Библиотека java книг - на главную
Авторов: 49515
Книг: 123371
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Ольга, княгиня зимних волков»

    
размер шрифта:AAA

Елизавета Дворецкая
Ольга, княгиня зимних волков

© Дворецкая Е., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть первая

Ладога, 1-й год по смерти Хакона Богатого Родней

Как и многие судьбоносные события, это началось со столба дыма над Дивинцом. Дозорные давали знать, что с моря идет обоз. Этой вести Ингвар сын Хакона ждал давно и с нетерпением. Обычно он принимал гостей у себя в гриде, в крепости, но этот случай был особенным. Поэтому вскоре Ингвар, одетый в новый синий кафтан с синей же шелковой отделкой, уже стоял на причале возле устья Ладожки и вглядывался в близкую оконечность мыса, за которой расстилался Волхов. Вот-вот оттуда покажутся первые корабли, которые он уже видел со стены. На одном из них едет его судьба. Еще немного – и он увидит свою будущую жену и новую хозяйку вика Альдейгья.
Однажды они уже встречались. Семь лет назад Ингвар, тогда тринадцатилетний отрок, ездил с отцом за Варяжское море, в Бьёрко: такой же вик, только в земле свеев, на берегу озера Лёг[1]. Там уже почти сорок лет правил глубокий старик Бьёрн конунг, с которым ладожский воевода Хакон состоял в отдаленном родстве – таком дальнем, что его можно было подкрепить заново. У дряхлого Бьёрна имелась на то время последняя незамужняя внучка – Фрейлауг, девочка восьми лет. Когда Хакон намекнул хозяину, что был бы рад найти в его семье жену для сына, тот расхохотался, глядя на рослого нескладного подростка:
– Ну, куда ему жениться, он ведь… слишком стар для нашей Фрей!
– Пока невеста подрастет, я, глядишь, и помолодею! – не растерялся жених.
Ингвар сын Хакона имел куда больше оснований верить в себя и не теряться перед насмешками, чем это обычно бывает у подростков. Год назад, едва получив меч, он принимал участие в походе киевского князя Ингвара, своего тезки и дяди по матери, на богатую Романию. Поход окончился разгромом, живыми вернулись немногие, а юный наследник ладожского ярла приобрел и опыт, и веру в свою удачливость. Здесь на Бьёрко он хотел не только посвататься, но и нанять побольше дружины: ведь Ингвар киевский намеревался повторить поход, дабы смыть бесчестье.
– Ну, а пока не помолодеешь, я буду звать тебя Альдин-Ингвар – Ингвар Старый! – воскликнул Бьёрн конунг. – Приезжай опять лет через семь-восемь, я погляжу: если будешь уже достаточно молод, может, и выдам за тебя мою внучку.
Так за Ингваром сыном Хакона и закрепилось прозвище Старый. Под ним его знали по всему Восточному пути, от Бьёрко до Романии, что позволяло не путать его с Ингваром сыном Ульва, киевским князем. Прошлым летом он уже мог бы воспользоваться приглашением Бьёрна, но как раз в это время умер его отец. Альдин-Ингвар был провозглашен воеводой Ладоги, и в этом качестве у него нашлось множество дел. Ему предстояло заключить новые договора со всеми князьями, конунгами и ярлами, чьи владения простирались к югу от Ладоги: до Константинополя за Ромейским морем и до Страны Рубашек за морем Хазарским.
Две важные ключевые точки – исток Волхова и Киев – трудностей не обещали: там сидела довольно близкая родня. Из Волховца[2], чей хозяин носил титул конунга, происходила мать Альдин-Ингвара, Ульвхильд, а ее младший брат Ингвар уже лет десять правил в Русской земле. Примерно столько же времени ему было подчинено племя зоричей, жившее на реке Ловати. Далее начинались земли смолян, где правил Сверкер конунг – родственник Бьёрна из Бьёрко, благодаря чему между верховьями Днепра, населенного кривичами, и берегами озера Лёг, то есть землей свеев, поддерживалась оживленная связь.
Взяв в жены внучку Бьёрна конунга, Альдин-Ингвар обеспечил бы себе наилучшие возможности для перемещения товаров и дружин. За минувшие годы он уже не раз совершал этот путь до самого Царьграда – дважды в составе войска руси, еще трижды с торговыми обозами. В свои двадцать лет он мог считаться одним из самых опытных и сведущих людей в словенской части Восточного пути. Несмотря на молодость, он был вполне способен управиться с делами.
Вот только самому ездить за невестой ему теперь было и некогда, и не по званью. Поэтому еще летом, когда уходили последние корабли, он отправил на Бьёрко своего старого воспитателя, Тормода Гнездо, во главе посольства, которое должно было рассказать Бьёрну конунгу новости и предложить ему отпустить невесту к будущему мужу.
Как говорят словенские сказители, дело делается гораздо медленнее, чем об этом можно рассказать, но Альдин-Ингвар был человеком терпеливым и умел ждать. Но вот ушел в Нево-озеро последний лед с Волхова, берега покрылись зеленью, и даже старый Ингваров курган – словене называли его Дивинец – выглядел помолодевшим. Каждый раз, выйдя за чем-нибудь из дома, Альдин-Ингвар поглядывал в ту сторону: не видно ли дыма над вершиной? В свободное время он выходил на стену крепости и тоже смотрел на север – туда, где высокие курганы на ближнем берегу сторожили последний перед виком отрезок реки.
Альдин-Ингвар знал, что на свете много стран куда теплее. В Киев, где живет его дядя Ингвар конунг, лето приходит на месяц раньше, а уходит на месяц позже. В Херсонес, что на ближнем берегу Ромейского моря, зима едва заглядывает одним глазом, а в Романии ее вовсе, считай, не бывает: четыре года назад он провел там зиму с торговыми гостями. «Я из народа рос, с разрешения императора живу на подворье Святого Мамы», – он до сих пор помнил эти слова по-ромейски, которыми полагалось отвечать, если кто-то из местных властей спросит светловолосого варвара, кто он и что здесь делает.
Но нигде он, рожденный на берегах Волхова, не чувствовал себя так хорошо, как здесь. Даже в угрюмые дни, когда серое небо отражается в серой воде, сея мелкие слезы на серые избушки под кровлями из увядшего дерна.
Хоть их род и считался варяжским, родина Ингвара сына Хакона была именно здесь. В эту землю был зарыт прах уже пяти поколений его предков – с тех пор как Ингвар, сын легендарного Харальда Боезуба, после гибели отца в битве при Бровеллире приехал сюда, в тогда еще почти пустынное место, искать себе счастья. Не раз над устьем Ладожки бушевало пламя, старый вик сгорал до основания и возрождался и вот дожил до хороших времен. Одд Хельги, которого словене звали Олегом Вещим, проложил путь до Романии, благодаря чему сюда и даже дальше на север потекли ромейские товары и восточное серебро. Ладога богатела, собирая дань с окрестной чуди и сбывая ее на юг. С мыса между Волховом и Ладожкой глядя на север, туда, где из-за поворота зеленого берега должны были появиться корабли, Альдин-Ингвар улыбался, представляя, как будет показывать молодой жене ее новые владения.
Узнает ли она его? Со дня обручения Альдин-Ингвар заметно «помолодел». Прежнего подростка сменил мужчина значительно выше среднего роста, крепкий, с высоким, хотя довольно узким лбом, из-за чего щеки казались округлыми. Светло-русая бородка окружала небольшой рот. Черты лица у него были правильные и производили очень приятное впечатление. Держался он приветливо, как человек спокойный, уверенный и дружелюбный, и был равно вежлив со всеми: как с придворными ромейского василевса, так и с ладожскими рыбаками.
Конечно, Фрейлауг тоже подросла. Тогда, в день их единственной встречи, она была еще слишком мала для суждения, что за женщина из нее выйдет. Но Альдин-Ингвар не сомневался, что его женитьба окажется удачной. Он не гонялся за красотками и в каждой женщине готов был ценить саму женскую сущность, в какую бы оболочку ее ни облекла судьба. Девушка королевского рода, уж ясное дело, научена всему необходимому, а с местными особенностями он познакомит ее сам. Они будут жить счастливо и дадут продолжение ладожскому ответвлению старого рода Скъёльдунгов, восходящего к самому Одину. «Я богат своей родней – она у меня даже в Асгарде!» – так шутил прежний ярл Хакон, за что и был прозван Хакон Богатый Родней. От Одина Хакона ярла отделяли двадцать три поколения, и о каждом из предков он мог рассказать. Альдин-Ингвар, разумеется, тоже.
Однако в тот день, когда долгожданные корабли наконец появились на голубой глади широкой реки, молодому ладожскому ярлу потребовалось все его мужество. Вот корабли миновали короткий отрезок Ладожки между устьем и причалом, Альдин-Ингвар обшарил взглядом корабль Тормода, потом два следующих, но не нашел ни одной женской фигуры.
– Прости, вместо невесты я привез тебе плохие новости! – подойдя к сходням, развел руками Тормод Гнездо. – Эту девушку призвала на службу богиня Гевьюн.
– Ты хочешь сказать… – Альдин-Ингвар нахмурился.
– У них в Бьёрко зимой ходила горячка, многие болели. Умерли Бьёрн конунг, его младший сын и двое внуков. В том числе и она.
Альдин-Ингвар помолчал, пытаясь осмыслить эту новость. Ощущение было такое, будто он раскатился на санях с горы и со всего размаху врезался в невидимую стену. Все его ожидания и мечты враз стали ненужными. Развеялись, как дым. Не стало будущего, которого он ожидал целых восемь лет, и показалось, что и сами эти восемь лет были сном.
– А из наших людей… – С трудом собираясь с мыслями, он все же вспомнил, какой вопрос нужно задать.
– Нам пришлось похоронить там Глядоту, Большу и Фастульва. Ну да ничего! Там уже много наших. – По многолетней привычке Тормод называл «нашими» словенских купцов, иным из которых случалось умирать в поездках за Варяжское море. – Нам дали для них хорошее местечко. Там же, где, помнишь, Гороша Изрядович…
Альдин-Ингвар бездумно кивнул. Сердце заливала боль потери – как холодная вода. Он совсем не знал ее, Фрейлауг, дочь Олава, внучку Бьёрна, но хорошо знал тот образ, который взлелеял за эти восемь лет в своем сердце, и теперь ощущал такую же боль, как если бы потерял действительно близкого человека.
– Я привез тебе другого хорошего гостя. – Тормод сделал знак кому-то на корабле.
По сходням к ним приближался мужчина средних лет, темноволосый, с прямым носом, вытянутым вперед, будто клюв. По виду незнакомец был человеком как решительным, так и учтивым. Синий кафтан с серебряной тесьмой на груди, зеленый плащ, отделанный широкой полосой цветного узорного шелка, золоченая застежка, настоящий рейнский меч на перевязи – весь его облик говорил о знатном происхождении и богатстве.
– Это Биргир ярл, сын Эйлива, доверенный человек новых конунгов Эйрика и Олава.
Гость поклонился:
– Понимаю, Ингвар, что не могу заменить тебе ту, кого ты ждал. Но все же надеюсь, наши встречи пройдут не без пользы.
– Не сомневаюсь в этом, – пробормотал Альдин-Ингвар, однако потом сделал усилие и взял себя в руки. – Рад приветствовать здесь посланца конунгов, сыновей Бьёрна. Сколько с тобой людей? В чем имеете нужду?
Через день ладожские старейшины – словене, варяги, чудины – были званы на пир в честь возвращения посольства. Все уже знали, что свадьбы не будет, и голоса звучали приглушенно.
Выяснилось, что у Олава за эти годы родились еще две дочери, но старшей из них сейчас было всего пять лет.
– Конунги поручили мне передать, что если ты пожелаешь, они отдадут тебе любую из этих юных дев, – рассказывал Биргир ярл. – Но и не будут в обиде, если ты сочтешь еще одно десятилетнее ожидание чрезмерным.
– Без княгини нам нельзя еще десять лет, – заговорили старейшины.
Два поколения назад ладожская ветвь потомков Харальда Боезуба утратила звание конунгов и с тех пор считалась подчиненной владыкам Волховца. Звались они воеводами, но между собой ладожане до сих пор называли их своими князьями – и по привычке, и ради самоуважения.
– И также конунги передали тебе некий совет, если будет у тебя желание его выслушать, – продолжал Биргир.
Он говорил на северном языке, но в Ладоге его кое-как понимали не только мальчишки, но и собаки на пристани, а уж старейшины свободно общались на нем, как на родном. Многие и сами вели род от варяжских гостей, когда-то здесь осевших и переженившихся на словенках и чудинках.
– С удовольствием выслушаю совет от конунгов Эйрика и Олава, – учтиво кивнул Альдин-Ингвар.
– У тебя есть возможность подыскать невесту не менее знатную и тоже в родстве с нашими конунгами, причем не так далеко. Тебе известно, что родич Бьёрна конунга, Сверкер конунг, правит южнее твоих земель, на реке Днепр, в городе под названием Сюрнес[3]. У него, как говорят, несколько жен и есть дочери.
– Я знаю Сверкера конунга, хотя не видел его дочерей, – подтвердил Альдин-Ингвар. – Он не показывал их мне, а я не спрашивал, поскольку у меня же есть… была невеста. Но теперь, пожалуй, этот совет придется ко времени.
– Так ты все же сможешь породниться с нашими конунгами, а заодно и со Сверкером, – добавил довольный Биргир. – Я поеду отсюда к нему, и если ты пожелаешь, переговорю с ним об этом деле.
– Еще будет время об этом подумать. У тебя ведь есть и другие поручения к Сверкеру конунгу, надо полагать?
На это Биргир ответил лишь многозначительным взглядом и улыбкой: дескать, позже.
Все привезенные свеями товары сложили в клети при гостином дворе и лишь два тюка, по виду тяжелых, взяли в дом. Тюки были обернуты в промасленную кожу и крепко перевязаны. Через день после пира Биргер пригласил Альдин-Ингвара к себе и упомянул, что привез франкские мечи: не хочет ли ярл взглянуть? Разумеется, ярл хотел – как женщина не откажется взглянуть на сирийские бусы или ромейские шелка, даже если не собирается ничего покупать. Тюк развязали, и на свет явились десяток клинков длиной почти в пару локтей: с коротким череном вместо рукояти, пока без гарды и ножен.
– Это заказ Сверкера конунга. Он пожелал приобрести мечи для своей дружины, и у него есть хорошие мастера, чтобы сделать полный набор[4]. В уплату он посылал собольи меха, которые получал с Волжского пути.
Альдин-Ингвар понимающе кивнул: какие-либо другие товары, кроме соболей, равные этому тюку по стоимости, потянули бы на целый обоз. А тех соболей он помнил, поскольку получал десятую часть при перегрузке – как и любой владелец отрезка торгового пути. Теперь из этих двадцати клинков два причитались ему, и это был такой подарок судьбы, что даже тоска потери отступила.
Прихватив через льняной рушник, он взял клинок и повернулся к оконцу. Клинки еще не были заточены, но понимающие люди знают, что прикосновение пальцев вредит хорошей стали. Ниже будущей рукояти четко виднелись буквы, составлявшие надпись «Ulfberht», со знаками креста в начале и в конце.
– Похоже, что настоящие? – Альдин-Ингвар улыбнулся Биргиру.
– Надеюсь, что так. Хотя ты прав: в последнее время развелось много подделок.
– У нас тут Свеньша с Рановидом такой же скуют: сам Ульфберт не отличит.
– Мастер Ульфберт давно умер. Наверное, теперь кует мечи для дружины Одина… хотя нет, он же был христианином. У нас есть верный человек, который может купить такие вещи. Ты знаешь, наверное, что короли франков запрещают продавать их язычникам?
– А ваш верный человек, как я догадываюсь, христианин?
Биргир снова улыбнулся:
– В торговых делах Кристус полезен. Поэтому непобедим тот конунг, у которого торговые люди – христиане, а дружина почитает Одина. Такой не пропадет и в мирное время, и в военное.
– А я где-то слышал, что Кристус прогонял торговцев подальше от храмов. Выходит, с тех пор он переменил свое мнение и стал покровителем торговли?
Они посмеялись. Потом Биргир пристально взглянул на Альдин-Ингвара:
– Так могу я надеяться, что повезу в Сюрнес и твое поручение? Ну, что мы говорили насчет сватовства? Видишь ли, я хочу вернуться домой еще этим летом, поэтому не могу медлить…
Альдин-Ингвар ответил не сразу. Он молчал, но думал об этом все те дни, что Биргир провел в Ладоге. Не раз ему хотелось спросить у гостя, знает ли тот что-нибудь о дочерях Сверкера – взрослые ли они, от каких матерей, что о них говорят? – но останавливал себя. Это будет пустое любопытство: ведь Биргир, впервые приехавший на Восточный путь, едва ли может знать о делах смолян больше, чем сам Альдин-Ингвар – и живущий куда ближе, и не раз бывавший в той стороне.
Он знал, что область смолян – малого племени в составе союза кривичей – известна северным людям уже лет сто, а то и больше. Отец Сверкера – сводный брат все того же старого Бьёрна конунга из Бьёрко – когда-то ушел туда с дружиной и занял место воеводы. Во всех крупных торжищах, тяготеющих к берегам Варяжского моря, сидел воевода с дружиной, связанный договором с местными жителями. Он охранял торговые пути от разбоя, не допускал никакого кровопролития и свар на торгу. В Свинческе, как в Бьёрко, Хейтабе, Дорестаде, Рёрике, Рибе и других местах, имелись «воинские палаты» – длинный дом, где жил вождь и при нем человек сорок-пятьдесят хирдманов.
Но воевода Олав, а потом и сын его Сверкер располагали чем-то большим, нежели просто дружина в сорок копий. Они обладали прочными связями с Бьёрко, а через него и с Хейтабой в Ютландии. При их посредничестве старейшины смолян, в том числе и сам князь Ведомил, легко находили надежных покупателей на свои меха, мед, воск, льняную пряжу и тканину. А также и продавцов приятных вещей, на которые можно было все это обменять: разных женских уборов, фризской шерсти и ромейского шелка ярких цветов, узорной посуды. Под руководством Олава в устье Свинца была выстроена удобная гавань.
Воевода возглавлял пришлых торговцев, а князь – местные общины. Они были связаны взаимной пользой, но каждый стремился подчинить другого. Воевода Олав был силен и уважаем, но сын его Сверкер понимал, что после смерти отца ему придется трудно. И предпринял ловкий ход: посватался к старшей дочери князя Ведомила и хоть не сразу, но заполучил ее в жены.
Однако и это не помогло сохранить мир: еще через несколько лет соперничество перешло в открытую схватку, которую выиграл Сверкер. Князь Ведомил и род его сгинули, а Сверкер стал и воеводой, и князем одновременно. Он сам собирал дань с племени смолян, сам продавал ее купцам-свеям, сам же взимал со сделок десятую долю. Малые племена кривичей – угряне, дешняне, порошане, березничи и другие, что подчинялись смолянским князьям, его власти не признали, и их ему пришлось приводить в покорность силой. Этим он был занят и по сию пору. Тем не менее его положение на важнейшем перекрестке Пути серебра делало родство с ним весьма желательным.
Купцы болтали, что Сверкер брал по девке чуть ли не от каждого из знатных смолянских родов, так что недостатка в женах и детях уж, наверное, теперь не испытывает. Но дети от пленниц Альдин-Ингвара не занимали. Пусть его род утратил королевское звание, но не утратил кровь, которая связывала его с древними конунгами Севера и самими богами. А значит, он мог выбирать супругу лишь среди равных себе. В жены Альдин-Ингвару годилась лишь дочь Сверкера от брака со смолянской княжной, заключенного еще до войны, – если таковые дочери у того имелись. Но, сколько Альдин-Ингвар ни пытался, разговоров о дочерях Сверкера припомнить не мог.
Зато всплывали в памяти смутные слухи о его матери – будто бы она такая сильная колдунья, что предвидит будущее, даже знает срок собственной смерти… Врут, наверное. Раньше Альдин-Ингвар лишь посмеивался, слушая такое. Но теперь, если он надумает породниться со Сверкером, в семейных делах того стоит разобраться как следует.
Маловероятно, чтобы даже при наилучшем исходе переговоров ему отдали невесту прямо сразу. Не обязательно даже, что ему покажут девушек и позволят самому выбрать. Если они договорятся, Сверкер, скорее всего, лишь даст обещание осенью прислать в Ладогу дочь с приданым. Наиважнейшее дело сейчас – найти общий язык с самим Сверкером. И это Альдин-Ингвар не мог передоверить никому.
– Пожалуй, мы сделаем вот что, – наконец ответил он Биргиру. – Я поеду в Сюрнес вместе с тобой. Мы обсудим со Сверкером наше дело, а ты сможешь сразу, как вернешься домой, рассказать Эйрику и Олаву, чем закончились переговоры.

Смолянская земля, 12-й год по гибели Велеборовичей

Были те самые дни, когда зеленая дымка на ветвях густеет день ото дня – на глазах. Казалось, вчера еще сквозь кроны было видно прохладное весеннее небо, а сегодня уже взор упирается в нежно-зеленую сень, и понимаешь, что вот-вот она сомкнется в сплошной полог, накроет тебя, окутает со всех сторон, на пять месяцев погрузит в кипящее, шепчущее море листвы.
День был ясный, солнечный, утренняя влага успела высохнуть. Ведома бродила по склонам оврагов, цепляя взглядом желтые брызги мать-и-мачехи среди бурой листвы, но смотрела больше в небо. Учат, что при сборе трав нужно повторять заговор к матери-земле, но она никогда не делала этого. Она вообще ни о чем не думала. Выходя в лес, Ведома лишь вздыхала поглубже – и человечий мир выходил из груди вместе с долгим выдохом. Сознание растворялось среди стволов и ветвей, и она плыла, рассеянным взглядом будто выискивая потерянное, но на самом деле ничуть о нем не беспокоясь. Она не думала, куда идти – лесная земля сама раскатывала под ногами невидимую дорожку. Не выбирала, какие цветки или ветки взять – они будто махали ей: нас, нас! Мы годны, мы поможем! Она двигалась медленно, будто лист, подхваченный неторопливым речным потоком. То петляла по склонам оврагов, то шла прямо, но старалась не выходить на открытые места. Порой наклонялась, чтобы сорвать очередные два-три цветка, в лад с клонящимися на ветерке ветвями.
Впереди показался просвет, и она хотела свернуть в сторону, но взгляд привлекло некое движение, необычное среди колыханья ветвей. Там шевелилось что-то большое и темное. Покачивалось на месте… немного передвигалось в сторону и снова покачивалось… Лад движений непонятного темного пятна увлекал за собой; Ведома выпустила ручку корзины и пошла вперед.
В просвете между деревьями стало видно, что темное пятно на поляне не одно. Их было три… нет, четыре… Три медведя – молодых, судя по не очень высокому росту, – спиной к ней стояли на задних лапах, покачивались, притоптывали, немного извиваясь, как они делают, когда чешут спину о стволы.
Завороженная этим зрелищем, Ведома сделала еще пару шагов и припала к толстой березе, чтобы меньше бросаться в глаза. Ее белая шерстяная шушка, отделанная узкой черной тесьмой, почти слилась с березовым стволом.
Медведи, к счастью, смотрели в другую сторону, зато она отлично видела того, кто стоял на противоположном краю поляны, прямо перед ними. На первый взгляд это тоже был зверь, но Ведома видела, что это человек в медвежьей шкуре и с личиной. Судя по движениям, это была женщина, притом не слишком молодая. Переваливаясь с ноги на ногу, она исполняла медвежью пляску, а четыре зверя повторяли за ней. Не было гудьбы рожков и сопелок, которыми подобные действа сопровождаются на зимних и весенних игрищах, все совершалось в лесной насыщенной тишине, лишь под птичий щебет и посвист ветра.
Ведома уже видала многое и к разному привыкла, но теперь смотрела, затаив дыхание. Весна в этом году вышла запоздалая: снег давно сошел, но тепло все не приходило, деревья медлили распуститься, а травы – прорасти. Матери-земле надоело ждать. И вот сама бурая земля поднялась, выползла из берлоги, встала на ноги и приказала своим детям плясать, подталкивая ход годового колеса.
Чем дальше смотрела Ведома, тем лучше понимала, кто перед ней. Этой матерью медведей могла быть только одна женщина. Ведьма-рагана[5] – так ее звали в этих местах, где славяне-кривичи жили в тесном соседстве с голядью. Другого имени у нее не было, а если и было, то его никому не полагалось знать.
Девушка застыла, вцепившись в ствол березы. Перехватило дух, по коже поползли мурашки. Ведьма-рагана была особенной – не то что бабы-ведуньи и волхвиты, живущие каждая в своем роду и только на велики-дни приходящие во главе родичей в святилище. Она обитала здесь с незапамятных времен – как рассказывали, с той поры, как первые потомки Крива явились на верховья Днепра и потеснили голядь. Все знали, что могущественная Ведьма-рагана обретается в лесной глуши, но мало кто мог похвалиться тем, что ее видел. Иной раз кто-то встречал ее, кто-то даже получал помощь, к примеру, заблудившись в чаще, однако всегда это был какой-нибудь свояк из другой веси, или младший брат покойного деда, или еще кто-то, но не сам рассказчик. Басни не сходились между собой в том, какова она: одним она являлась молодой бабой, другим старой, третьим опять молодой, даже молоденькой девушкой-подростком.
В последний раз о встрече с ней рассказывали недавно, пару лет назад, и тогда она предстала старухой весьма почтенных годов. Но эта, пляшущая с медведями, была, сколько удавалось определить под шкурой и личиной, средних лет – не юная резвушка, но и не скрипящая костями старуха. Получается, она не просто перерождается из старухи в девчонку, чтобы снова начать взрослеть, а просто от точки смерти начинает двигаться вспять и молодеет постепенно? Кто бы мог подумать!
Завороженная пляской медведей и чудной встречей, краешком сознания Ведома прикидывала, чем ей все это грозит и что делать. Разумеется, заклинательная пляска не предназначена для чужих глаз. И она не смогла бы так приблизиться, если бы ее не привели сюда невидимые тропы самого леса, не принесли выдохи проснувшейся земли. Сейчас она стояла, слившись с березой и дыша с ней в лад: это простой отвод глаз, бабка Рагнора выучила ее этому еще лет восемь назад. Но если она сдвинется с места, чары разрушатся и ее наверняка заметят. Так что лучше стоять и ждать, пока все кончится.
А если… Если ее заметят и сочтут, что она осквернила волшбу своим присутствием, то три медведя разорвут ее на месте. И не пополнятся смолянские предания рассказом о княжеской дочери, встретившей в лесу медвежью мать, потому что никто об этом не узнает.
И сколько уже было таких случаев – о которых никто не узнал? Ведома впервые задумалась об этом, и стало жутко. Но знает об этом лишь одна она – Ведьма-рагана.
Вот пляска окончилась. Медведи встали на четыре лапы и спокойно направились прочь. Ведома провожала глазами их мохнатые спины, исчезающие в глубине ветвей. Потом подняла глаза и вздрогнула: сдвинув на затылок медвежью личину и прикрыв ладонью глаза от солнца, Ведьма-рагана смотрела прямо на нее. Потом опустила руку и поманила: подойди.
Ведома помедлила, в глубине души питая слабую надежду, что это не ей. Но волхвита снова поманила ее, уже с заметным нетерпением. Ведома перевела дух и вышла из-за березы…
Она ступала по траве, будто по облаку, не чуя под собой ног. Вот, стало быть, как это бывает. Но страха не ощущала. Ведома была не чужда тайным искусствам – бабка, старая королева Рагнора, обучала внучку с раннего детства. Но то были северные чары, чуждые земле смолян. И то, что Ведома сумела увидеть женщину, в которой воплотился дух этой земли, означало, что она стала для этого достаточно сильной.
Ведома приблизилась и застыла в трех шагах. Да, она не ошиблась, перед ней стояла примерно ровесница ее матери. Под медвежьей шкурой на ней была обычная человеческая одежда: голядская сорочка, понева, состоящая из куска тканины, обернутого вокруг пояса, – «бранча», как ее называют. На плечах «валянка» – синее шерстяное покрывало вроде большого платка. Белесые брови, черты лица, уже покрытого морщинами, бронзовые браслеты подтверждали ее племенную принадлежность. И по выговору, когда она открыла рот, было ясно, что это голядка.
– Ты знаешь, кто я? – спросила она по-словенски, но выговор тоже ее выдавал.
– В-ведьма-рагана, – почти твердо ответила Ведома.
– А ты кто?
Ведома промолчала. Не следует называть свое имя подобному существу, не разобравшись, что у него на уме. А Ведьма-рагана изучала ее пристальным взглядом, в котором не видно было ни вражды, ни дружелюбия.
А перед волхвитой стояла девушка уже взрослая, «полная девка», как говорят о готовых для замужества, худощавая, довольно высокого роста. Из-под белой косынки спускалась на плечо длинная светло-русая коса. Собой она была весьма хороша: правильные черты продолговатого высоколобого лица, напоминающего о ее варяжской крови, на носу легкая горбинка, пухлые румяные губы сложены строго. Одета она была в обыкновенную шушку белой шерсти, с рукавом до локтя, с красным тканым пояском, и лишь короткая низка стеклянных бусин, желтых и синих, выдавала в ней дочь состоятельного родителя.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.