Библиотека java книг - на главную
Авторов: 54228
Книг: 133115
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Квадратное время» » стр. 2

    
размер шрифта:AAA

План, без сомнений, был хорош. Да только отсутствие зеркала и суровая реальность эпохи опрокинули мои расчеты еще до того, как я успел добраться до Невского, где, по моим соображениям, должны находиться правительственные здания.
Первой ошибкой стало любопытство. Очень уж хотелось своими глазами посмотреть, какова она, жизнь в прошлом. Влиться в непривычный на вид, но, как и в будущем, вечно куда-то спешащий поток людей мне удалось без труда. Двигаясь в сторону центра, я украдкой разглядывал прохожих, заодно – останавливался перед витринами, а то и вообще, проходил внутрь магазинов.
Это в двадцать первом веке тяжело разобрать, кто идет рядом с тобой, охранник из торгового центра, менеджер средней руки или скромный коммерсант-миллионер. Дешевая китайская одежда уравняла всех, отличить настоящий Hugo Boss от поддельного лично я не в состоянии даже на ощупь. Зато тут, в разгаре НЭПа, поговорка «встречают по одежке» более чем в тему. Особенности профессии и уровень дохода прекрасно заметны с десятка шагов. Так что уже спустя час я вполне уверенно разбирался в основных типажах, благо хоть какие-то знания истории школа, университет и телевизор сумели вбить в мою голову. Однако вовремя осознать глубину отличий своего собственного внешнего вида от привычных хроноаборигенам образов я не успел. И это стало второй ошибкой.
На выходе из заваленной барахлом антикварной лавки меня ждал представитель власти. По крайней мере, на его странной полукепке-полупилотке с красным дном, черным козырьком и оторочкой из серого барашка красовалась кокарда с серпом и молотом, а длинную темную шинель перетягивали кожаные ремни портупеи. Не иначе продавцу, еврею средних лет, показался подозрительным мой интерес к напольным английским часам семнадцатого века, и он умудрился кого-то послать за милицией. Сам же добрый десяток минут вешал мне на уши лапшу, как с подельниками вытаскивал данный предмет декора из дворца великих князей, попутно отстреливаясь направо и налево от конкурентов-мародеров.
– Милиция Ленинграда. – Представился служитель закона. – Предъявите документы!
Повеяло чем-то знакомым и безопасным. Возможно, именно поэтому я допустил третий, финальный промах, кардинально поменявший не только мои планы, но и, вероятно, всю историю данного мира. Вместо того чтоб с наглой мордой и раскатистой американской «R» заявить что-то академическое, на вроде: «What can I do for you, sir?!» я тупо, как школьник, проблеял:
– Вот… дома их оставил!
– Работаете? Учитесь? – тон милиционера изрядно похолодел.
– Учусь, на электрика, – как можно беспечнее постарался ответить я. – В универе…
– В каком именно, позвольте узнать?

До меня, наконец, дошло, единственный разумный выход – бежать. Что, собственно, я и сделал, мгновенно сорвавшись с места со всей силой молодых мышц, прекрасно натренированных в 21-ом веке бегом и лыжами. Преодолев в десяток прыжков чуть не пол квартала, уже начал надеяться на успех, когда какой-то балбес в военной шинели бросился буквально мне под ноги.
Подняться уже не дали, а сильный удар по затылку вообще отбросил в короткое беспамятство. Отлежаться, впрочем, не вышло, меня живо оторвали пинками от истоптанного в грязь снега, сунули сразу с двух сторон в ребра револьверы. Причем уже не вежливые служители закона, а какие-то полукриминальные, испитые типы в штатских пальто да помятых суконных кепках. Всего и отличий, что один рябой, без переднего зуба, а второй в очках с монументальной роговой оправой. По телу зашарили чужие руки.
– Милиция! – неуверенно вскрикнул я.
Все лучше, чем бандиты.
Извозчик! – вторил рябой куда-то в сторону. И, повернувшись, выдохнул прямо мне в лицо с запахом соленой рыбы неизвестной, но мерзкой породы: – Заткнись, гражданин!
– Червей-то у него нема, – остановил его напарник. – Пехом допрет, Шпалерка[11] недалече.
– Ловко чекисты сработали. Раз и взяли! – мелькнули обрывки разговора от проходящей рядом кучки молодежи, не иначе студентов-сверстников.
– Может, поперву в комиссариат? – попробовал возразить рябой, смачно сплевывая мне под ноги.
– Ты на шмутки позыркай! – осадил очкастый интеллигент, очевидно главный в команде. – Явная же контра, нешто мы будем два раза ноги оббивать, чай обувка не казенная!
Рябой отошел на шаг, окинул меня задумчивым взглядом и немедленно согласился:
– По любому шпиен! Или контра недобитая! – еще раз пребольно ткнул стволом в живот: – А ну, сунь руки в карманы, сволота! И двигай вперед помалу!
Ничего не оставалось, как выполнить команду. И тут обнаружилось страшное: паспорт и деньги бесследно исчезли! Идиот! Какое затмение на меня нашло, почему не подумал, не переложил их во внутренний карман куртки? Кому и что тут доказывать без этих бумажек?! От неожиданности я споткнулся и полетел опять на мостовую, как есть, с руками в карманах.
…Пришел в себя я в каком-то мрачном помещении за тяжелым, грязным столом, на который из рюкзачка уже вывалили все мои скромные пожитки. По голове, прямо за шиворот, стекала ледяная вода. С трудом удалось сфокусировать взгляд на сидящем напротив меня человеке: фуражка почти как у полицейских 2014 года, только сильно поменьше, поаккуратнее, да цвет верха темнее и синее. Более ничего похожего: куртко-рубаха болотно-армейского цвета, погон нет, вместо них красные засаленные петлицы, из которых торчат треугольные глазки малиновой эмали… Знать бы еще, что они означают.
– Оклемался, свинота? – из-за спины, с закопченной до черноты металлической кружкой[12] в руках, выдвинулся похожий товарищ, только на фуражке по-идиотски поменяны цвета, то есть верх темно-красный,[13] как сигнал светофора в ночи. Начальник, наверно – лет на двадцать старше, да на один треугольник больше. – А ну живо сказывай, бегунок, как до веселой жизни докатился!
– Что именно?! – просипел я, осторожно поднимая руки к голове.
– Надо тебе его байки опухать, – неожиданно поднял голову от писанины тот, что напротив. – Фамилию говори, – обратился он уже ко мне, – сколь лет, где живешь и место работы.
– Алексей Коршунов, двадцать три года, студент-электрик, – бодро начал я и почти сразу осекся.
Что говорить? Правду? Надеяться, что дежурные обезьянника (а куда я еще мог попасть?) вызовут сразу большого начальника? Да скорее за мной инопланетяне прилетят! Поэтому я скривился, как будто от неожиданного приступа боли, обхватил голову руками и выдавил со стоном:
– Не помню! Не помню больше ничего! Вот только…
– Ладно! – невероятно спокойно и равнодушно принял мою амнезию товарищ. Черкнул несколько строк в мерзкой, землистого цвета бумаге, и толкнул мне заполненный лист: – Подмахни!
Особо вчитываться не стал, черкнул закорючку. Все равно после удара соображаю через раз на третий.
– Особый ярус, в топорики! – с особым шиком вынес решение «писатель», откидываясь на спинку стула.
– Подымайся, загребай манатки, – скомандовал тот, что постарше. – В семьдесят седьмом тебе самое место!
Повели куда-то тихими длинными коридорами, удивительно чистыми и застеленными половиками. Вверх, вниз, решетка, часовой, двери, вправо, переход, решетка, влево, не иначе, строители взяли у правительства подряд на развитие географического кретинизма в среде заключенных. Наконец передо мною открылась перспектива очень длинного многоярусного зала, такого высокого, что его потолок терялся в сумраке. По правой стороне шли окна с затемненными стеклами, по левой тянулся бесконечный ряд окованных железом дверей; картина с незначительными вариациями повторялась на каждом из пяти этажей, которые, в свою очередь, соединялись узкими железными лестницами-галереями.
– Получай задержанного, – бойко выкрикнул мой провожатый.
Где-то сверху застучали каблуки, и скоро маленький, болезненно тощий конвоир в туго стянутой ремнем серой солдатской шинели повел меня на третий ярус – как оказалось, на очередной, куда более серьезный обыск. По крайней мере, на этот раз меня заставили раздеться догола, облапали в разных неприятных местах, долго исследовали подкладку и швы на основательно обваленной голубиным пометом одежде, удивлялись крою, фактуре ткани, подошвам ботинок Gastein, а особенно – обычным носкам, даже не поленились вытащить из них и попробовать на зуб резиновую жилку. Только много позже я понял, что подобная конструкция если и известна, то лишь богатым буржуям,[14] простые же люди используют специальные носочные зажимы-подтяжки, либо высокие, стягивающиеся под коленом гольфы.
Зато напрасными оказались опасения футурошока при виде застежек-молний,[15] надзиратели оказались прекрасно знакомы с данным изобретением. Хотя это не помешало им вертеть рюкзачок из стороны в сторону совсем по-детски, как новую игрушку. Я страшно боялся, что отберут все, вплоть до стоптанных кроссовок, «отельного» спортивного костюма и грязных боксеров, однако необычный, явно заграничный гардероб явно озадачил, а возможно напугал местную тюремную обслугу. Так что они довольствовались «подарком» в виде початой пачки одноразовых бритвенных станков, да тюбиком крема для бритья.
Спустя десяток минут дверь камеры, массивная, как у сейфа, почти бесшумно захлопнулась за моей спиной. Немедленно раздался тяжелый, ахающий стук защелки, а сразу за ним с хрустом два раза провернулся ключ.
«Как-то слишком выходит солидно для КПЗ», – подумал я, без сил падая на привинченную к стене железную раму с переплетенными железными же нитями-пружинами.

* * *

В моем персональном застенке мокро, темно и адски скучно. Четыре шага туда, четыре обратно, асфальтовый пол, забранное решеткой тусклое окно у потолка, под ним крохотный рукомойник очень странного устройства: для того, чтобы из крана потекла вода, надо левой рукой все время нажимать на длинный деревянный рычаг. В углу чудо цивилизации – чугунный унитаз не иначе как царских времен. Ни прогулок, ни газет, ничего, даже морды надзирателя не рассмотреть.
Единственная забава – стирать тряпкой струйки воды со стен и лужицы с полу, да читать выцарапанные на стенах не особенно утешительные надписи типа «кто может, сообщите на Ивановскую улицу, 24, доктор Алтуров расстрелян». Встречались и варианты посложнее, например, в красном углу химическим карандашом наивная и явно неумелая рука тщательно прорисовала образ-икону, а также оставила каллиграфическую (насколько это реально в данных обстоятельствах) надпись «раба Божья Екатерина думает о своих деточках, которые молятся за маму святому Угоднику Божьему. Январь 1925 года».
Кроме этого интересны календари на стенах, во множестве «расчерченные» предшественниками. Самый длинный тянется на одиннадцать месяцев, начат чем-то острым, так сделана примерно треть, затем идет простой и чуть позже химический карандаш. Самый короткий – всего двадцать дней. Поперек последних не закрытых клеток мало обнадеживающая приписка: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».[16]
Паек не скуден, но растолстеть сложно. Около семи часов утра в окошечко двери просовывают небрежно отпластанный от чего-то очень большого кусок темного хлеба грамм на четыреста, по качеству отдаленно похожий на «фитнес» из будущего. В полдень полагается небольшая мисочка разваренной в отвратительную массу каши, обычно ячменной, но иногда выдают пшенку или даже гречу. Вечером, на ужин, тарелка жидкого как вода и гадкого до несъедобности типа-супа с волокнами капусты и опять каша.
Хорошо хоть зимняя одежда из синтетики влагу практически не набирает и греет неплохо. В этой малости странные порядки содержать арестантов «в чем и с чем пришел» сыграли мне на руку. А еще на пользу пошла самая обычная лень, из-за которой я не стал подниматься в номер отеля в 2014 году, чтобы выложить немногочисленные «гостиничные» шмотки перед прогулкой-игрой, а лишь зачекинился и забрал ключи от номера.
Самое удивительное и приятное: сохранились лекарства и презервативы – расстроенные моим непонятным шмотьем вертухаи просто не заметили их во внутреннем кармашке на молнии. Собственно говоря, я про таблетки и сам забыл, чуть не год назад мать собрала скромный комплектик «от всего», когда меня понесло на пару недель попугать рыбок в Красном море. После чего он так и болтался в рюкзачке, благополучно перенеся, кроме Египта, несколько командировок в Москву и бессчетное количество студенческих пьянок по турбазам.
Все остальное можно смело записывать по статье «проблемы». Особенно доставало отсутствие часов и тишина. Даже не так, а исключительно с заглавной буквы: Тишина! Не каждый день можно было расслышать лязг ключей, еще реже дикий, быстро заглушаемый крик, и только один раз я явственно разобрал содержание:
– Товарищи, братцы, на убой ведут.
Вот и догадывайся – матерого, измазанного кровью с ног до головы бандита тащат, ни в чем особо неповинного студента, вроде меня, пришибить хотят, или просто на психику давят, волю к сопротивлению у завсегдатаев подрывают.
И без того в голове не укладывается, как так можно – выдернуть человека натурально с улицы и держать в одиночке день за днем? Что тут вообще происходит, черт возьми? От дурости типа голодовки или разбивания головы об стены спасла болезнь. Без малого на две недели я свалился с чем-то похожим на тяжелейший грипп, переходящий в хронический кашель, если не сказать хуже. Если бы не принятая против осложнений таблетка антибиотика (оказавшаяся поразительно эффективной) – наверно, так бы и сдох, «не приходя в сознание».
А там настоящее избавление пришло: на допрос повели. Все те же лестницы, тихие переходы, решетки, тяжелые двери. У одной их них, на вид вполне обычной, конвойный остановился.
– Обождите, – он постучал в дверь, и почти сразу, не дожидаясь ответа, втолкнул меня в кабинет.
Даже смешно. Точно такая же камера-одиночка с раковиной и стульчаком, только освещена поярче, да вместо койки стоит пара столов и три стула. Думал, хоть портрет Дзержинского на стене будет, но, похоже, тут обходятся без лишней атрибутики.
Главный сюрприз сидел за столом. Мне и в голову не могло прийти, что следователем окажется молодая женщина. Причем не мощная тетка, «истинная большевичка», в перетянутой ремнями строгой кожанке и маузером в руках. А совсем наоборот, маленькая, худая шатенка лет тридцати. В меру симпатичная, с резкими чертами лица и тонкими губами без всякого следа помады. Перед ней на столе, кроме телефона и бумаг, начатая пачка папирос «Пушка», чуть поодаль стакан чая с одиноким ломтиком лимона, да тарелка с парой пирожных. Спокойно, по-домашнему, прямо как будто заявление пришел писать в деканат. Разумеется, если не обращать внимания на стены, да лампу, направленную в лицо по всем традициям жанра.
– Садитесь, пожалуйста, – начала следователь искренним, задушевным голосом, с первых же слов на ее лице явственно проступили симпатия и участие. Пододвинула ближе ко мне пачку: – Курите, не стесняйтесь. Нам надо много о чем с вами поговорить.
Не дожидаясь моего ответа, она вытянула папиросу себе, ловко смяла гильзу и жадно прикурила, вежливо выдохнув дым в сторону.
– Спасибо, не курю, – привычно отказался я, устраиваясь поудобнее.
– Какой интересный молодой человек, даже табаком не балуется, – чуть кривовато улыбнулась следователь. – И по обличию настоящий скаут![17]
Ну, наконец-то, возликовал я про себя. Вполне по-человечески все в прошлом, не зря ругали всяких Солженицыных за очернение истории. А что до камеры – так работы много у ЧК, вот и не быстро дошла очередь. Сама же сидит в таком же каменном мешке без всякой роскоши, работает на износ, бледная вся, можно сказать, света белого не видит. Да быть того не может, чтобы я не уговорил такую милую, уставшую женщину поверить мне хотя бы на несколько часиков, пока специалисты не вытащат из тайника сотовый телефон. Надо только начать поаккуратнее… если бы не заросшее щетиной лицо! Я малость замешкался, от отупения в одиночке никак не мог решить, сразу рубануть с плеча: «родился в 1991 году, последнем, когда существовал СССР», или зайти издалека, с моего провала в прошлое, игры Ingress, учебы и жизни в Екатеринбурге.
Между тем, женщина задала следующий участливый вопрос:
– И зачем это вы связались с шайкой мерзких фашистов?
– Фашисты? Уже тут?! Кха-ха-ха! – зашелся я в приступе то ли хохота, то ли кашля. – Да что вы вообще о фашистах знать можете! Ведь пока гад Шикльгрубер пейзажики малюет где-то под мостом в Берлине!*** Короче говоря… – тут до меня дошло, что сказано несколько больше, чем оно того стоило. – Не знаю никаких фашистов, и знать не хочу. Я простой студент, просто не повезло…
– Та-а-а-кс! – резко оборвала меня следователь. – Вот счас-то все сходится!
Всего пара мгновений, и как подменили человека! Теперь в ее глазах плескалось одно лишь торжество и злоба. Резко раздавив папиросу о край стола, она резким щелчком отбросила окурок прямо на пол. Наклонившись ближе ко мне, выплюнула в лицо слова с брызгами:
– Так вот, гражданин Обухов Алексей Анатольевич, 1903 года рождения, стало быть студент, из потомственных дворян! Хватит заливать. Нам все решительно очевидно. Единственно верная для вас линия поведения – чистосердечно покаяться перед советской властью! И вот что, – в тоне женщины опять проступили нотки усталой нежности. – Мы не ставим к стенке врагов гораздо более матерых, чем вы. Вот, – она сделала широкий жест по направлению к окну. – Там работают люди, многие из них были приговорены к высшей мере, но они честным трудом очищают себя от прежних преступлений перед советской властью. Помните, наша задача – не карать, а ставить на правильный путь!
– Не знаю никакого Обухова… – вскочил я.
– Сидеть! – меня буквально подкосил резкий крик, а еще пуще многообещающий лязг двери за спиной.
– Ну, мы вас заставим признаться, – следователь опять перешла на доверительный тон, совсем как плохой актер в постановке провинциального театра. – Только себе же дороже сделаете. Запомните, гражданин Обухов, искреннее раскаяние поможет искупить вашу вину.
«И увеличит срок…» – мрачно закончил я про себя ее речь фразой из какого-то фильма.
Затем сквозь льющийся в глаза свет лампы явственно представил, как идиоты в кожанках находят тайник, забыв от радости смешные инструкции следователя, вытаскивают из ящика в первую очередь привычное и понятное – винтовку с патронами, с хохотом передают друг другу бутылку белофинской водки, в то время как незамеченный в потемках смартфон хрустит под их каблуками, а микросхемы смешиваются с грязью и шлаком.
Уж не знаю, по какой статье нынче идет борьба против социализма с оружием в руках, но на пулю в мой затылок хватит с гарантией.
Тут я в полной мере осознал, какая это непозволительная роскошь – спокойно подумать о тщете всего сущего: вопросы полетели в лицо как стежки швейной машинки на китайской фабрике.
– Кто вас подначил к идеологии «Чёрных волков»? Когда?
– Место вашего проживания? Адреса?! Явки?!
– Кто был на скаутинге в Казани?
– Через кого вы получали агитационную литературу?
– С кем из членов ВКП(б) вы хорошо знакомы, и где они работают?
– Адрес и номер дома где вы встречались с Борисом Зеленовым?[18]
– Связи с куратором из Берлина, господином Свежевским?[19]
– В каких учреждениях белых правительств служили? Должности, звания?
– Кто такой Шикльгрубер и какие картины он рисует?
– Как относитесь к советской власти? Как это понимать: никак?!
Мелькали абсолютно дикие вопросы из анкеты, термины типа «Совет начальников отрядов», «Съезд объединённых патрульных» и «Совет инструкторов». Перечислялись фамилии как бы моих знакомых и друзей. Приводились слова уже арестованных скаутов, которые[20] обвиняли меня в какой-то дикой чепухе, направленной на свержение социалистического строя.
Да черт возьми, что я в принципе могу ответить, если впервые в жизни слышу про скаутов в СССР? Для меня это не более чем природно-ориентированные детки из американских фильмов в забавных панамах защитного цвета! Подростки, которые, в сущности, ничуть не опаснее ежиков! Поневоле пришлось симулировать потерю памяти. Помогло мало, еще бы, после моего идиотского пассажа о берлинском художнике угрозы перемежались с уговорами, их сменял шантаж, за которым следовала смешная попытка подкупа папироской, и уже более серьезная – шикарным обедом для растущего организма «прямо тут, сию минуту».
Часа через три женщина выдохлась окончательно. Мило пощебетав с неизвестным мужчиной, вероятно мужем, по телефону на тему: «как я устала от проклятой работы, просто кошмар, но, мой милый, все равно тебя люблю, только сегодня обязательно купи хлеба к ужину», она, не прощаясь вышла. Вместо нее за меня принялся сменщик, неторопливый долговязый прибалт.
Грешным делом я подумал о классике: «будут бить, возможно, ногами». Заранее прикидывал, как сохранить почки и зубы. Последнее почему-то волновало сильнее, ведь импланты тут ставить не умеют. Но вместо мер физического воздействия следователь начал методично и многозначительно перечислять мне собранные за десять лет советской власти прегрешения скаутов. Говорил медленно и подробно, заглядывая в какие-то листы, исписанные разными почерками от руки, видимо доносы или показания разных лиц. Тон у него был такой, как будто он меня хотел сразить каждым из этих фактов. Лишь изредка просил дать оценку услышанному, искренне обижался и удивлялся моим ответам невпопад.
До сих пор интересно, какой реакции он ожидал от меня на документально заверенный свидетелями факт передачи аж целых восьмисот восьмидесяти пяти долларов на нужды коммуны в Салтыковке через сына литовского посла в Москве Георгия Балтрушайтиса? Ну, кроме идиотского смеха, разумеется?
Наконец, уже когда за окном стемнело, от меня отстали в покое. Прощальное напутствие, впрочем, не порадовало:
– Помните, гражданин Обухов, мы не будем торопиться, спешить нам некуда. Меньше шести месяцев дознание не идет, так что на год вы здесь прописаны. Советую вам хорошенько подумать и все обмозговать. Теперешнее ваше поведение к хорошему не приведет.
Лучше бы одолжили почитать научно-популярную книжку про скаутов!
Вернувшись в камеру, на адреналине расчертил кусок стены под свой, собственный календарь. Сразу с запасом, на двенадцать месяцев вперед. А потом… Завод кончился, и я упал на койку, с головой под одеяло, самым что ни на есть пошлым образом плача от обиды и бессилия. Очевидно, пока меня считают Обуховым, из дворян – не поверят ни единому слову, что бы я ни говорил. Спрячь я мобилку куда-нибудь в иное место, добросердечное признание выглядело бы более-менее уместно. Но дурость, по которой я умудрился засунуть смартфон рядом с винтовкой, подняла ставку до поистине смертельной, платить столь много я пока не готов.
Долго предаваться самобичеванию не дали. Дверь лязгнула: в камеру вбежали два надзирателя и стали стаскивать одеяло.
Чего они хотели, я не понял,[21] но пришлось собрать в кулак все силы для спокойного ответа:
– Мне мешает свет!
– Не положено!
Ушли, хотя волчок поскрипывал всю ночь.
А на следующую ночь, или, скорее, очень раннее утро, вызвали «с вещами». Предположив, что расстреливать меня вроде как рано, да и не за что, обрадовался. Думал – попугали, попробовали взять «на слабо», но без доказательств решили снять с казенных харчей. Даже невольно заулыбался, когда вели мимо ярко освещенного буфета, за столиками которого, несмотря на ночь, питались несколько следователей, нарядных, подтянутых мужчин и женщин в полувоенной форме. Сытых и довольных своим превосходством.
Однако реальность оказалась куда прозаичнее. Как видно, полностью установив мою личность и степень прегрешений, администрация решила освободить ценную «семьдесят седьмую» под кого-то более важного. Мою же никчемную скаутскую тушку перебросили в общую камеру.
В отличие от глухой одиночки, тут выходящая в коридор стена имела широкие, забранные прутьями решетки окна, такой же была и сама дверь. Ни дать, ни взять – зоопарк. Едва переступив низкий металлический порог, я невольно замер. Радость «наконец-то хоть людей увижу» сменилась ожиданием страшной, и, как я помнил по книжкам, неизбежной прописки.
Тем более удивили первые тихие слова:
– Пожалуйста, раздевайтесь, товарищ, – ко мне навстречу в одном белье поднялся с лавки мужчина лет пятидесяти. В тусклом, только нарождающемся свете зари, проникавшем из двух окон на противоположной стене, его голова неестественно блестела лысиной. – Вы недавно с воли? Хотя пустой вопрос, и так ведь видно. Я камерный староста Фохт, Георгий Карлович, если вам угодно. Тут уже девятый месяц, веду бухгалтерию, коли так можно сказать, почти как до ареста, в Древтресте.
Не успел я толком удивиться, как он вытащил откуда-то из-за спины растрепанную тетрадь и быстро вписал в нее мою фамилию, имя, отчество и проставил номер:
– Будете семьдесят девятым,[22] – и добавил, видя мою нерешительность: – Да вы не тушуйтесь, тут же «библиотечная»[23] камера! Ничего не своруют, боже вас упаси, даже шутить про это не надо! Вон, посмотрите, – он показал рукой куда-то вглубь, – у нас свой академик-библиотекарь есть, Дмитрий Иванович,[24] я вас позже представлю, конечно, если желаете. А пока пойдемте, постараюсь пристроить вас на место, только ради Бога, тихо, и не наступите на кого, люди же спят.
Постепенно разглядел камеру, по сути большую, почти квадратную комнату, площадью квадратов в семьдесят. Потолок – слегка сводчатый, поддерживаемый посередине двумя тонкими металлическими столбами, серый, так что глазу не за что зацепиться. Зато пол устроен куда интереснее, вернее, до него еще надо было добраться. На высоте сантиметров сорока вся камера была покрыта настилом, на котором в определенном порядке лежали спящие: у боковых стен – в два ряда, головами к стенам, ногами внутрь камеры; посередине – головами к центру. Между границами каждых двух рядов оставалось по узкому проходу. В тех местах, где спали люди большого роста, зазора не оставалось.
Несколько человек приподнялись и с любопытством рассматривали меня.
– В этом проходе, налево, под щитами, третье место свободно. Ложитесь, – прервал мои мысли человек в белье. – Не будут пускать, пожалуйста, настаивайте, место там есть.
– Как под щитами? – в панике переспросил я.
– Ну да, на полу, – совершенно спокойно подтвердил бывший бухгалтер. – Да вы не удивляйтесь, все новички так начинают. Месяца через два, если Бог даст, не переведут куда-нибудь, переберетесь на верхний ярус.
Только тут до меня дошло, что под сплошной людской массой на нарах есть второй, не менее плотный слой людей. Делать нечего, аккуратно протиснулся между обращенными друг к другу ногами двух рядов и нагнулся к полу в указанном месте. Желание лезть в кучу спящих, ползком под доски, в вонючую темноту, резко пропало. Тем более за окнами постепенно светало, и я решил вернуться, докемарить на свободном пятачке у двери.
– Что же вы, товарищ? – опять приподнялся староста. – Не положено так, охрана ругаться будет.
– Не хочу беспокоить спящих, – попробовал оправдаться я.
– Так бы и сказали, что страшно с непривычки, – хмыкнул мой первый камерный гид. – Приспособитесь, хотя… – он задумчиво поскреб пальцами лысину, – одежонка у вас, товарищ, справная, организм молодой. Есть местечко получше, но рядом с уборной, так что там открыто окно все время, то есть неприятно пахнет и холодно. Зато не так тесно, пойдемте!
Страницы:

1 2 3 4 5 6





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • elent о книге: Анна Снегова - Замок янтарной розы
    Насколько сильно я была очарована Ледяной розой, настолько была разочарована Янтарной. Причина - совершенно противоположные отношения Эмбер к Роналду. В Ледяной розе - Эмбер, искренне любит Роналда и во имя счастья любимого отказывается от брака с ним. При этом продолжая любить, что сам автор показал в нескольких сценах, когда Эмбер натыкалась на милующихся Роналда и Кэт. Эта вот безответная любовь привнесла в книгу ощущения новизны и необычности. В ЛФР такое очень редко встречается.
    Но в Янтарной розе эта любовь просто вычеркнута. Оказывается, Эмбер давно влюбилась в принца Генриха, а любовь к Роналду -просто привычка и отмазка от папы. И вообще, это любовь сестры к брату. Ага, и от этой сестринской любви Эмбер немела, столбенела и бледнела при виде счастливых Роналда и Кэт? Ну зачем так над своим же детищем издеваться, автор? Так изумительно можно было показать всю тяжесть жертвы Эмбер, принесенную во имя любви, но тут срочно затребовался принц Генрих и одна из лучших составляющих Ледяной розы была извращена. Очень жаль.
    Ведь в остальном книга увлекательна и чудесна. Но ложка дегтя...

  • Zagi о книге: Кристи Уэбстер - Выжить с Харли [любительский перевод]
    Так много скачиваний и ни одного коммента...
    Стоит тратить время на книгу?

  • Zagi о книге: Джей Ти Джессинжер - Полуночный Валентайн [любительский перевод]
    Безумно понравилась книга!

  • Крона о книге: Анна Завгородняя - Академия оборотней. Черная кошка
    Книга написана хорошо, много мелких ошибок, но, на 15 стр вас выкинет, так что ищете сразу как захотите дочитать. Я искать не буду. Не люблю таких авторов, хочешь продавать книги , продавай сразу. А такие приёмы продажи не интересуют. Мелко плавает.

  • elent о книге: Элиз Холгер - Чудовище в академии, или Суженый из пророчества
    Ниасилила. Наивный примитив или примитивный наив - кому что больше понравится.
    " Колдун сделал все, чтобы изменить пророчество. Если о нем узнают другие, то он больше никогда не сможет добиться желаемого. Он воззвал к магии рода, и поменял пророчество...Но колдун не знал, что пророчество нельзя изменить или просто стереть заклятием, пусть даже таким сильным. Судьба была сильнее его и конечно сильнее его магии""
    По мне, так этот отрывок исчерпывающе показывает стиль автора. Запятые там, где их даром не надо, и отсутствуют где необходимы. Могущественный колдун ничего о судьбе не знает и о природе пророчеств тоже. Где учился, чему учился, зачем учился - непонятно. Колдунство есть -знаний нет.
    И бессмертное "Войдя в храм, его тут же встретили прислужницы". Колдун вошел, если что, а не прислужницы. Но по тексту -фиг узнаешь. Вечна чеховская шляпа, подъезжающая к станции.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.