Библиотека java книг - на главную
Авторов: 48475
Книг: 121100
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Подонок в моей постели» » стр. 3

    
размер шрифта:AAA

Пальцы летают по струнам, тело качается в такт движения моего смычка, и я подхватываю вокальную линию, улыбаясь, когда делаю это правильно, и ноты отображаются обратно: полные и звучные.
Стук в дверь разрушает момент, вырывая меня из песни.
Я нетерпеливо фыркаю. Если грузчики пришли слишком рано… Аккуратно кладу виолончель обратно в футляр и закрываю его. Я ковыляю к двери, готовая к конфликту, когда открою её.
— Привет, девчонка с виолончелью, — улыбается Дилан, гладко выбритый, переодетый и затаившийся на моём пороге.
— Дилан. Что ты здесь делаешь? — я удивлена, что не заикаюсь. Моё сердце как будто выключено.
Он прислоняется к дверному косяку.
— Знаю, у тебя есть миллион дел, которые нужно решить, прежде чем ты покинешь город через несколько дней, поэтому я пришёл спросить, не проведёшь ли ты со мной день вместо этого?
— Ты руководствуешься тем фактом, что будешь меня беспокоить? Это не лучшая стратегия, чтобы продать себя, — какая разница. Я уже продана, и правда в улыбке, преподнесённой ему.
Он держит в руках небольшой бумажный свёрток и два стакана.
— Я также принёс завтрак.
Мой желудок урчит из-за богатого аромата кофе. Я беру чашку и предлагаю ему войти.
— Тяжело сказать этому нет, — стадия, когда сказать ему нет невозможно.
Когда Дилан проходит мимо меня, его движения настолько дерзкие, что показывают, что он знает об этом. Чёрт, дерзость выглядит как секс, когда он так себя ведёт.
— Я не принимал тебя за фана Ланы.
Фаналаны?
— За кого? — разумеется, я была больше сосредоточена на его заднице в этих джинсах, чем на том, что он говорит.
— Эта песня, — он следует за мной в гостиную.
Я указываю на голубую пластиковую ванночку, на которую он может сесть, и занимаю своё место в нескольких шагах от него, отключая телефон и музыку.
— О. Это кое-что из того, что мне прислала Алекс, чтобы послушать, но да, она мне очень нравится.
Он ставит чашку и роется в сумке.
— Дай угадаю. Ты никогда прежде не слышала эту певицу.
— Ну, я не могу думать о других её песнях, но голос звучит немного знакомо.
Он качает головой на мой оборонительный ответ и протягивает мне выпечку.
— Ты оторвана только от поп-культуры или просто музыки?
Это не способ унизить меня — любопытство — поэтому легче ответить. Очень легко, на самом деле, потому что он заинтересован во мне и это… Ну, это мило.
— Не то чтобы я была изолирована. Мне нравится думать о себе как о внимательном человеке.
Сахарная глазурь крошится на моих губах, когда я откусываю кусочек фруктовой начинки.
— Ты просто стала занятой? — его глаза задерживаются на моём рте, и пространство между моими ногами вдруг становится теплей.
Я борюсь, чтобы сфокусироваться на разговоре.
— И я люблю играть… — киваю на мою виолончель. — Но это часы практики, содержание инструмента, изучение музыки, совершенствование техники владения смычком, прослушивание интерпретаций других людей тех композиций, которые я должна выучить. Когда заканчиваю всё это, я люблю быть в тишине. Мне наплевать на последние реалити-шоу, или кто на ком женится в таблоидах. Развлечения порождают шум, а не информацию. Я предпочла бы погулять с друзьями и поговорить об их жизнях, потом пойти в кино или поболтать о знаменитостях, которых мы никогда не встречали и не встретим. У меня есть цели, но они требуют работы. Я не ожидаю, что всё будет доставаться мне с лёгкостью, — я поспешно опускаю глаза. Могла ли я звучать более скучно и жалко? Вероятно, нет.
— Ты так сильно отличаешься от большинства женщин, с которыми я сталкивался. В хорошем смысле, — поспешно уточняет он.
Мой взгляд встречает его, и я тронута искренностью, которую там нахожу. Я чувствую, что краснею.
— Спасибо. Я много чего не хочу. Но определённо нуждаюсь в том, чего хочу.
— Мы похожи больше, чем я думал.
По моим щекам ещё сильнее разливается тепло, когда я улыбаюсь и доедаю свою выпечку. Он вытирается салфеткой и кладёт её обратно в пустую сумку.
— Время признаний.
Слабая паника вспыхивает во мне, когда я представляю те ужасные вещи, в которых он может признаться. О Боже… Мой взгляд метнулся к его левой руке в поисках кольца или линии загара, где могло бы быть кольцо.
Он замечает мой взгляд и смеётся:
— Я не женат. И у меня нет девушки, если тебе интересно. Но я тоже не из Чикаго.
— Ох. Ну, как и я, — я не должна испытывать такую радость из-за того, что он свободен. На самом деле это не имеет значения, если принять во внимание, на каком я этапе в своей жизни.
— Нет, я имею в виду, что не живу здесь. Я в городе лишь на несколько дней или около того, к тому же один.
Я стряхиваю крошки с пальцев, отвлекаясь от того, как разочаровало меня его заявление. Не из-за того, что он не живёт здесь, а из-за того, что он здесь только на несколько дней, и того, что переезжаю. Это подчёркивает то, что мы как корабли, проходящие в ночное время. Хотя сейчас день…
Я поднимаю голову и смотрю на него.
— Что привело тебя в Чикаго?
— Просто посещаю, — он наклоняет голову, повторяя моё движение. — И мне нужен гид.
Он просит показать ему всё вокруг. И я не могу. Это не в моей повестке дня. Это не то, в чём я хороша. И — самое главное — это очень плохая идея.
Но говорить ему нет…
— У тебя есть семья здесь? Те, кто могут принять тебя?
— Не-а.
Я верчу в руках стакан.
— И ты не можешь попросить кого-то из друзей?
— Честно говоря, люди, которых я здесь знаю, предпочли бы пойти в шумный бар и в уже посещённые мною места, — он делает паузу. — Кроме того, я хочу тебя.
Я чувствую, будто упала с лестницы: мой пульс ускоряется, а голова кружится.
— Я не лучшая в том, чтобы показывать город. Едва ли я здесь сама много чего видела, — даже не уверена, как проговорила эти слова, думая о том, что он хочет меня!
Дилан усмехается:
— Всё больше причин увидеть несколько мест перед отъездом, правильно?
Он не ошибался; это не первый раз, когда я пожалела, что не смогла увидеть больше, пока была здесь. Но это не повлияло на мой ответ. Мой ответ в значительной степени решился в ту минуту, когда он вошёл в дверь: так же плохо, как есть, так же неправильно, как чувствуется.
— Хорошо. Я сделаю это.
Его улыбка молниеносная и от этого горячее в два раза.
— Я также не хочу видеть нормальные места, ничего громкого и людного.
— Договорились, — я преувеличенно гримасничаю.
— Видишь? Ты идеально подходишь для этого путешествия.
— Возможно. Но я точно не знаю, где это «идеальное место», которое ты ищешь в Чикаго. Мы должны тщательно поискать. Мы могли бы прокрасться в кампус, — я так взволнована. Ещё один день в туфлях альтернативной Рэйчел, и эта мысль волнует.
— Давай держаться подальше от типичной и протоптанной тропы.
— Подожди, — я пишу сообщение Алекс.
«Куда я могу повести туриста, чтобы было незабываемо? Что-то классное и необычное».
Алекс немедленно отвечает одним словом, которое заставило меня улыбнуться:
«Наклон» (прим.: аттракцион The Tilt (Наклон) находится в Чикаго в Центре Джона Хэнкока и взгромождён на вызывающую головокружение высоту в 305 метров над землёй).
Я вызвала такси, и мы с Диланом спустились вниз, чтобы подождать на солнышке.
«Наклон» — идеальный выбор и, определённо, нечто, чего одна я никогда бы не сделала, но это непреодолимое препятствие, поэтому говорю водителю отвезти нас сначала в Миллениум-парк (прим.: общественный парк города Чикаго, входящий в состав паркового комплекса Грант-парк, располагающегося на берегу озера Мичиган. Миллениум-Парк Чикаго открылся в 2004 году и стал настоящим оазисом, где можно спрятаться от городской суеты и шума и насладиться природой и архитектурной красотой. Парк привлекает своими уникальными экспозициями и ландшафтом) — туда, где ни я, ни Дилан не бывали.
— Разве он не слишком переполнен туристами? — Дилан натягивает пару авиаторов серебристого оттенка, скрывающих большую часть его лица и отражающих большую часть моего в них.
Я ненавижу разговаривать с человеком и не видеть его глаз. Поправка: я ненавижу, когда не вижу глаза Дилана.
— Разве что совсем немножко, но это то, куда я всегда хотела пойти. И слышала много хорошего о…
— …Павильоне.
Я нахмурилась на его перебивание.
— Я хотела сказать о галерее Боингов. Думала, ты не бывал там.
— Не бывал, но все слышали о Павильоне и его архитектуре.
Я не знала, что он был настолько известен, но, по крайней мере, Дилан не кажется скучающим.
— Однажды Алекс рассказывала мне об этих статуях в галерее, будто они выглядят как коробки из-под молока. Звучит настолько причудливо, что хочется всё разузнать, — она понимала, как дразнить меня странными вещами, зная, что я никогда их не увижу, и желала получить ответную реакцию.
Он скользит рукой по моему бедру, останавливая моё дыхание, и хватает меня за руку.
—Ты восхитительно выразительная.
Тепло расползается выше по моей груди, и я надеюсь, что румянец не так заметен, как ощутим.
— Что я могу сказать? Я открытая книга, — это ложь, всё-таки есть сведения обо мне, которые я не могу рассказать. Подробности, которые я не хочу рассказывать ему.
Он улыбается и поворачивается посмотреть город, проплывающий за окном. Я делаю то же самое, вскользь осматривая его в слабом отражении, пока мы едем.
Несколько человек мельтешат перед входом, мы платим и идём через центральную набережную, останавливаясь взять пару содовых. Тонкая застёгнутая толстовка скрывает большую часть его татуировок, но он всё ещё получает несколько взглядов от людей. Возможно, он прячется за солнцезащитными очками, чтобы отгораживаться от людей. Я ненавижу, когда на меня пялятся так, как на него. Это из-за его татуировки? Или из-за того, что он так чертовски привлекателен?
Спонтанно я беру его руку, чувствуя немного его защиты и капельку сходства. Независимо от того, что в нём порождает взгляды, с этим осуждением он чувствует себя некомфортно. Я понимаю. Это то, что чувствую я, когда мой отец выставляет меня напоказ на своих благотворительных вечерах, будто являюсь причиной для пожертвований или поддержки.
Он смотрит вниз на наши руки — даже в очках удивление отражается в его чертах. Его губы трогает маленькая улыбка, и он слегка сжимает мою руку, посылая искры этим невинным жестом.
Дилан определённо не из моей системы, даже после потрясающей ночи, которую мы провели вместе.
— Разбираешься в архитектуре? — спрашиваю я, вспоминая комментарий в такси.
— Не совсем, хотя я действительно ценю хорошую акустику.
Чем павильон и известен, если судить по моей брошюре.
— Ты ходишь на большое количество концертов?
Он делает длинный глоток содовой.
— Да. А ты?
— Не на то количество, какое хотелось бы, — догадываюсь, что это совсем не тот тип концертов, на которые ходит Дилан.
— Может, у тебя будет больше времени теперь, когда ты уже получила степень.
— Вещи меняются, но я не могу видеть себя тонущей в свободном времени. Лишь новые обязательства в новом городе, — только на этот раз я буду знать всё меньше и меньше людей.
Дилан покачивает мою руку.
— Да, полагаю добраться до вершины — это всего лишь полдела. Поддержание этого тоже отнимает много времени.
Он взглянул на площадь, немного нахмурившись при виде появившейся толпы слоняющихся людей. Я тоже не любитель шумной толпы, поэтому не пытаюсь заманить его по направлению к Облачным Вратам (прим.: Cloud Gate — общественная скульптура, расположенная на площади AT&T Плаза в Миллениум-парке в деловом квартале Чикаго Луп. Считается, что образ скульптуры был навеян видом капли ртути, жители Чикаго переименовали её, для точности, в «Бин» или гигантскую «фасольку»).
Я забираю руку обратно, притворившись, что занята своей соломинкой, но главным образом потому, что мне нужно самообладание для следующего признания.
— Иногда мне интересно, стоит ли оно того.
— Время?
Я устремляю свой взгляд на землю перед собой.
— Да. Я получаю то, что всегда хотела, но это своего рода чувства, будто я, возможно, отказалась от большей части себя, чтобы это получить.
— Компромисс, — он произнёс это таким образом, будто понимает. Интересно, есть ли у него нечто подобное, с чем он может быть связан, или же Дилан просто слишком хорош в том, чтобы человек мог почувствовать себя понятым.
Я недостаточно храбрая, чтобы спросить.
— Ага. Компромисс. Я знаю, что трава всегда зеленее на другой стороне, но иногда представляю, кем бы была, если бы не хотела этого так сильно. Не отдавала бы так много часов моей жизни для самоотверженности.
Мы проходим несколько шагов, прежде чем он ударяется своим плечом о моё.
— Давай сыграем в притворство. Допустим, ты никогда не хотела быть музыкантом. Что бы ты делала?
— Я даже не знаю.
— Ты отстойная в этой игре.
Я фыркнула:
— Хорошо. Мне нравится думать, что я всё ещё буду заниматься чем-то в искусстве, но, думаю, точно такая же ситуация произошла бы, если бы я выбрала любую другую карьеру в искусстве. Поэтому, полагаю, в том же духе я буду флористом и буду иметь собственный магазин.
— Это метафора? Останавливаешься, чтобы понюхать розу? — он изучает меня. — Я смог бы видеть тебя в окружении роз, когда ты делаешь букеты.
— Смог бы? — я люблю, как он смотрит на меня, как воспринимает всё за своими очками. Я чувствую это, даже если не могу видеть. — Это могло бы быть настолько расслабляюще. Как ты вообще можешь устать в окружении цветов на протяжении дня? И они делают людей счастливыми.
— Не хотела бы стать кем-то известным или врачом?
— Нет. Я забочусь о музыке, а не о славе. Что касается медицинской профессии, я терпеть не могу иголки. Видишь это? — я наклоняю голову, чтобы он мог лицезреть крошечный шрам на мочке уха. — Седьмой класс. День рождения с ночёвкой у Брук Каннингем. Другие девочки подумали, что будет здорово, если они проколют свои уши, и я согласилась с ними. Давление со стороны сверстников. Я упала в обморок после того, как они прокололи одно ухо, и в конечном итоге получила инфекцию.
Он рассмеялся.
— Очевидно, у меня всё в порядке с иглами.
— Делать тату больно? Мужской шовинизм в сторону.
Он потирает грудь через свитер, видимо, подсознательно.
— Честно говоря, не очень. Больнее всего там, где кожа тонкая, но ощущается как царапанье.
Внезапно у меня появляется дикое желание запустить руки под его одежду и обвести пальцами его тату. Впиться в него ногтями. Татуировать его своими прикосновениями.
Смущённая мыслями — даже несмотря на то, что он не знает их — я заставляю себя вернуться обратно в игру.
— Кем бы ты был, если бы мог быть кем угодно?
— Я был бы доктором. Кем-то, кто существенно меняет ситуацию.
Я хотела бы сказать ему, что он уже тот, кто поменял ситуацию. Он в любом случае поменял ситуацию для меня. Но это звучит банально и слишком слащаво. Поэтому я молчу и просто киваю.
Путь к южной галерее граничит с насаждениями в пару футов высотой, отделяя цемент от небольших холмов, покрытых кустарниками и деревьями, что создаёт впечатление большей приватности, чем занятые места у входа на площадь.
Тогда я понимаю, что ничего не знаю о текущем выборе его карьеры.
— Чем ты сейчас занимаешься?
— Ничем, что было бы важным, — он пренебрежителен, но я слишком любопытная. Я подталкиваю его, когда он указывает на красную и золотую статуи. — Вот почему я не понимаю искусство. Субъективность даже не входит сюда. Это слишком странно.
Мы проходим мимо нескольких больших, гладко выкрашенных кусков с различными узорами.
— Не могу не согласиться, но думаю, что современное искусство, как предполагается, метафора.
— Для чего?
— Для всего, чем бы ты хотел, чтобы это было? Я всегда думала об этом, как о Роршахе (прим.: швейцарский психиатр и психолог, автор теста исследования личности «Пятна Роршаха» (1921 год). Ввёл в оборот термин «психодиагностика») в известном смысле. Только сами художники знают, что на самом деле это значит, но, если они не говорят нам, мы видим то, что хотим видеть. Они — отражение нас самих. Способ подключения нашего подсознания и сознательных умов.
— Как гороскопы.
Удивлённая, я поворачиваюсь к нему:
— Ты не веришь в них тоже?
Он качает головой:
— Они слишком обширные. Любой человек может ассоциироваться с неопределёнными обобщениями.
— Это правда. Я ненавижу астрологию. Мне не нравится сама идея того, что вещи могут быть предопределёнными.
— Ты не веришь в судьбу?
Я пожимаю плечами, отступая назад, пока пара с коляской не проходит мимо нас.
— Сама идея, что независимо от того, что мы делаем, как тяжело работаем, всё закончится в конечном итоге таким образом, который мы не сможем проконтролировать. Я ненавижу это представление. Оно отнимает смысл у всего.
— Ты не думаешь, что Бог отвечает на молитвы?
Я жую соломку, обдумывая вопрос:
— Похоже на противоречие. Если вещи происходят так, как хочет Бог, тогда молитвы кажутся глупыми. Если Он знает твоё сердце, то должен знать, когда чего-то слишком много для тебя, чтобы вынести и подняться, когда нужно, — необязательно спрашивать об этом. Но мне бы хотелось быть выше «всех уже увековеченных в камне» событий.
— Мне больше нравится думать об этом как о путешествии в пункт назначения, а не как о точном маршруте. Мы собираемся попасть из A в B, в C, но мы будем лететь? Идти? Ползти по битому стеклу, делая неправильный выбор на пути? Мне нравится иметь свободу, позволяющую добраться, куда я захочу, на собственных условиях.
— Интересный взгляд. Мне нравится.
— Спасибо.
Я продолжаю обдумывать то, что он сказал.
— Может быть, есть нечто большее, чем детали, что должно быть сказано для пункта назначения. Иногда это, безусловно, чувствуется как мой выбор, сделанный для меня, увлекающий за собой или нет. Неожиданные дорожные заграждения.
— Может, они не заграждения. Они — объезды, — он мягко кружит меня вокруг.
Я сглатываю.
— Как ты и я?
Толпа туристов приближается, с шумом вторгаясь в момент.
С удивительной силой Дилан оттаскивает меня в сторону одной из кадок и тянет за дерево подальше от тротуара.
— Что ты делаешь? — я снимаю веточку с волос, больше удивлённая, чем поставленная в неудобное положение.
— Я просто не хочу делиться тобой.
Моё сердце глухо застучало, и я вдруг становлюсь неуклюжей и застенчивой.
— Это глупо. Никто не пытался меня украсть. И, если бы они попытались, может быть, это должно было произойти, — мой смех увядает, когда я встречаюсь с ним взглядом.
— Им лучше не пытаться. Я не могу перестать думать о прошлой ночи, Рэйчел, — его голос ударами посылает тепло через мои кости, плавя меня изнутри. — Я затащил тебя сюда, чтобы сделать это.
Он прижимает меня к стволу дерева и обрушивает свои губы с настойчивостью, заставляющую меня смеяться от облегчения, потому что Дилан чувствует это безумное электричество, заряжающее воздух между нами целый день. Наши языки запутались, пальцы сплелись вместе, сжимая ткань, мои соски напряглись от такого тесного контакта с его грудью.
Задыхаясь, я обрываю поцелуй, потому что, если бы этого не сделала, я бы свалилась в обморок в тени. Мгновение, и я уже скучаю по теплу его рта.
Дилан тянет меня в удивительно сладкие объятия после только что произошедшего.
— Пойдём. Давай продолжим гулять и увидим ещё больше странного искусства.
— У меня есть идея получше.
Полчаса ходьбы, но я чувствую, будто проплыла весь путь, прогуливаясь в тишине с ним, смеясь и указывая на вещи, которые, в сущности, были бессмысленными, но в то же время казались смешными. Ничего из этого не влечёт меня, за исключением компании и его кривой улыбки, линии его челюсти.
Лифт достаточно быстр, чтобы заставить нас смеяться и устремиться наши внутренние органы к полу. Больше девяноста этажей вверх. Тени оставляют косую черту тьмы, располосовывая бледный пол. Тонкая дымка отделяет светло-голубое небо от оставшегося внизу города, но солнце сверкает блеском сквозь окна странной формы, восходящие от пола к потолку.
Никого нет внутри, за исключением оператора. Я драматично складываю руки.
— Добро пожаловать в «Наклон». Слышал об этом?
Дилан ухмыляется и снимает очки.
— Звучит как название плохого клуба. Пейте достаточно текилы и пол…
— …наклонится. Умно.
— Мне нравится, что у нас есть место для себя.
Тепло в его зеленовато-голубом взгляде подаёт мне слишком много мыслей, поэтому я делаю несколько шагов к окну, читая со своего телефона, а он следует за мной:
— Безопасность может сдержать до восьми посетителей за раз. «Наклон» предлагает уникальный вид в одну тысячи футов вверх. Это изменит ваш взгляд на Чикаго. Навсегда.
— Я не видел достаточно Чикаго, чтобы сформировать своё мнение, но, несмотря на это, я развлекаюсь. Что… Ох, — Дилан делает шаг вперёд к одному из свободных проходов, обрамлённому красными бархатными канатами.
Наклон оплачивается дополнительно, но я с радостью отдам свои деньги за жажду испытать себя чем-то новым.
Дилан касается моего предплечья, посылая покалывание по руке.
— Подожди секунду, — он направляется к оператору и разговаривает с ним мгновение.
Возвращаясь к окну на южную сторону, останавливаю взгляд, не желая смотреть вниз, пока мы не наклонимся, и я смогу насладиться полным ощущением. Это была моя идея, и я не хочу быть слабачкой, но, святое дерьмо, мы на высоте в тысячу футов и наклонимся на тридцать градусов над улицей. Стальные ручки по бокам от окна нагреты солнцем, и я плотно их сжимаю.
— Ты готова?
Я испугалась при звуке его голоса позади меня. Он кладёт свои руки прямо над моими и приставляет свои ноги к моим, прильнув к моей спине.
— Думаю, ты должен стоять у другого окна.
Он прижимается лицом к моей шее.
— Мне и здесь хорошо.
— Что ты делаешь? — мой голос выходит раздражающим дыханием.
— Нарушаю правила.
Губы Дилана на моей коже заставляют глаза закрыться, когда я внутренне содрогаюсь от удовольствия. Осознание сжимается в каждой точке нашего контакта, желая, чтобы мы были где-то одни и голые, и вспоминая, что, когда в последний раз мы были возле окна, Дилан был внутри меня.
Он кладёт подбородок на моё плечо, нежно дотрагиваясь до меня лицом.
— Рэйчел, открой глаза.
Я даже не почувствовала, что пол двигается. Дилан уже наклонил мой мир, и я не уверена, что хочу вернуться, чтобы увидеть, как это произошло.
Но я открываю глаза. Под нами всё такое крошечное. И город кажется таким искривлённым на краю, будто мы смотрим на снежный шар без воды и снежинок. Мир спешит под нашими ногами, совершенно не зная о нас. Я сильнее сжимаю руки на подлокотниках: от волнения, а не от страха. Может, потому, что хочу, чтобы грязный подонок прижался ко мне, но прямо сейчас ничего нестрашно, кроме мысли о возвращении в мою тихую квартиру одной.
— Здесь потрясающе.
Последняя мысль в моей голове — пейзаж.
— Ага, — я притиснулась ближе к нему, двигая задницей, не в силах остановиться, даже когда он шипит сквозь зубы и его член становится твёрже между нами. Что он делает со мной? Как он убивает всякое чувство приличия и самоконтроля?
— Пошли со мной, — он хватает мою руку и тащит на выход, когда толпа людей приходит на этаж, чтобы увидеть наклон. Оператор слишком занят, принимая деньги от новой группы, чтобы заметить, как мы прошли через дверь.
Сигнализация не звучит, но этот аварийный выход ведёт к лестничной клетке.
— Мы не должны…
Он закрывает губами мой рот, и его рука пробирается под юбку ко мне между ног, поглаживает меня через уже мокрые трусики, потом засовывает палец внутрь.
Он глотает мой стон и отодвигается, укусив мою губу.
— Мне необходимо попробовать тебя.
Причины покрываются дымкой, крошечные уколы света проходят сквозь тяжёлые бархатные шторы потребности.
— Мы не должны.
Его колени протискиваются между моих ног, и он толкает меня назад, поэтому я прислоняюсь к стене.
— Ты права. Мы действительно не должны, — горячее дыхание задевает моё бедро, когда он перекидывает другое себе через плечо и отодвигает мои трусики в сторону. — Ты убиваешь меня этим маленьким свитером, и удобной обувью, и набухшей влажной киской. Такое противоречие, — с томительно лёгким прикосновением он гладит мою расщелину. — Но вкус у тебя такой, блядь, прекрасный, Рэйчел, — он кружит языком вокруг моего клитора. — Скажи мне остановиться — я остановлюсь.
Слабый стон срывается с моих губ. Боже, любой может пройти по этой лестнице; оператор должен был заметить, что мы исчезли. Как долго он не придёт и не арестует нас? Нам нужно остановиться. Мне нужно сказать ему остановиться.
Мои бёдра приподнимаются и подгоняют Дилана двигаться быстрее. Мои руки хватают его волосы, и вопреки каждой унции здравого смысла, кричащего во мне, я прижимаюсь сильнее к его языку. Этот сексуальный, ухмыляющийся рот подводит меня ближе и ближе к краю того места, в котором я никогда не была, терзаясь от адреналина и осознания того, что это неправильно, но я не в состоянии остановиться.
Ощущения. Так. Хороши.
Он крутит двумя пальцами напротив моих внутренних стенок, пульсирующих возле той самой точки. Я двигаюсь на повышенной передаче, металл трётся о металл, раскалённый и горячий, ещё горячее, пока всё не сжимается и не разлетается искрами, опаляющими мой разум. Я кончаю с его рукой поверх моего рта, приглушающей звуки, которые я не в состоянии заглушить, и тяжело дышу через нос.
Я киваю, и он убирает руку подальше от моего рта, в то время как скользит пальцами другой руки и всасывает влагу, оставшуюся на них после меня.
— Ммм.
— Пойдём со мной домой, — я говорю с потребностью в голосе, звучащем совсем не как мой.
— Я думал, ты никогда не попросишь.

Глава 6

Как только я дала свой адрес таксисту, мои губы не покидают Дилана. Его шею, челюсть, мочку уха. Его рот. О боже мой, его рот.
От нежнейших, дразнящих касаний языка до резких прикусываний он утверждает себя в поцелуях, стирая память о тех, которые, я думала, лучшие, уничтожая все воспоминания о них. Моё тело — инструмент, и Дилан играет симфонию удовольствия, а я полна ощущений, кружащих по нему и уносящих меня.
Таксист откашливается, и я подпрыгиваю. Мы припарковались раньше, чем несколько секунд назад, но я слишком возбуждена, чтобы набраться необходимого чувства стыда. Дилан швыряет несколько купюр водителю и тянет меня из машины. Пока он ведёт меня вверх по лестнице к квартире, его руки не прекращают трогать моё тело.
Это забирает три попытки попасть ключом в замок, потому что его губы на задней части моей шеи устраивают короткое замыкание моей нервной системе, и делать что-то практически невозможно, кроме как стоять там с закрытыми глазами.
Мы проходим только первый этаж, прежде чем снова набрасываемся друг на друга. Моя ладонь уже под его рубашкой; его руки сжимают мою задницу и притягивают ближе, захватывая в плен мои между нами, но я не нуждаюсь в руках, чтобы целовать его или тереться о его член.
Дилан тянет мою юбку вверх (он что, собирается трахать меня прямо здесь?) и поднимает меня, подначивая обернуть бёдра вокруг него. Задница торчит из-под юбки, но он несёт меня по лестнице, и всё, о чём я волнуюсь, — то, чтобы мы быстрее добрались до квартиры, в которой есть кровать.
Он перехватывает моё бедро и потирает клитор, пока я отпираю дверь с несомненной точностью на этот раз, потому что моё тело командует, что хочет его сейчас же. Мы врываемся в мою квартиру и захлопываем дверь позади нас, срывая рубашки с друг друга неистовыми движениями и с почти сердитыми выражениями на пути к моей спальне. Я снимаю его очки и кладу их на стойку, потому что хочу видеть его глаза.
Они широко открыты и сфокусированы на моих.
Я ненавижу то, что Дилан ещё не во мне.
Не отрываясь друг от друга, мы натыкаемся на коробки в моей комнате, неспособные разделиться, пока не оказываемся рядом с кроватью и пока штаны и юбка не сняты. Остаются лишь его боксёры и мои трусики. Он отталкивает мою талию, и я приземляюсь на кровать и приподнимаю бёдра, чтобы помочь ему обнажить меня. Я потираю его наливающийся кровью член через ткань боксёров перед тем, как срываю их. Мягкий звук их приземления на мой пол — лучшее, что я когда-либо слышала.
Всё туманно, каждая клетка моего тела требует, чтобы я широко раскрылась для него, но Дилан был так хорош со мной сегодня, и я получила оргазм, поэтому наклоняюсь и беру его в рот. Низкий стон от него ударяет меня прямо между ног, отражаясь пульсацией глубоко внутри меня.
Вот оно. Это чувство сильное и сексуальное, и я сосу его с жадностью, желая больше, желая, чтобы он был таким же возбуждённым, как и я.
Он обхватывает мой затылок, и я беру его ствол глубже в рот, видя экстаз на лице Дилана, когда он трахает мой рот тремя жёсткими толчками, прежде чем вытащить член и потянуться за штанами, вытягивая презерватив из бумажника и надевая его.
— Мне нужно быть внутри тебя.
Послеобеденное солнце струится через окно, подчёркивая чёткость его телосложения и тёмных чернил, украшающих кожу. Я не хочу забывать этого дерзкого мужчину и авантюрного человека, которым была с ним. Как будто я могла бы быть такой всегда.
Импульсивно я переворачиваюсь, вставая на руки и колени, бесстыдно раздвинув ноги. Глядя через плечо, я улыбаюсь и вижу удивление на его лице.
Он гладит рукой мою спину и попку, едва скользя пальцем по щели попки. Мой позвоночник слегка напрягается из-за удивления и небольшого страха — я не хочу его там — но он, расположившись позади меня, толкается в мою киску, и беспокойство исчезает.
Дилан мог делать что угодно со мной, и всё бы чувствовалось хорошо.
Я жёстко кончила в «Наклоне», но это ничто по сравнению с ощущениями, когда его член скользит глубоко внутри меня мощными, сильными толчками. Его руки стискивают мои бёдра, крепко удерживая их, пока он вдалбливается внутрь достаточно сильно, чтобы подталкивать меня дальше по кровати. Трение нагревает мои колени, но я не хочу, чтобы он останавливался.
Через несколько минут он выходит.
— Повернись.
Я делаю это, но с хмурым взглядом, боясь, что всё испортила, инициируя позу.
— Тебе так не нравится?
— Нравится, но я хочу видеть, как трясутся твои сиськи, — он не теряет времени, погружается обратно и двигается медленнее, но сильнее.
Конечно, моя грудь подпрыгивает каждый раз, и я смущаюсь, но вместе с тем, как он кусает свою губу и пялится так, будто хочет меня проглотить, я решаю, что это горячо.
Он поднимает мои колени, разводя их как крылья бабочки, трение напротив моего клитора увеличивается, когда он полностью внутри, вытягивая больше удовольствия из моего тела. Его руки массируют мою грудь, обводя большими пальцами тугие бутоны моих сосков и слегка сжимая их.
Я хочу ещё больше. Так как он заставляет чувствовать меня храброй, то попросить его о том, что я действительно желаю, не будет слишком тяжело.
— Дилан?
— Да?
«Скажи ему, что ты хочешь».
— Я хочу, чтобы ты меня укусил.
Он сплетается своими пальцами с моими, закидывает наши руки над моей головой на матрасе и резко кусает мою губу, посылая спазмы через самые сокровенные мускулы, сжимающие его член.
— Ммм, тебе действительно это нравится, не так ли, детка?
— Да, — отвечаю я между поцелуями.
Он кладёт руку мне под задницу, чтобы помочь, наклоняя бёдра под более резким углом, чтобы его член тёрся о мою точку G. Дилан всасывает мой язык себе в рот достаточно сильно, чтобы почувствовать немного боли. Я не знала, что мне это нравится, до тех пор, пока он не пришёл со мной прошлой ночью.
Его бёдра задрожали, что сбивает моё дыхание, и он проделывает это снова, целуя меня грубо и быстро, будто не может насытиться реакцией моего тела на то, что сам же делает.
Дилан вколачивается глубже и перемещает свои колени, приподнимая меня до тех пор, пока он не оказывается на коленях, а я сверху. В этой позиции я выше него.
— Держу пари, что знаю кое-что ещё, чего ты никогда не делала, — он скользит губами на мою шею и интенсивно лижет, прежде чем начинает посасывать кожу. Щипает. Жалит.
Но ощущается это чертовски удивительно.
И тогда я обещаю, что больше никогда не буду насмехаться над Алекс из-за очередного засоса.
Неспособная оставаться на месте, я начинаю скакать на его члене с абсолютной несдержанностью. Это больше не я. Вообще не я. Это альтернативная Рэйчел, та, которую Дилан перенёс в пространство на — что? День? Такое чувство, что гораздо дольше, так что я легко отдаюсь ей сейчас. Ему.
Он наклоняется к моей груди, помещая губы чуть выше левой. Когда Дилан всасывает мою плоть в рот, я думаю, что могу кончить только от этого. Он покусывает и облизывает кожу, прокладывая путь к другой, чтобы оставить там такую же метку. Каждое пощипывание вызывает теплоту, его влажные посасывания устремляют меня выше, заставляя быстрее подпрыгивать вверх и вниз. Я так отчаянно нуждаюсь в освобождении, что кружится голова.
Дилан наклоняется ниже и начинает массировать лёгкими круговыми движениями мой клитор. Это всё, что нужно, и я полностью разряжаюсь, вздрагивая, стону его имя, когда кончаю вокруг него, посылая волны удовольствия, как крошечная лодка в бурном море. Обнимая меня, он ускоряет свои толчки, пока его член не дёргается внутри, пока Дилан не кончает.
Мы падаем смешанным клубком конечностей и улыбаемся. Дилан укладывает меня у своей груди, так что я маленькая ложечка (прим.: человек, чья спина касается груди другого человека во время сна). Тепло его тела и прошлые несколько дней настигают меня, и я поддаюсь тяжести своих век.
— Хей, — он гладит мою спину и целует в плечо. — Вставай-вставай и яйца жарь.
Тяжело моргнув, я понимаю, что свет сменился с садящимся солнцем. Я, должно быть, уснула в его руках.
— Я хочу. Завидую буфету старой мамы Хаббарда, — потягиваюсь и оборачиваю покрывало плотнее вокруг себя, внезапно проголодавшись. — Тебе нравится пицца?
— Две вещи, которые ты никогда не должна спрашивать у парня: «Тебе нравится пицца?» и «Хочешь пере…?» (прим.: в оригинале «Voulez-vous coucher avec moi?» означает «Хотите переспать со мной?» на французском — похабное приглашение к половому акту).
Я шлёпаю его по груди и улыбаюсь.
— Какую ты любишь? Пиццу, — я поспешно уточняю, так как озорной блеск появляется в его глазах.
— Как бы сильно мне не хотелось остаться в постели и съесть пиццу с тобой, боюсь, я должен идти. Я не хотел уснуть, и уже позднее, чем казалось.
Я поднимаюсь и киваю. Мгновение мы смотрим друг на друга, словно оба запоминаем линии наших лиц. Пробегаюсь пальцами по его взлохмаченным волосам и трогаю слова татуировки на его груди. Очень сильно хочу, чтобы он остался, провёл здесь ночь, но это больше, чем то, что я могу с лёгкостью попросить, и Дилан, безусловно, не напрашивался на приглашение.
— Ты скоро уезжаешь?
Он кивает.
— Завтра днём.
У меня есть дела перед переездом — раздражающие и важные дела — сегодня и завтра, но я бы оставила всё, чтобы провести ещё одну ночь с ним.
— Оу.
Он вздыхает и спускает ноги с кровати, повернувшись ко мне спиной. Я могла бы захотеть провести больше времени вместе, но он не предлагает.
Покрывало всё ещё тёплое от его тела, и я оборачиваю его вокруг себя вместо того, чтобы одеться. К тому же предполагаю, что мой лифчик до сих пор в гостиной и что я определённо не надену эти трусики снова.
Он хватает свою одежду и подаёт мне руку. Мы разговариваем, двигаясь через коробки в гостиную, где он поднимает рубашку и олимпийку с пола, прежде чем отправиться в ванную комнату.
Я вызываю такси и стою возле окна, глядя на соседей внизу. Сколько раз я стояла здесь, сидела здесь, репетировала, в то время как мир двигался без меня, проживая жизни, которых у меня никогда не было. Я больше не могу исчезнуть, как только делаю шаг со сцены. Я больше, чем просто сосуд для музыки, я человеческое существо. Я — Рэйчел. Я должна быть совершенно другой Рэйчел, чем была до Дилана или вместе с ним. Я не могу потерять себя, преследуя свои мечты. Целеустремлённость уже завела меня далеко, но это забрало некоторое сияние из моей жизни, изображая теперешнюю меня меньше, чем я должна быть.
Дилан обнимает меня, прижимаясь лицом к моей щеке.
— Я прекрасно провёл время с тобой.
Я отклоняю голову назад и смотрю на него.
— Я тоже.
Слабость овладевает моими ногами, когда его губы касаются меня снова, и я поворачиваюсь в его руках, прижимаясь к нему, желая чувствовать его тело, отпечатанным на моём, вытатуированным в моей памяти навсегда. Покрывало скользит вниз к моей талии, обнажая груди, и он кладёт на них ладони, превращая мои соски в острые пики.
Я хватаюсь за его шею, притягивая ближе, чтобы углубить поцелуй. То, как его губы прижимаются к моим, распространяет тепло в каждой части моего тела. Потребляя, требуя, настаивая. Это может быть последним поцелуем моей жизни, и он будет прекрасным для меня.
Дилан отстраняется и хватает покрывало, прежде чем оно не упало полностью, вновь обнажая кожу.
— Хорошо, ты — проблема, — он качает головой, кусает губу и дарит мне последний мягкий поцелуй. — Если я сейчас не пойду, то опоздаю.
Куда опоздает? Я не спрашиваю.
Он делает шаг в сторону, вытаскивая телефон.
— Ты должна дать мне номер телефона или свой электронный адрес.
Ох, я хочу. Я бы хотела увидеть Дилана снова, провести больше времени вместе, но это будет больше похоже на баловство в своего рода декадансе и в конечном итоге плохо скажется на моём здоровье. С ним я забываю себя и то, что у меня есть обязательства. И какое будущее у нас действительно будет?
Я вздыхаю.
— Каждая минута, проведённая с тобой, была восхитительной, но мы же не собираемся часто сталкиваться друг с другом. Думаю, мы должны двигаться и оставить это каникулами для тебя и диким прощанием с Чикаго для меня.
Небольшая улыбка Дилана печальна.
— Возможно, ты права. Мы даже не живём в одном штате, — он прячет телефон, и мы стоим, промедлив мгновение.
Я ненавижу, что разочарована тем, что он не пытается дальше. Но это самое лучшее. Правильно.
Это упрощает дело в долгосрочной перспективе. Я хочу знать, где он живёт, но чем меньше знаю, тем легче смогу его забыть, хотя не думаю, что когда-либо смогу забыть Дилана.
— Я провожу тебя до двери, — отблеск серебра привлекает моё внимание по дороге через кухню. — О, твои очки, — хватаю их со стойки и держу.
Он берёт их, раскрывает дужки и надевает очки на моё лицо, слегка коснувшись кончика носа.
— Оставь их. Они выглядят лучше на тебе, — с этими словами Дилан поворачивается и выходит из квартиры.
Я прислоняюсь к двери и позволяю странной грусти охватить себя. Это был лучший способ закончить жизнь в Чикаго, делая что-то весёлое и совсем не похожее на меня.
Странно, что это приключение сделало мой переезд гораздо печальнее, чем это было раньше.

***

Как бы сильно мне не хотелось сосредоточиться на будущем, несколько дней спустя мысли о Дилане поглощают меня на протяжении всего перелёта в Бостон. Чтобы закрыться от прохладного ветра и скрыть засосы, я ношу шарф — тот же, которым Дилан связывал мне руки. Я скрещиваю ноги, слишком хорошо осведомлённая о пульсации между ними, никогда не ослабевающей.
Я должна была записать его номер.
Для чего? У нас нет будущего. Это к лучшему, что я не взяла его контактную информацию. Смотрите, что случилось: два дня в его компании, и он заставил меня вытворять такое в общественных местах. Лучшая часть — или худшая, в зависимости от того, как я смотрю на это — я даже не чувствую себя плохо из-за этого.
Нет, у меня не может быть его номера. Я бы позвонила, ведь он слишком заманчив. Дилан — тот тип парня, который не помогает с целями, Дилан — тот тип, что отвлекает внимание. Я работала слишком долго, чтобы позволить этому случиться. Таким образом, он всегда будет идеальным воспоминанием времени, когда я стала немного дикой, прежде чем признала поражение. Воспоминанием, которое поселит искру в моих глазах, когда мне будет восемьдесят лет и внукам станет интересно, о чём я думаю.
Я надеюсь.
Я пролистываю бортовой журнал, ни на чём не останавливаясь, так как мысли о нём то появляются, то исчезают в голове. Мы на полпути в Бостон, когда я, наконец, вздыхаю и решаю оставить Дилана позади раз и навсегда.
Ну, может быть, не раз и не навсегда.
Я подключаю наушники к телефону и пользуюсь wi-fi авиакомпании для поиска песни. Дилан никогда не говорил мне название, но я помню, что название самой группы «Падшие ангелы». Хочу послушать её снова — саундтрек Дилана — хочу её так сильно, что прослушаю весь альбом.
Или два их альбома. Я вижу, как грузится веб-сайт группы. Скольжу по первой странице, ища ссылки, чтобы купить песни. Они новая группа. Очень успешная. Их первый альбом стал золотым и дважды платиновым. В настоящее время они находятся в мировом турне с несколькими остановками в Америке для поддержки их нового альбома.
Они играли в Чикаго ночью перед последним днём там, что кажется странным совпадением, и мне интересно, был ли Дилан из-за них в городе. Полсекунды спустя я знаю, почему он был в городе.
Мои пальцы застывает, и сердце громко стучит в ушах. Посередине страницы я нашла фотографию группы — пять татуированных рокеров.
Дилан — фронтмен.
Святое дерьмо.
В медленном режиме слайд-шоу воспоминания вспыхивают в моей голове.
Парень кулаком приветствовал Дилана в баре.
Дилан спрашивал, была ли Алекс фанаткой, когда я сказала ему, что именно она была той, которая купила ему выпить.
То, как он уклонился от моей похвалы, когда я сказала, что у него хороший голос, когда он пел в моей квартире.
Взгляды, которые он получал, когда мы пошли в Миллениум-парк, были не из-за того, что люди осуждали его за внешний вид.
Его понимание отсутствия у меня интереса к персональной информации о нём — Дилан, вероятно, успокоился, что я не была любопытной, как все остальные.
Большие очки, которые он надел и которые теперь на моей голове.
Как оператор «Наклона» смотрел в другую сторону, когда Дилан нарушал правила, стоя у меня за спиной, а затем повёл меня на лестничную клетку.
Причина, почему он ушёл, — выступление.
Я думала, он обычный парень, который боролся или стыдился того, что он делает в жизни.
Дилан Сент-Джон, вероятно, мог оплатить все мои студенческие долги, даже не вспотев. Он бы мог взять в аренду «Наклон» и принять участие в оргии с толпой супермоделей, с которыми был связан, если эти фото в галерее сайта не были фотошопом.
Ну а почему бы и нет? Он звезда. Он не моё воспоминание. Он не только моё всё.
Неряшливый мужчина, сделавший мне сандвич из крекеров, связавший меня и трахавший перед окном, был на обложке «Rolling Stone» в прошлом месяце. И я отказалась оставить ему свой номер или электронную почту. Большинство женщин отдали бы всё за его контактную информацию.
В то время как у меня не было его контактов тоже; теперь я знаю слишком много: «Когда Дилан Сент-Джон не в туре, он живёт в Лос-Анджелесе».
Я закрываю браузер, голова идёт кругом.
ЛА так далеко, но это реально. Теперь он слишком реален.
Всё тепло ушло из воспоминаний, спутанные и закрученные мысли волнуют воду. Он должен был быть частью моего прошлого, что горячо, потому что он — безымянный парень из нечестивого уик-энда. Я должна была быть в состоянии идти дальше и оставить наше совместное прошлое счастливым воспоминанием, двигаться вперёд с моими планами и серьёзной карьерой без сожалений. Он должен был быть забыт.
Теперь Дилан просто развлекательный журнал, новость о звёздах шоу-бизнеса, запрос в интернете. Теперь, когда я знаю, кто он такой, насколько легко за ним можно следить, как вообще я смогу когда-нибудь забыть о нём?
И, дерьмо, к чему я веду? Мне, в самом деле, необходимо его забыть.
Страницы:

1 2 3





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.