Библиотека java книг - на главную
Авторов: 52970
Книг: 129942
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Стрела Кушиэля. Битва за трон»

    
размер шрифта:AAA

Жаклин Кэри
Стрела Кушиэля. Битва за трон

Глава 41 

Так начались дни моего рабства у Гюнтера Арнлаугсона, лорда одного из самых западных скальдийских хуторов. Эти земли принадлежали племени марсов, находящегося, как я позже узнала, под дланью великого полководца Вальдемара Селига, Вальдемара Благословенного.
В первое мое  утро на хуторе меня разбудила Хедвиг и – о, радость! – провела меня в комнату для омовений. Там имелась лишь лохань, старая, зато размерами под стать великану-скальду, то есть я могла вполне вольготно в ней разместиться и искупаться в свое удовольствие. Удивленная тем, что я этого не умею, Хедвиг показала мне, как наносить воды и разжечь огонь в очаге, чтобы ее нагреть.
 «Пусть я и прожила всю прежнюю жизнь в услужении, – горько думала я, с трудом таща от полыньи тяжеленное ведро, – но, во всяком случае, мое положение было довольно высоким». Однако признаюсь, что никогда прежде я не получала такое удовольствие от омовения, как в тот день на хуторе Гюнтера, когда была вынуждена сама приготовить себе ванну. Даже недостаток уединения – Хедвиг сидела близ лохани на табурете и наблюдала за моим купаньем, а другие женщины то и дело заглядывали в комнату, оживленно переговариваясь между собой, – не умалял моего блаженства.
– Что это у тебя такое? – спросила Хедвиг, указывая на мой туар – увы, все еще незаконченный.
По крайней мере я хотя бы заплатила мастеру Тильхарду авансом. Если когда-нибудь мне доведется вернуться в Город Элуа, не сомневаюсь, туарье выполнит свою часть сделки. Я как смогла растолковала по-скальдийски, что такое «туар», подчеркнув, что это не просто татуировка, а символ служителей Наамах. Служение Наамах потребовало новых объяснений, которые озадаченные хуторянки внимательно выслушали.
– А вот это что? – поинтересовалась затем Хедвиг, показывая пальцем на заживающие порезы, нанесенные мне игрушкой Мелисанды Шахризай. – Тоже часть ваших… ритуалов?
– Нет, – коротко ответила я и опрокинула на себя ковш теплой воды. – Это не часть ритуалов Наамах.
Наверное, что-то в моем тоне пробудило в Хедвиг жалость, и она выгнала женщин из купальни. Сама же осталась, чтобы помочь мне выбраться из лохани и надеть платье из грубой шерсти, такое длинное, что подол волочился по полу.
– Ничего страшного, длинное – не короткое, подошьем, – прагматично сказала она и протянула мне видавший виды гребень, чтобы расчесать мокрые спутанные волосы.
Вымытая и причесанная, я наконец почувствовала себя полностью в своей шкуре впервые с тех пор, как посланец Русса вошел в салон туарье, и попыталась трезво оценить свое положение.
Большой зал чертога гудел как растревоженный улей. Именно там находилось сердце поселения скальдов. Раскинувшиеся окрест поля принадлежали теннам – воинам – Гюнтера, а земледелием занимались их вилланы – другими словами, крепостные крестьяне. За право возделывать землю они обслуживали своих теннов и выплачивали вождю отдельный оброк мясом и зерном. Когда Гюнтер с воинами не уезжали на охоту или в набег, они праздно убивали время в большом зале, соревнуясь в силе и в пении.
Гюнтер был неплохим вождем для своего селения. У скальдов довольно сложная правовая система, и дважды в неделю он выслушивал жалобы соплеменников, стараясь судить справедливо и непредвзято. Показательно, что когда он принял решение, по которому один из теннов должен был возместить своему же виллану стоимость сведенного со двора молодого бычка, воин беспрекословно подчинился.
Но все эти реалии я постигала со временем; тогда же, в первый свой день на хуторе, я лишь держала глаза открытыми, а рот на замке, пытаясь хоть в общих чертах свести концы с концами. Самого Гюнтера дневной порой я так и не увидела. Его тенны кишели в зале, с шутками и прибаутками полируя оружие и втирая густой медвежий жир в кожаную обувь. Они рассматривали и живо обсуждали меня, подталкивая друг друга локтями, но никто из них даже не попытался ко мне пристать, поэтому я перестала обращать на них внимание, про себя возблагодарив Элуа за то, что, похоже, став собственностью Гюнтера, оказалась неприкосновенной для его людей.
Пока мужчины перебрасывались солеными шутками и прохлаждались, женщины без устали трудились. Содержать огромный зал чертога в порядке было очень хлопотно: требовалось следить за несколькими очагами, готовить и подавать пищу, убирать за пьяными вояками, чинить одежду, прясть и шить. Немногочисленные домашние слуги помогали с самой тяжелой работой, но большая часть дел приходилась на плечи скальдийских женщин. Хедвиг раздавала им указания с дотошностью, доказывавшей, что и сама она не привыкла сидеть сложа руки. Когда я спросила ее, в чем будут заключаться мои обязанности, она отмахнулась со словами, что это решать Гюнтеру. Тогда я спросила, а нельзя ли мне выйти на улицу, поскольку беспокоилась о Жослене и хотела его повидать. Хедвиг закусила губу и отрицательно покачала головой. Думаю, будь я под ее началом, она разрешила бы мне выйти, но сейчас не осмеливалась встать поперек Гюнтеру – между ним и его рабыней.
Вот мне и пришлось торчать в зале под пристальными взглядами теннов.
Харальд Безбородый, который вчера отдал мне свою накидку, показался мне самым смелым из молодых воинов и к тому же одаренным поэтом. Если бы в те дни мое сердце не так сильно окаменело, я бы, может, залилась краской, услышав его куплеты, в которых пространно  и подробно воспевались мои прелести.
Посреди одного из таких панегириков в зал ворвался Гюнтер с двумя сопровождающими и с порога потребовал медовухи. Не знаю, где он провел весь день, но лицо его раскраснелось от холода, а на накидку и штаны налип снег. Когда мой новый хозяин расстегнул фибулу и сбросил накидку, я увидела у него на шее бриллиант Мелисанды и громко ахнула.
Сверкающая бриллиантовая слеза смотрелась разительно неуместно в ямке у основания могучей шеи скальда. Прежде я даже и не задумывалась, куда мог подеваться мой камень: очевидно, он проделал путь на чужбину в нашем багаже, неприкосновенный для людей д’Эгльмора, как и кассилианское оружие Жослена. «Неудивительно, – рассудила я. – Я бы скорее рискнула обокрасть префекта Кассилианского Братства, нежели Мелисанду Шахризай». Хуторяне в комнате тоже заметили бриллиант и восторженно завопили, а Гюнтер довольно рассмеялся и поводил толстым указательным пальцем под черным бархатным шнурком, заставляя подвеску искриться.
Проклятый камень не дал мне порадоваться его исчезновению, обнаружившись до того, как я о нем вспомнила, только украшал он теперь не мою шею, а моего хозяина-скальда. Я словно наяву ощутила прикосновение Мелисанды, почувствовала ее присутствие в своей жизни и впала в отчаяние.
– Ангелийка! – завопил Гюнтер, увидев меня у очага. Я встала и присела в заученном реверансе, с опущенной головой ожидая, пока господин приблизится. – Я жутко оголодал! – Сильные руки подхватили меня за талию и оторвали от земли, жесткие губы впились в мои крепким поцелуем. Потом Гюнтер отвернулся от меня и, удерживая на весу, расхохотался. – Гляньте-ка на нее! – крикнул он мужчинам. – Эта ангелийская крошка не тяжелее моей левой ноги. Как думаете, она хоть догадывается, что такое настоящий мужик?
– От тебя ей этого не узнать, – резко осадила его Хедвиг, показавшись из кухни с половником, который держала на манер меча. – Опусти девочку, Гюнтер Арнлаугсон!
– Ага, сейчас и сразу на спину! – объявил он, ставя меня на ноги, и снова смачно поцеловал в губы. Никогда прежде не встречала такого волосатого мужчину, его поцелуи из-за бороды и усов ощущались как-то неправильно. – Вот так! Чего хмуришься, ангелийка?
Прежде я не питала ненависти к своим любовникам, поскольку добровольно соглашалась на каждое свидание из почтения к Наамах. Но мигом возненавидела этого мужлана, из-за предательства получившего меня в собственность, когда он вознамерился употребить меня без спросу, руководствуясь лишь приступом похоти.
– Я служу своему хозяину, – стоически ответила я.
Гюнтер Арнлаугсон пребывал в хорошем настроении и не уловил в моих словах сарказма.
– И пока что у тебя отлично получается мне служить, разрази меня гром! – добродушно похвалил он, затем снова подхватил меня на руки и перебросил через плечо, словно мешок. – Если не вернусь через пару часов, принесите эля и мяса, – повелел он теннам, широким шагом выходя из зала.
Беспомощная как ребенок, я висела у него на плече, слушая вульгарные выкрики и напутствия, несшиеся нам вслед. Телом я чувствовала, как под шерстяной туникой упруго перекатывались могучие мускулы; Элуа и его Спутники мне свидетели, воины-скальды – настоящие великаны. Переступив порог своих скромных покоев, Гюнтер захлопнул дверь, поставил меня на ноги и отвернулся, чтобы разжечь в очаге огонь. В небольшой комнате со стенами, обитыми досками, не было ничего, кроме грубо сколоченной кровати, заваленной шкурами, и груды доспехов в углу: из-под щита выглядывали кожа и железо.
– Вот так, – удовлетворенно пророкотал Гюнтер, потирая руки. – Сейчас здесь станет достаточно тепло для твоей жиденькой крови, ангелийка. – Он разглядывал меня, и в его глазах вновь мерцал лишающий духа проницательный огонек. – Я ведь знаю, кто ты такая. Знаю, что ты сызмальства обучена служить вашей богине-шлюхе. Люди Кильберхаара внаглую потребовали за тебя выкуп, хотя я мог бы забрать себе любую деревенскую девку с вашей стороны безо всякой платы, если не считать затрат на сам набег. Мы уже не одну вашу деревню взяли на мечи – слышала, небось, как мы у вас погуляли.
– Да, – кивнула я, вспомнив об Алкуине, чье родное село сожгли скальды. Представила, как крики гибнущих родичей отдавались эхом в его ушах, когда Делоне во весь опор мчался прочь, увозя мальчика с побоища. – Чего вы от меня хотите, милорд?
– Чего я от тебя хочу? – Гюнтер Арнлаугсон ухмыльнулся и широко развел руками, обводя освещенную пламенем спальню. Бриллиант Мелисанды искрился в отблесках огня. – Всего, ангелийка! Всего!
Забавно, что отчаяние способно так быстро въесться в плоть и кровь и даже войти в привычку. Я давала скальду то, на что он напрашивался – не все, что могла предложить, а лишь утоление его незатейливых желаний. Глупо было бы сразу демонстрировать ему все мои умения, да он бы их и не оценил, почти ничего не смысля в делах Наамах. Но можете не сомневаться, мои ласки стоили дороже любой платы, которую ему приходилось выкладывать.
Прежде мне мнилось, будто я уже до донышка познала искусство служения Наамах, но тот вечер показал, что мне была знакома лишь малая его часть. В странствиях Наамах возлегала в публичных домах с незнакомцами из любви к Благословенному, и только к нему; я же в городе Элуа занималась этим ради обогащения и собственного удовольствия. Но тем вечером мне наконец открылась суть ее жертвы. Мне было наплевать, выживу я или умру, но дело касалось не только меня одной. Пусть Жослен считал меня предательницей, но ради него, ради Алкуина, ради Делоне и ради его клятвы Исандре де ла Курсель я должна была выжить. Любой ценой.
У меня больше не оставалось других причин цепляться за жизнь, только месть.
Моему господину-скальду, чтобы войти в раж, хватило простых поглаживаний; я едва начала ублажать его ртом, как вдруг он шумно ухнул и швырнул меня на застеленное шкурами ложе, а потом с рвением застоявшегося китобоя пронзил меня своим гарпуном. Бриллиант Мелисанды качался на шнурке, с каждым ударом Гюнтера задевая мое лицо и обжигая, словно клеймом. Всегда существовала некая черта,  заступив которую, я больше не могла управлять ни желаниями партнера, ни своими собственными. Через плечо Гюнтера я видела, как комнату заволакивает знакомым алым маревом, и изо всех сил стискивала зубы, а из глаз катились бессильные слезы из-за неизбежного предательства тела. Увы, Делоне солгал, говоря о моей истинной ценности. Память берегла его лестные слова: «Я же могу создать из нее столь редкий инструмент, что принцы и королевы сочтут за честь играть на ней прелестную музыку». О да, я выказала себя редким инструментом, самозабвенно запев под грубым натиском варвара. Пришпиленная к кровати тяжелым волосатым телом хозяина, я сладостно затрепетала, достигнув вершины наслаждения. Ах, как отчаянно я презирала себя за этот трепет, а в особенности ту часть тела, которая упивалась небывалым унижением.
В большом зале мне пришлось еще выдержать похвальбу и хвастовство Гюнтера и завистливый интерес его теннов. Не такое уж большое унижение, если сравнивать с пережитым в спальне, но все равно унижение. Хедвиг это как-то почувствовала, остановилась рядом со мной и по-доброму погладила по руке.
– У него хвастливый язык, – тихо произнесла она, – но добрая натура. Не принимай близко к сердцу, детка.
Я молча подняла на нее глаза. Позже в моей душе даже поселилось сочувствие к Гюнтеру Арнлаугсону, но в ту ночь его не было и близко. Что бы Хедвиг ни увидела в моем взгляде, это заставило ее поспешно отойти.
Не могу пересказать куплетов, которые горланил тогда Гюнтер; да, моя память специально развита, но случаются события, которым только забывчивость не дает сгрызть тебя изнутри. Достаточно того, что я помню, как там, в большом зале чертога, сложилась моя репутация. Это я помню даже слишком хорошо. Скальды причислили меня к духам ночи, которые проникают в сны мужчин и искуснейшей порочностью заставляют их растратить семя; но Гюнтер будто бы взял надо мной верх благодаря непревзойденной доблести и заставил меня выкрикивать его имя, чем и подчинил своей воле.
Так они считали, и я не стала их разубеждать. Еще помню, что именно тогда впервые услышала перешептывания теннов, которые, думая, что я не слышу, обсуждали намерение Гюнтера подарить меня Вальдемару Селигу на Слете, общем собрании племен, чтобы завоевать расположение их верховного вождя.
Итак, я снова предназначалась в подарок принцу. Что ж, меня это не утешало. Хотя было интересно, что же Селиг за человек, если даже Гюнтер Арнлаугсон говорил о нем с неподдельным благоговением. Я страшилась грядущего. И думала о Жослене, который сидел где-то там на улице, трясясь на морозе. И молилась, чтобы ему хватило ума остаться в живых. Молилась, чтобы мне не пришлось в одиночку сносить издевательства судьбы. Я думала об Алкуине и Делоне… Больше о Делоне, о его красивом благородном лице, о навеки угасшем умном взоре… И  тогда я впервые оплакала его, сиротливо приткнувшись у очага. Меня сотрясли душераздирающие рыдания, и шумные скальды внезапно притихли, обратив на меня любопытствующие и даже сочувственные взгляды. Я вдохнула ртом воздух и вытерла с глаз слезы.
– Вы меня не знаете, – обратилась я к ним по-ангелийски, храбро глядя в их заросшие, непонимающие лица. – Вы не знаете, кто я такая. Если моя покорность представляется вам слабостью, вы ошибаетесь.
Они продолжали пялиться на меня, но без жестокости. С любопытством и непониманием, но без жестокости. И в тот момент я всеми фибрами души ощутила отчаянную тоску по дому, захотела во что бы то ни стало снова ступить на родную землю, по которой ходили Элуа и его Спутники.
– Вот это, – сказала я на скальдийском, указывая на примитивную лиру в руке воина. Я не знала, как она называется на их языке. – Твой инструмент. Дай мне его, пожалуйста, ненадолго.
Без единого возражения тенн протянул мне свою лиру, а его товарищи рассмеялись. Я склонила голову, настраивая лады так, как учил меня учитель музыки, и одновременно пытаясь складно перевести стихи. У меня имелся к этому врожденный талант, да и уроки Делоне многое мне дали. Закончив, я подняла голову и обвела взглядом присутствующих.
– По вашим законам я рабыня Гюнтера Арнлаугсона, – тихо произнесла я. – Но законы моей страны грубо попрали, предав меня и продав против моей воли. Я ангелийка, рожденная на земле, где пролил свою кровь Благословенный Элуа. Так послушайте песню, которую мы, ангелийцы, поем, когда разлучены с родным домом.
И я спела им по-скальдийски «Плач изгнанницы» Телезис де Морне, королевской поэтессы. Ее нежные стихи не предназначались для грубого отрывистого языка варваров, и переводила я впопыхах, но хуторяне Гюнтера, думаю, все поняли правильно. Я уже говорила, и это истинная правда, что не слишком хорошо пою, но я ангелийка. И на состязании в пении между простым ангелийским пастухом и величайшим скальдийским бардом, не колеблясь, поставила бы на пастуха. Ведь мы, ангелийцы, – и неважно, сколько капель божественного в нашей крови, – являемся потомками Элуа и его Спутников. Мы – те, кто мы были и есть.
В свою песню я вложила прощание с Алкуином и Делоне, обещание Жослену Веррёю хранить верность долгу и свою любовь к тем, кто продолжал жить на родине: к Гиацинту, Телезис де Морне, мастеру Тильхарду, Каспару де Тревальону, Квинтилию Руссу, Сесиль Лаво-Перрин  и ко Двору Ночи в его поблекшей славе – ко всему, что приходило мне в голову при слове «дом».
Когда я закончила, на мгновение повисла тишина, и тут же чертог взорвался одобрительным ревом. Закаленные в битвах воины стряхивали с ресниц слезы, хлопая и требуя спеть еще. Такого бурного отклика я не ожидала; тогда я еще не осознала глубинной сентиментальности, заложенной в природе скальдов. Они любят поплакать не меньше, чем сражаться и рисковать. Гюнтер кричал громче всех, победно сияя и пуще прежнего гордясь своим завоеванием – мной.
Я покачала головой и вернула тенну его лиру; на ум не приходило ни одной песни, которую можно было бы быстро переложить на язык скальдов, и мне хватило мудрости опочить на лаврах. Какой бы ущерб я не понесла той ночью, все же мне удалось получить небольшой козырь, хотя и он мог дорого обойтись мне в будущем. Когда довольный Гюнтер повел меня к дверям, обнимая за талию, я снова услышала перешептывания.
Он был молод и здоров, мой хозяин, и ненасытен. У скальдов не существует даже понятия стыда, и когда вздыбленный фаллос Гюнтера оттопырил перед его клетчатых штанов, хозяин дал мне почувствовать свое возбуждение, прижавшись сзади у всех на виду. Да, требовалось немалое время, чтобы его утомить. К своему разочарованию, я почувствовала ответную влагу между ногами. Захотелось снова заплакать, но все слезы уже пролились, и хотя бы глаза, к счастью, остались сухими. Я сосредоточилась на шепоте теннов за спиной.
– Он будет дураком, если не отдаст ее, – донеслось до меня. – Даже у Вальдемара Селига нет ничего подобного.
 «Подарок, достойный принца», – вспомнила я слова Мелисанды и покорно зашагала в свой личный ад. 

Глава 42 

Я лежала и смотрела на тлеющие угли в очаге спальни Гюнтера. Сам он крепко спал рядом со мной, исторгая из широкой груди могучий храп. Такое для меня тоже было в новинку: за все время служения Наамах я ни разу не разделяла с гостем сон. Насытившись, Гюнтер уснул мгновенно, по-хозяйски закинув на меня руку, и не пробудился, когда я осторожно ее убрала. Я взяла это на заметку, как и то, что на двери спальни не было замка, поскольку отмеченные обстоятельства открывали мне возможность выскользнуть, не разбудив хозяина.
Судя по всему, Гюнтер не ждал от меня попытки сбежать. И правильно не ждал, потому что я боялась жалящего снега и долгого леденящего путешествия не меньше, а то и больше почти неизбежной последующей поимки… но в его презрительном доверии мне чудилась какая-то польза. И я осознала эту пользу, пока лежала без сна, позволяя мыслям прокладывать тропы между прошлым и будущим.
Увы, выбранный в итоге путь мне нравился не очень, даже совсем не нравился, и перспектива успеха моего замысла ужасала меня не меньше, а то и больше возможной неудачи.
Но все равно попытаться стоило – под лежачий камень вода не течет.
К сожалению, придумать оказалось легче, чем осуществить. Утром я, подавая Гюнтеру завтрак, ухаживала за ним с ненавязчивой грациозностью, отличительной чертой воспитанников Дома Кактуса. Мое изысканное обхождение доставило ему видимое удовольствие, и я понадеялась, что он в настроении проявить великодушие, но когда спросила разрешения повидаться с Жосленом, получила отказ.
– Нет, этот щенок пока не отбесился. Пусть еще малость помаринуется на псарне. Я не протяну ему руку, пока он не научится есть с нее, не откусывая пальцы, – ухмыльнулся хозяин. – Пусть наберется ума у своих новых друзей, небось, с такими зверюгами ангелийским лордикам не часто доводится компанию водить, а?
 «Бедный Жослен», – подумала я, и в тот день больше о нем даже не заикалась. Гюнтер же погладил меня по голове и вышел из большого зала, чтобы заняться своими обычными делами на выезде: как я позже выяснила, иногда он охотился, а иногда объезжал свои угодья, проверяя, все ли в порядке у вилланов.
Итак, мне снова ничего не поручили, но в тот день женщины поглядывали на меня с неприязнью, очевидно, считая свои повседневные обязанности гораздо изнурительнее моих. Я бы охотно поменялась местами с любой из них, но им это даже не приходило в голову, они и мысли такой не допускали. Да, Хедвиг пока отказывала Гюнтеру, но на хуторе он считался очень привлекательным мужчиной и, как я со временем узнала, драгоценным призом для любой женщины, которая умудрилась бы вырвать у него клятву верности.
Я не умела сидеть без дела и попросила дать мне перо и бумагу, решив пополнить свой скудный репертуар переводами ангелийских песен. Хуторянки мою просьбу не поняли: у скальдов нет письменности как таковой, только магическая система рун, футарк, которую, по преданию, даровал своим детям Один Всеотец, заключив в этих рунах различные добродетели. Не вижу в этой легенде ничего смешного, поскольку точно знаю, что нас, ангелийцев, научил писать Шемхазай. Да, я считаю, что у него получилось гораздо лучше, чем у Одина, но, опять же, мое суждение предвзято. В любом случае на хуторе не нашлось ни пера, ни бумаги, так что мне пришлось довольствоваться чисто вытертым столом и обугленной палочкой.
К счастью, скальдийки заинтересовались моей писаниной, и их враждебность ослабла, когда я объяснила, чем занята. Они наперебой принялись учить меня песням, которых я прежде не слышала: скальдийским песням, но не о войне, а о превратностях жизни, об урожае, ухаживаниях, любви, рождении детей и о смерти. Некоторые из них я помню до сих пор и очень жалею, что тогда у меня не было под рукой бумаги, чтобы записать все-все слова. Скальдам не хватает изощренной мелодики и богатой палитры смысловых оттенков, но они восполняют недостающее удивительно цельными и искренними образами. Не думаю, чтобы кто-нибудь из ученых людей озаботился собрать эти простые напевы о домашнем очаге.
Как бы там ни было, к вечеру мой репертуар пополнился как переведенными ангелийскими, так и местными скальдийскими песнями, и мое выступление приняли восторженно. Гюнтер качал меня на коленях и довольно улыбался; казалось, благодаря своему невеликому по ангелийским меркам  певческому дару, я стала для варваров чем-то вроде счастливого талисмана.
Вторая ночь почти ничем не отличалась от первой. Удовлетворенный и утомленный Гюнтер сладко уснул, а наутро я повторила свою просьбу. Он снова отказал, и я снова смирилась, но после третьей ночи попросила о той же милости еще раз.
– Когда его приручат, я, может, и отнесусь к нему по-доброму, – сказал Гюнтер, держа меня за волосы и улыбаясь. – А почему ты так настаиваешь, голубка? Разве я мало тебя ублажил под шкурами? Разве это не ты так громко вопила, а? – И он ухмыльнулся, адресуясь ко всем любопытным в комнате.
– Получать удовольствие от служения – это дар моего святого покровителя, милорд, – угрюмо отозвалась я и пояснила, коснувшись внешнего уголка левого глаза: – Вот знак, что я им отмечена.
– Словно лепесток розы, плавающий по темным водам, – Гюнтер привлек меня к себе, чтобы запечатлеть поцелуи на обоих веках.
– Да, похоже. – Я отстранилась от него, встала на колени и подняла глаза. – Но я связана с Жосленом Веррёем тем обетом, который он дал своему святому покровителю. И если нам с ним запретят видеться, наши боги могут проявить немилость и отвернуться от нас. И тогда их дары рассыплются в прах. – Я помолчала и добавила: – Это дело чести, милорд. Сам по себе Жослен скорее умрет, чем станет есть из ваших рук. Но если он увидит, что я вам полностью покорилась, а святой Кушиэль не лишил меня за это своей благосклонности, он может тоже уступить.
Гюнтер задумался.
– Тогда ладно, – кивнул он, поставил меня на ноги и шлепнул по мягкому месту. – Можешь повидаться с парнем, чтобы он помирился со своими богами. Но передай ему, э-э… что если он не угомонится, да поскорее, я от него избавлюсь! Жрет больше гончих, а пользы от него никакой! – Хозяин крикнул теннам: – Харальд! Кнуд! Отведите-ка ее к волчонку. – И зловеще добавил: – И проследите, чтобы он ее не погрыз.
Ухмыляющиеся воины тут же подскочили ко мне, готовые сопровождать куда приказано. Я взяла свою меховую накидку и вышла с ними за двери большого зала скальдийского чертога.
К псарне вела недлинная, утоптанная снежная тропка, но Харальд и Кнуд вся дорогу бережно меня поддерживали, услужливо помогая преодолевать ухабистые участки. В каком бы качестве я здесь ни находилась, меня определенно ценили.
Собак держали за грубо сколоченным забором. Там же находилась длинная низкая будка, предназначенная для защиты псов от непогоды. Харальд Безбородый перегнулся через забор, что-то крикнул и постучал по крыше конуры. Я услышала, как внутри зазвенела цепь.
Когда Жослен выполз на улицу, я ахнула.
Он выглядел ужасно: длинные волосы засалились и свалялись, из-под отросшей челки яростно сверкали глаза. Ошейник на шее до крови истер кожу, а пепельно-серое рубище совершенно не защищало от холода. Кассилианец сел на корточки на утоптанном снегу, не обращая внимания на собак, которые тыкались в него носами, очевидно, признавая за члена стаи.
И при всем при этом он оставался по-ангелийски красивым.
– Пустите меня к нему, – обратилась я к Кнуду.
Тот посмотрел на меня с сомнением, но отодвинул засов. Я вошла в загон и присела напротив своего бывшего телохранителя.
– Жослен, – пробормотала я на нашем общем с ним языке. – Мне нужно с тобой поговорить.
– Предательница! – выплюнул он, наскреб зловонного, пропитанного мочой снега и швырнул в меня. – Гавкай по-скальдийски, вероломная дочь шлюхи! Оставь меня!
Я увернулась, так что большая часть снега меня не задела, и вытерла лицо.
– Хочешь узнать, кто настоящий предатель, кассилианец? – гневно ответствовала я. – Исидор д’Эгльмор платит скальдам за набеги на деревни Камлаха. Как тебе такое, а?
Жослен, уже отвернувшийся, чтобы набрать новую пригоршню вонючего месива, резко повернулся ко мне лицом, и в его глазах зажегся вопросительный – и, к счастью, человеческий – огонек.
– Зачем это ему?
– Не знаю, – тихо ответила я. – Возможно затем, что это позволило ему снова созвать под свои знамена Союзников Камлаха и начать формировать собственное войско. Знаешь, он даже просил короля отдать ему Искателей Славы Бодуэна. Сама слышала.
По-прежнему сидя на корточках, кассилианец замер, уставившись на меня.
– Ты вправду считаешь, что он собирается устроить переворот.
– Да. – Я взяла его за руки. – Жослен, вряд ли мне по силам вынести поход через эти земли. Но ты на это способен, а я могу тебя освободить. Гюнтер не охраняет меня и не сажает на цепь. Ночью я могу выбраться из чертога. Могу раздобыть для тебя по меньшей мере оружие, одежду и огниво. У тебя есть шанс. Ты сумеешь добраться до Города Элуа, доставить послание Русса и рассказать королю, что творит д’Эгльмор.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.