. О, как я оказался прав!
— Констебль, ох, констебль, как хорошо что вы здесь! — громким шепотом зачастила монахиня, вцепившись в мой рукав. — Скорее, пойдемте же скорее, пока этого не увидели воспитанницы и остальные сестры! Это же такой ужас, это же страх Господень, я сама-то думала, что мое старое сердечко не вынесет такого зрелища!
— Да что случилось, сестра? — удивился я, давая увлечь себя в направлении входа в институт. — Опять на кухне сидит здоровенный пасюк?
Был с полмесяца назад случай, не в мою, правда, смену. Здоровенная крыса неизвестно как пробралась в это женское царство, — с корабля пришла, не иначе, — и нахально расположилась с уворованным куском вареного мяса прямо на разделочном столе, до полусмерти напугав повариху. На женские визги рыжая тварь никоим образом не реагировала, и монашкам, дабы справиться с сим наглым захватчиком, пришлось звать на помощь полицию. После того случая, в институте завели кота, быстро ставшего всеобщим любимцем. Видал я его несколько раз в окне: здоровенная раскормленная скотина с наглой мордой. И тоже, кстати, рыжий. В общем, настоящий ирландец — одобряю.
— О, боюсь все гораздо и гораздо хуже. — престарелая Христова невеста продолжала тянуть меня за рукав, увлекая по коридору института. — У нас в саду… Ох, я вымолвить не решаюсь, Вам самому на это надо глянуть, констебль.
Пара встреченных нами девиц проводили нашу пару удивленными взглядами.
— Они же сначала разговаривали в беседке, смеялись, я сама слыхала. — тараторила монахиня, открывая двери на нашем пути. — А потом уселись пить чай, и через некоторое время, я пошла спросить, не надо ли чего…
За дверьми оказался внутренний двор с садом в колониальном стиле. Бассейн в центре, имитирующий озерцо с каменистыми берегами, на его кромке беседка и небольшие домик в ниппонском стиле, с окошками под самым скатом крыши, вечнозелёные кустарники, бамбук, сосны, кипарисы по всему двору, равно как и заросшие мхом валуны, между которыми петляют тропинки, выложенные из булыжников разных форм и размеров. Прямо и не знаю, что за удовольствие ходить по таким, когда можно сделать тропы из нормальной брусчатки?
— Я подошла, — монахиня всхлипнула, продолжая тянуть меня за рукав с настойчивостью локомотива, — глянула, да и сердце у меня обмерло. А внутри, внутри-то тишина мертвая, будто и нет никого, а они ж все там!
Мы стремительно приближались к строениям в глубине сада.
— А я и войти боюсь, и бежать боюсь, страх меня такой взял. А она — там. И не шевелится.
— Да кто же, "она"? — попытался я вклиниться в речь пожилой сестры.
— А она. Вот. — монахиня указала на приоткрытую до половину дверь (узкую и низкую, я если и войду, то с трудом) в домик.
На выскобленных до белизны досках отчетливо виднелась бледная рука, выглядывающая из-за полуоткрытой ширмы-двери. Женская, судя по форме, и покрою манжета на сером рукаве.
— Стойте здесь, сестра. — сурово приказал я, и стремительно открыл дверь.
Монахиня сдавленно пискнула. На полу вытянувшись во всю длину, лежала леди в строгом платье из очень хорошей ткани. В глубине помещения, а домик представлял собой одну единственную комнату, виднелись еще несколько женских тел.
Наклонившись к лежащей у входа даме, я, как учили, попытался проверить у нее биение жилки на шее.
— Жива. — констатировал я, поднимаясь. — Но без чувств.
Честно говоря, первоначально мне инструкция предписывала оценить место происшествия, но, поскольку первым его я обнаружил, так уж случилось, впервые, мой растерянный порыв вполне, надо полагать, простителен.
Выяснив же, что предо мною не хладный труп, а вполне живая леди, я вспомнил о своих обязанностях, и немедленно оглядел комнату, не входя, впрочем в нее. И правила таковы, да и, даже кабы я про них запамятовал, протиснуться внутрь домика с моими габаритами довольно проблематично.
Очень скромный это оказался домик, с настоящей монашеской аскезой возведенный: стены, без лепнины или резьбы, ковров и позолоты, отделанные простой серой глиной. Полы застелены обычными соломенными половичками, — кажется, они называются "татами", хотя я не уверен в этом, — из мебели только низенький овальный столик и сундучок, скорее даже шкатулка, натуральная мечта старьевщика, должен заметить.
Имелся в домике также очаг, в самом центре зала, такой… Бедняцкий очажок, открытый, над которым, на огне, можно готовить и кипятить воду — этакие только в глухих деревнях и на в конец уж нищих окраинах встречаются.
Прямо напротив входа имелась ниша, в которой виднелись дымящаяся, и распространяющая приятные ароматы курильница, цветы в неказистой вазе, и лист бумаги на стене, с начертанным на нем вручную, какой-то, я полагаю, кисточкой, а никак не пером, изречением из писания: "Мужи, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь, и Себя предавайте за них". Ещё, вокруг столика, сервированного простейшими чашками и чайником (столь же затрапезного вида, что и сундучок), а также полупустым подносом с пирожными, было несколько каких-то пуфиков, на которых ранее, вероятно, сидела обнаруженная мною леди и ее товарки.
Сейчас же и остальные леди, подобно первой из увиденных мною, лежали вокруг стола, живописно раскинувшись. Четверо из них были облечены в светлого тона платья, пятая же, почти невидимая мною за столиком, была в монашеском одеянии. Вероятно, это была мать-настоятельница.
Падали, дамы, по всей вероятности внезапно — три чашки валялись на полу, одна, при том, в виде осколков, чай из них разлился по полу, а под стол натекло что-то еще, более темное. Вино?
— Сестра… Простите, не знаю Вашего имени. — повернулся я к престарелой монашке.
— Приняла с постригом имя Евграфии, вот уже тридцать пять лет тому как. — сообщила она мне.
— Сестра Евграфия, в этот сад выходов из института и обители сколько?
— Два. — ответила она. — Врата из обители сегодня затворены, а из института мы с вами пришли.
— Тогда я попрошу Вас пройти к воротам из института, и проследить, чтобы никто до прибытия полиции в сад не входил, и, если окажется, что кто-то внутри, не выходил из него тоже. Сам я останусь охранять место происшествия. И, попросите кого-нибудь пригласить сюда врача. Вам понятно, сестра?
— Да. — кивнула в ответ она, развернулась, и засеменила по тропинке к трехэтажному особняку позапрошлого века, соединенному стеной из дикого камня со зданием аббатства Святой Урсулы. Собственно, именно в этом особняке Институт Благородных Девиц и располагался.
Я же вновь глянул внутрь домика, и, вздохнув, потянул из кармана свисток. Темная лужа под столом все росла и росла, и, боюсь я, никакое это не вино.
Я покачал головой, вставил мундштук свистка в рот, и, ухватив его у самых своих губ, подал сигнал по форме четыре. Негромкая, почти неразличимая трель пронеслась по саду, и все сидевшие на деревьях птахи немедленно вспорхнули в воздух. Животные вообще, я слыхал, недолюбливают этот сигнал, как правило, являющийся вестником чьей-то смерти. Да и мне слегка от него на уши надавило.
Первым, что неудивительно, мне на подмогу примчался запыхавшийся констебль Стойкасл.
— Что?.. — он глотал воздух, словно выброшенная рыба. — Случилось?
— Сам глянь. — предложил я.
— Мер… Уф, мерзко. — заключил он, пытаясь отдышаться. — Кто у калитки?
— Э? — не понял я. — У какой калитки?
— У калитки в стене, разумеется.
— А там и калитка есть? — удивился я.
— Балбес! — резко выпалил он, развернулся, и бросился по тропке, прочь от меня.
Вернулся Стойкасл быстро, раньше того, как подоспели еще несколько констеблей с соседних участков патрулирования.
— Ушел. — он зло сплюнул наземь. — Калитка нараспашку, сестры-привратницы тоже нет. Прикрыл на запор покуда, чтоб не шастал никто. Да не журись, Вильк, про тот ход мало кто знает. Монахини им сейчас почти и не пользуются — только утром, за молоком через него шныряют. Так им до рынка ближе выходит. Инспектору я сам доложусь о открытой калитке, пусть на меня рычит за то, что я тебе раньше про нее не рассказывал.
Он махнул рукой.
— Пойду, сестру у входа сменю, а то опять сержант все мозги съест, если наших монашка вместо констебля встретит.
И вновь я остался один ненадолго. Едва Стойкасл сменил на посту сестру Евграфию, как, один за другим, появились, сначала еще пять констеблей из нашего участка (двоих Стойкасл развернул, чтобы никого не выпускали из института и обители, еще одного направил к калитке, и последнего к запертым воротам, на всякий случай), затем появились старший инспектор Ланиган, в сопровождении инспектора О`Ларри, даггеротиписта О`Кучкинса и его ассистента, Бредли, тащащего аппарат для съемок и раскладную треногу. К моему удивлению, с ними не было мистера О`Блинка, нашего штатного художника.
Все четверо быстро прошли к охраняемому мной домику, задержавшись лишь на пару мгновений у поста Стойкасла — тот доложил о обнаруженной им открытой калитке.
— Ну-с, констебль, докладывайте, что у нас тут? — потребовал Ланиган, заглядывая в домик.
— Пять леди без чувств, но живы. Слабо шевелятся, инспектор, и им все хуже. У этой, что у порога, осмелюсь доложить, пульс все слабее и слабее. Еще одна леди, вероятно мать-настоятельница обители, лежит за столиком, предположительно зарезанная — крови, осмелюсь доложить, на полу все прибывает и прибывает. Я, согласно инструкции, в помещение не входил, чтобы не повредить улик.
— А если аббатиса еще жива?!! — возмутился О`Ларри.
— Бросьте, Брендан, живые так не лежат. — отмахнулся старший инспектор. — А отчего полагаете, что зарезана, Вильк, а не, например, ей размозжили голову?
— Тогда бы, при всем моем почтении, и вимпл и корнетт пропитались бы кровью, а видимые из-за стола край платка и шляпы сухи и белы. — ответил я.
— Резонно. — кивнул старший инспектор и развернулся к даггеротиписту, вместе с ассистентом устанавливающему свой аппарат для снимков на треногу. — Мистер О`Кучкинс, долго вы еще? Полагаю, дам надо бы вынести на воздух.
— Непременно надо. — раздался голос за моей спиной.
Я резко развернулся, и узрел средних лет джентльмена, с небольшими аккуратными, слегка рыжеватыми усиками, какие часто носят кавалеристы, облаченного в распахнутое кремовое пальто поверх темного костюма в мелкую полоску и котелок. В левой руке мужчина держал пухлый кожаный саквояж с блестящими ручками.
— Уоткинс? — воскликнул Ланиган. — Что вы здесь делаете?
— Странный вопрос, инспектор. — с огромным внутренним достоинством ответил тот. — Я доктор, и мой долг оказать помощь этим несчастным. А поскольку мой дом находится в непосредственной близости от обители, неудивительно, что сестры обратились за помощью именно ко мне. А теперь позвольте приступить к моим обязанностям.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • Несси о книге: Кэт Форд - Сильная рука [любительский перевод]
    Нда..определенно расширяет кругозор. Чем дальше читала, тем больше понимала, что это не мое(БДСМ). Но, блин, не могла оторваться!!

  • moonlight о книге: Алиса Ардова - Мое проклятие
    мне очень понравилась книга!! героиня умная и добрая. было интересно читать , сюжет захватил. единственное смутило что любовь не возникла сама по себе, а этому поспособствовали некоторые свойства героини, но автор сгладил этот момент, описывая то как они проводят время вместе , узнают друг друга

  • Alena741 о книге: Виктория Лукьянова - Чистая любовь
    Мля... Как тут печально всё

  • len.glu о книге: Виктория Лукьянова - Чистая любовь
    Литнет. Золушка (уборщица, но в глубине души — дизайнер), мистер начальник (охренительный чел, проблемы с кукушкой — он даже пахнет парфюмом "M. Gr." — О, нестареющие 50 ОС!). На этом можно было бы написать, обладая склонностью к написанию литературных произведений, что-нибудь эдакое душещипательное на вечерок... А не тоску.

  • Werenok о книге: Евгений Черкасов - Герой с магическим протезом
    Посредственный рассказик

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.