Библиотека java книг - на главную
Авторов: 42570
Книг: 106930
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Кольцо богини»

    
размер шрифта:AAA

Виктория Борисова

Жизнь семьи, рода, клана узловата, таинственна, зачастую страшна. Но темной глубиной своей, да вот еще преданиями, прошлым и сильна-то она.
И. А. Бунин. Суходол

Кольцо богини

Дни в ноябре коротки. Не успеешь оглянуться — уже темнеет… К вечеру похолодало, и крупные снежные хлопья посыпались с неба, укутывая землю белоснежным ковром, скрывая мерзлую грязь и превращая черные, лишенные листвы деревья в сверкающее чудо.
Писатель-фантаст Максим Сабуров сидел в старом удобном кресле с ноутбуком на коленях и тщетно пытался сосредоточиться. Не получается батальная сцена, ну никак не получается! Если регулярные обученные войска из Ангелаты сошлись в бою с шотгарскими горцами в долине у Черного ручья, то шансы у одетых в звериные шкуры дикарей, вооруженных лишь длинными копьями да собственной отчаянной отвагой, почти нулевые. А они должны победить, и победить вполне убедительно, иначе вся идея романа — к чертовой матери, хоть заново начинай. Запустить бы сейчас Game-master, разыграть бы эту батальную сцену на пересеченной местности, да покрутить так и сяк, посмотреть, как бы это могло быть… В конто веки компьютерные игрушки послужат литературе, а не наоборот. Кажется, на диске где-то должна быть программа. Только вот где они, эти диски, — поди разберись!
Максим тяжело вздохнул и с тоской посмотрел вокруг. Верно говорят, что один переезд равен двум пожарам. А ремонт? Наверное, трем, не меньше! Комната показалась ему жалкой и совершенно разоренной. Кругом какие-то тюки, коробки, мебель отодвинута от стен и громоздится в центре комнаты, накрытая прозрачной пленкой… Как тут что-то найти — просто уму непостижимо! Весь привычный, давно знакомый жизненный уклад поставлен с ног на голову. Ну куда могли подеваться диски? Максим прекрасно помнил, как сам упаковал их в картонную коробку из-под обуви, а вот куда потом поставил?
— Вера!
Нет ответа.
— Верочка!
Опять молчание. Только в кухне звякает посуда, что-то шкворчит на сковороде и плывут вкусные «съестные» запахи.
— Белка, ну где ты там?
— Сейчас, иду! У меня тут котлеты подгорают!
Максим почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение. Просто невозможно работать в такой обстановке! Почему-то считается, что если человек каждый день отправляется в офис и сидит там с девяти до шести, то он работает, даже если целый день играет в пасьянс и торчит в курилке, а если дома — то это вроде уже не работа! Всегда можно свалить на его бедную голову какие-нибудь неотложные дела вроде похода в магазин за картошкой. Или вот как сейчас — стихийное бедствие в виде ремонта. Хорошо еще, Армен, муж сестры Наташи, обещал прислать бригаду рабочих. «Вот такие ребята, сделают все в лучшем виде, доволен будешь, Максим-джан!»
Денег за ремонт «вот такие ребята» запросили подозрительно мало, и в глубине души Максим подозревал, что львиную часть суммы Армен выложил из собственного кармана. Пробовал было подступиться с вопросами, но ничего не добился. «Ты что, не веришь мне? — возмущался новоявленный родственник, и густые брови недобро сходились на переносье. — Думай, что говоришь! Ты ведь не девушка, чтоб тебя на содержание брать». Оставалось только примириться с мыслью, что работяг вдруг обуяла страсть к благотворительности или Армена с их бригадиром связывают какие-то особые отношения.
Через несколько дней вообще придется перебираться в Верочкину однокомнатную. Вся эта возня с разбором вещей, с мебелью, кучей всяких мелочей, о которых и не помнишь, пока жизнь катится по привычной колее, выматывает не меньше разгрузки вагонов. Только ближе к вечеру удалось выкроить часок, чтобы поработать, и вот — не получается ничего!
Но что поделаешь, сейчас ремонт — не роскошь, а необходимость, ведь в самом недалеком будущем грядут крупные перемены в жизни… Всего через несколько месяцев их станет уже не двое, а трое, а значит — надо приготовить все необходимое для малыша. Благо место есть — после того как сестра Наташа вышла замуж и переехала (а точнее, просто перебралась в соседнюю квартиру), комната ее стоит пустая. И теперь Верочка вдохновенно подбирает обои, занавески, какие-то коврики и подушечки, чтобы превратить ее в уютную детскую для будущего маленького принца. С самых первых дней она почему-то была уверена, что родится сын, а теперь вот и ультразвук подтвердил. Верочка даже попросила распечатать расплывчатый снимок еще не родившегося существа и торжественно вложила его в альбом «Наш малыш» на первой странице.
А Максим, Максим даже самому себе боялся признаться, что ожидаемое событие и радует, и пугает его одновременно. Вроде бы не мальчик уже — тридцать шесть стукнуло, и с Верочкой они прекрасно живут, за все время ни разу по-настоящему не поссорились (а ведь уже седьмой год вместе! Просто фантастика, даже самому не верится), и некоторый достаток появился — книги его издаются и переиздаются регулярно, так что не придется думать, на что памперсы купить… Но все равно, ребенок — это такая ответственность! Причем пожизненная. Как подумаешь — прямо в дрожь бросает.
— Ну, что случилось? Какая муха утопилась?
Верочка чуть приоткрыла дверь, заглянула в комнату.
Взглянув на жену, Максим сразу почувствовал, как раздражение испаряется, как весенняя лужица под горячими солнечными лучами. И стало немного стыдно за свои недавние мысли. Тоже мне великий писатель земли русской, непонятый гений… Разве можно брюзжать, когда рядом — она, такая живая, такая красивая? Карие глаза блестят, словно вишни, сама раскраснелась, на губах играет особенная, словно внутрь себя обращенная улыбка. Все-таки некоторым женщинам очень идет беременность!
Максим зачем-то показал на экран ноутбука и грустно сказал:
— Да вот… Батальная сцена никак не вытанцовывается. Верунь, где у нас коробка с дисками?
Верочка задумалась на минуту.
— На антресолях, наверное… Хочешь, я посмотрю?
Максим покосился на ее круглый животик, уже заметно выпирающий под джинсовым комбинезоном, и почувствовал, как кровь приливает к ушам от стыда. Не хватало еще по антресолям лазить на седьмом месяце!
— Сиди уж, я сам, — проворчал он и пошел в прихожую за стремянкой.
Взобравшись на шаткое сооружение, Максим открыл дверцу антресолей. Коробку он увидел сразу же. И когда только он поставил ее сюда… Если бы не Верочка — сто лет можно было бы искать. А вообще-то здесь тоже разобраться не мешает, ну прямо лавка старьевщика образовалась. И столько места пропадает зря! Каким количеством барахла человек успевает обрасти за свою жизнь — просто удивительно!
Максим чихнул от пыли — и вдруг потерял равновесие. Нога соскользнула со ступеньки, пытаясь удержаться, он схватился за какую-то веревку, уже падая, дернул ее на себя… В следующий момент он уже сидел на полу среди рассыпанных старых книг и тетрадей, от души чертыхаясь и потирая здоровенную шишку на лбу. А уж тарараму-то наделал! Даже Малыш — большой черный пес, любимец и баловень Максима — прибежал на шум и уселся рядом, озадаченно глядя на хозяина.
— Максим, ты как?! Сильно ушибся? Встать можешь?
Верочка склонилась над ним. Длинные волосы щекотной волной скользнули по щеке. Максим взглянул в лицо жены — и тут же отвел взгляд. Вот ведь медведь неуклюжий! Испугалась Верочка, а в ее положении это вредно. Вон, побледнела даже, глаза как плошки, брови домиком…
Прямо как шесть лет назад, когда Максим совершенно неожиданно для себя умудрился вляпаться в неприятную и даже жутковатую историю, о которой не любил вспоминать[1].
— Да ничего, все нормально! — И улыбнулся как можно натуральнее, но, кажется, получилось не очень.
— Диски свои нашел?
— Да ну их в болото! Хватит на сегодня.
— Ну, в болото так в болото, — покладисто согласилась Верочка. — Пойдем ужинать, у меня все готово.
— Погоди-погоди… — Максим аж просиял, словно наконец-то нашел решение сложной задачи. — Болото, говоришь? Ну конечно!
Он хлопнул себя по лбу — и рассмеялся: «Болото! Дурак, как я сразу не догадался!» Вот и ответ, вот и разгадка! Небольшие отряды варваров, быстро передвигающиеся по знакомой местности, вполне могли бы завести чужое войско в болото у Черного ручья. Точно так же когда-то полудикие готы загнали в трясину отборные, обученные войска римского императора Деция — и одержали победу в безнадежной, казалось бы, ситуации.
— Умница ты у меня, Белка. Извини, пойду еще поработаю, пока мысль свежая. Ты только не вздумай это все убирать — тебе наклоняться совсем ни к чему. Приду — проверю!
Максим чмокнул Верочку в нос и вернулся в комнату. Сейчас мы это, быстренько… Книга почти добежала до конца, остается только придумать эффектный финал — и можно отправлять в издательство. Перед глазами встают картины битвы — сверкающие на солнце доспехи воинов Ангелаты, косматые горцы в шкурах, дикие и неукротимые, как звери, ржание коней, топот, крики раненых и умирающих, чавканье черной болотной жижи… Пальцы быстро стучат по клавишам, не поспевая за стремительным бегом мысли.
Через час Максим выключил компьютер с чувством исполненного долга. Что ж, достойно, вполне достойно получилось!
— Верочка! Что там с ужином? — весело крикнул он. — Ты уже поела?
— Нет, тебя ждала. Остыло, наверное, сейчас разогрею.
Максим вышел в прихожую — и чуть не споткнулся о толстенный том «Истории КПСС для вузов». Помнится, когда-то студенты-зубоскалы именовали ее «кирпичом» — за солидный вес и ярко-красную коленкоровую обложку. Ну и бардак кругом, прямо как Мамай прошел! Хотя сам виноват — рассыпал, так что еще старье это прибрать надо… А лучше — сразу выбросить.
Он наклонился, подбирая рассыпанные по полу книги и тетради. Старые конспекты, учебники, даже школьные дневники… Зачем только мама хранила все это? Неужели хотела как-нибудь перечитать на досуге бесценные перлы вроде: «Тов. родители! Срочно зайдите в школу по поводу безобразного поведения вашего сына на уроке рисования!» Или вот, например — тетрадь по алгебре за восьмой класс. В мусор это все, в мусор!
А это что такое? Максим покрутил в руках аккуратный сверток, перетянутый шпагатом. Ну-ка, посмотрим, что там. Он развязал многочисленные узлы и развернул коричневатую упаковочную бумагу. В руки выпала толстая тетрадь в потертом кожаном переплете и выцветшая фотография в старинной серебряной рамочке. Ишь ты, раритет прямо… Юная девушка в старомодном платье с буфами улыбается в объектив, а рядом — молодой статный военный.
Сердце забилось сильнее. Максим был совершенно уверен, что когда-то видел этого молодого человека, но когда и где — вспомнить не мог. Лицо девушки тоже показалось ему смутно знакомым, даже родным… Кто это, интересно? И как сюда попало это фото?
— Максим, ты идешь? У меня все готово…
— Да, сейчас!
Он быстро завернул находку обратно в бумагу, сунул в ближайшую коробку с книгами, упакованными к переезду, и пошел в кухню. Выбросить, конечно, рука не поднялась. Ничего, потом разберемся!

Поздно ночью снегопад усилился. Настоящая метель вьется под окнами, и ветер завывает в темноте… Недаром у всех народов считалось, что в это время, когда осень сменяется зимой, бродит по земле нечистая сила. Страшно, наверное, в такую пору оказаться где-нибудь далеко от дома, в поле или в лесу! Да и в городе тоже не лучше, если никто тебя не ждет и нет своего убежища.
Максим долго не мог уснуть. Давно уже безмятежно посапывает Верочка, по-детски подложив ладошку под щеку, и Малыш свернулся калачиком на коврике у кровати, а он все ворочался с боку на бок. Почему-то сегодняшняя находка не давала ему покоя. Стоило закрыть глаза — и лица мужчины и девушки со старой фотографии вновь и вновь возникали перед ним. Кто они? Что с ними стало? Как свидетельства их жизни оказались у него в квартире, на пыльных антресолях среди всякого хлама?
Он встал с постели, нащупал ногами тапочки, в темноте натянул потертые домашние джинсы и рубашку и вышел в гостиную. Лучший способ побороть искушение — это поддаться ему, так почему бы не скоротать бессонную ночь?
Максим долго рылся в коробках с книгами, стараясь не шуметь и тихо ворча себе под нос. Просто черт ногу сломит в квартире с этим ремонтом! Да и сам хорош — хоть бы запомнил, что ли, куда положил… Он уже готов был бросить эту затею, когда маленький сверток в коричневой бумаге обнаружился между «Кельтской мифологией» и акунинской «Алмазной колесницей».
Вот и хорошо, вот и славно! Максим уселся за стол в кухне, поставил рядом с собой фотографию, достал тетрадь и осторожно развернул пожелтевшие страницы. Чернила выцвели от времени, кое-где расплылись, но мелкий убористый почерк был вполне читаем и даже изящен — если повнимательнее приглядеться, конечно.
«Любимой жене Конкордии посвящается. Друг мой бесценный, простишь ли ты меня за все невзгоды, от которых я не сумел тебя уберечь?»
Позвольте-позвольте… Очень интересно. Бабушку ведь звали Конкордия Илларионовна! Имя достаточно редкое, так что вполне возможно — эта фотография и тетрадь оказались в доме не случайно. Максим вспомнил, в детстве он никак не мог выговорить его, а бабуля каждый раз терпеливо поправляла:
— Да не Кокардия, ангел мой, а Конкордия! Попробуй еще раз.
Ничего себе! Максим еще раз вгляделся в фотографию. Неужели это бабушка была такой много лет назад? Он помнил ее глаза, окруженные сеткой морщин, — неужели они когда-то смотрели на мир так открыто и радостно, ее сжатые сухие губы — неужели они когда-то так улыбались? И высокий лоб был гладким, и нежно, почти по-детски круглились щеки…
И все же это была она, несомненно она! Знакомые черты явственно проступают в юном лице.
Максим почувствовал странный внутренний трепет. Как будто растворилось окно, и далекое прошлое, давно забытое и похороненное, властно врывается в его жизнь…
Когда-то давно он учился на историка. Диплом и сейчас валяется где-то в ящике с документами. Максим уже и забыл свою первую профессию, хотя учился с удовольствием и даже мечтал стать новым Шлиманом (ну, это, правда, только на первом курсе, еще до армии), а вот сейчас задумался.
Интересно, почему так получается — люди сначала учатся пять лет в институте, зазубривают наизусть кучу дат и событий, потом ездят на раскопки, роются в архивах, по черепкам, по косточкам пытаются воссоздать картины минувших времен, спорят до хрипоты, к какому веку отнести наконечник стрелы или стеклянную бусину, защищают диссертации, пишут книги… А собственную родословную знают в лучшем случае до дедушек и бабушек, и то не всегда. Прямо какие-то Иваны, родства не помнящие!
Да и сам он — много ли лучше? Отец ушел из семьи давным-давно, Максим толком и не знал его. Все, что дальше, — просто белое пятно. Единственным связующим звеном была бабушка, но она ничего не рассказывала. Боялась, наверное… И видно, было чего бояться!
Максим вздохнул. Вот так исчезают семейные предания, уходят в небытие. А ведь каждый человек — живое свидетельство истории! Приятель Славка, ученый-генетик, как-то рассказывал, что в генах каждого индивидуума закодирована не только информация о цвете глаз, волос, группе крови и предрасположенности к болезням, но и история всего рода. Вот бы расшифровать да прочитать эту летопись…
Ну, или хотя бы — вот эту тетрадь.
Максим осторожно перевернул страницу и углубился в чтение.
«Сегодня был удивительно красивый закат. Небо окрасилось в багровый и алый цвета, и я нарочно вышел в палисадник, чтобы насладиться сполна этим зрелищем. Только когда последний луч погас в облаках, я вернулся к письменному столу.
Сейчас, когда моя жизнь склоняется к закату, как этот длинный летний день, я не знаю, хорошо или дурно прожил ее. Твердо уверен я только в одном — у каждого человека есть свой путь, состоящий из длинной цепи предопределенных и связанных между собой событий, и, раз ступив на свою тропу, невозможно уже остановиться или повернуть назад.
Я часто спрашиваю себя — где начало моей дороги? Когда и как я ступил на нее? Иногда мне кажется, что это случилось в тот год, когда я еще гимназистом последний раз приехал на лето в Дивеево — изрядно запустевшее, но милое сердцу родовое гнездо. В то лето случилось со мной странное и необычное происшествие, оказавшее огромное влияние на всю мою дальнейшую жизнь, — я, четырнадцатилетний мальчишка, нашел самый настоящий клад! Даже и сейчас не верится, что такое возможно, но это было…»
Лето 1908 года в Тульской губернии выдалось жарким. Только к ночи немного спадает тяжелый, безжалостный зной, и мягкий сумрак окутывает землю живительной свежестью и прохладой.
Тонкий серпик луны освещает бледным, призрачным светом заливной луг на левом берегу быстрой Оки. Вода, подернутая мелкой зыбью блестит, словно рыбья чешуя… Чуть поодаль, подальше от воды пасутся стреноженные кони — каурый мерин, гладкая молодая кобылка с белой звездочкой во лбу и крупный, серый в яблоках жеребец. Словно радуясь отдыху и ночной прохладе, они дружно, с хрустом жуют сочную траву, потряхивая гривами и отмахиваясь хвостами от надоедливой мошкары.
У костра сидят три подростка — конопатый Гришка, сын деревенского старосты, лохматый и черномазый, словно цыган, Колька, и Саша — приезжий гимназист из Москвы, сын дивеевского барина помещика Сабурова.
В ночное с ними навязался дед Пахом — длинный, худой как жердь, беззубый старик. Зиму и лето он ходит в одном и том же полушубке с сафьянными нашивками на груди и в большой лохматой шапке — «чтоб в голову не надуло». Гришке он приходится не дедом, а прадедом, и сколько ему лет — точно сам не помнит. «У попа записано было, да церковь та сгорела…» Дом у них большой, зажиточный, по хозяйству давным-давно управляются сыновья и внуки, а потому старик сидит целый день на завалинке или ходит по селу — вроде как по делу. Дед Пахом немного стыдится своего долголетия. «Помер бы, да смерть не берет!» — часто говорит он, смущенно разводя руками. Сейчас старик сидит против обыкновения молча, похожий на огромную, носатую и нахохлившуюся птицу, и только смотрит в костер, думая о чем-то своем.
Саше отчаянно хочется спать. Глаза слипаются под тяжелыми веками, и голова все время клонится вниз. Каждый раз, когда сон одолевает его, он вздрагивает всем телом, будто стряхивая с себя дремоту, резко выпрямляется и оглядывается вокруг. Он уже и не рад, что напросился сегодня ехать в ночное с деревенскими сверстниками — тем более что этим летом почувствовал, какая пропасть разделила его с веселыми друзьями детства.
Давно ли он играл с ними в казаки-разбойники, прыгал в сено с самой высокой балки на сеновале, на спор переплывал саженками Оку? А теперь видно, что кончились веселые беззаботные дни, скоро они станут взрослыми, и совсем разная их ждет жизнь…
Зимой, в Москве — гимназия, зубрежка и редкие праздники, исключения на ―is из кюнеровской грамматики, романы Фенимора Купера и первая папироска, украдкой выкуренная в гимназической уборной. Два (нет, уже почти три) года назад случилось в Москве несколько страшных дней, когда на улицах стреляли, и Пресня была перегорожена баррикадами. Папенька тогда потребовал его к себе в кабинет и заставил дать «честное благородное слово», что он не выйдет на улицу. Пришлось пообещать, хотя и было куда как обидно! Гимназисты-старшеклассники пели «Марсельезу» и говорили о какой-то конституции, а про одного — долговязого и лохматого Матюшенкова — болтали, что он посещает «кружок» и знается с «политическими». Кто такие «политические», было непонятно, но все равно интересно. Когда вышел царский манифест о конституции, даже папенька прослезился и долго говорил за чаем, что совсем скоро наступят в России перемены к лучшему и ему, Саше, доведется жить в совсем другой стране — просвещенной и прогрессивной.
А здесь, в деревне, кажется, ничего не менялось с незапамятных времен, о которых рассказывал на уроках истории учитель Федор Сергеевич — молодой, длинноволосый и немножко похожий на Добролюбова. Даже орудия труда остались те же, что при Владимире Красном Солнышке — та же соха и борона, а главное — тяжелый, изматывающий труд от зари до зари и тягучие, скучные разговоры — о покосе и молотьбе, о том, что корова вёху объелась, о недоимках и рекрутской повинности — вон, пришла же старшему Гришкиному брату «очередь», и самому уже недолго осталось… Все совершенно чуждое, непонятное, будто не двести верст разделяют два мира, а многие тысячи.
Но дома сейчас тоже невесело — съедутся гости, будут долго пить чай и зачем-то говорить по-французски. Папенька с соседом-помещиком Модестом Алексеевичем затеют длинный и скучный спор о суде присяжных, а Машенька Орлова — длинноносая малокровная барышня в белом кисейном платье — сядет за рояль и споет чувствительный романс. Рот у нее при этом почему-то кривится набок… Гости похлопают и будут уговаривать спеть еще, а Машенька поломается немного, притворяясь, что петь ей ужасно не хочется, но потом непременно согласится. Маменька будет все время улыбаться, угощать гостей приторно-сладким малиновым вареньем с мелкими, вязнущими в зубах косточками и рассказывать о том, как в прошлом году они с папенькой ездили в Ниццу.
Когда гости разъедутся ближе к полуночи, горничные Настя и Фрося уберут посуду, и лицо маменьки станет усталым, с морщинками возле глаз, словно улыбку она тоже снимает вместе с нарядным барежевым платьем, в котором Саша ее помнит давным-давно, чуть ли не с самого детства. В Москве при гостях она его давно не надевает, а здесь, в деревне — можно. Они с папенькой закроются в кабинете и будут снова долго разговаривать о чем-то. И нехорошие это разговоры, тяжелые… Через запертую дверь доносятся пугающие слова — «торги», «проценты», «вторая закладная»… Маменька с папенькой упорно стараются делать вид, что все хорошо, все по-прежнему, но близкое ощущение беды висит в доме, словно предгрозовая духота.
Старая нянька Неонила Матвеевна, что когда-то еще папеньку вырастила, бродит по комнатам, шепча молитвы, и зачем-то крестит углы. Даже младшие сестрички-близнецы Катя и Оля ходят тихие и грустные. Саша уже взрослый и знает, в чем дело, — хоть служит папенька товарищем обер-прокурора по уголовным делам и орден Станислава имеет, но жалованье невелико, а давным-давно заложенное имение не дает дохода и его вот-вот придется продать.
Саша грустно вздохнул и покосился на своих товарищей. Гришка с Колькой затеяли печь картошку в золе и теперь ждут не дождутся, пока костер догорит дотла. Они заливисто хохочут, толкают друг друга локтями, поминают какую-то рябую Палашку и похожи сейчас на двух расшалившихся щенят-подростков.
Серый в яблоках жеребец вдруг бросил щипать траву, запрядал ушами, будто прислушиваясь к чему-то, заплясал на месте, мелко перебирая спутанными ногами, и громко заржал.
Дед Пахом с неожиданной для его возраста легкостью поднялся, подошел к лошадям и принялся оглаживать жеребца по крутому, лоснящемуся крупу.
— Балуй, черт! — приговаривал он с притворной грубостью. — Я те побалую! Я те покручу-то мордой! На-кось лучше хлебушка тебе…
Конь осторожно берет с ладони хлеб мягкими губами, косит на него умным, влажным большим глазом и слушает, будто и вправду понимает. Наконец дед вернулся и, кряхтя, снова уселся у огня.
— Ишь, поиграть захотел! — сказал он вроде бы сердито. — Чует ведь, живая тварь, что не простое нынче время.
— Как это — не простое? — спросил Гришка.
— Эх, молодость, ничего-то вы не знаете! — Старик укоризненно покачал головой. — Сегодня ночь особенная, купальская ночь.
— А что же в ней такого? — Колька шмыгнул носом и утерся рукавом рубахи. — Ночь как ночь.
Дед пожевал губами и ответил непонятно:
— Солнце играет… По прежним-то временам собирались всей деревней, костры возжигали, парни и девки молодые через огонь прыгали, чтоб, значит, хлеб и лен выше уродились. Купальское дерево наряжали, убирали венками и плясали вокруг него — возьмутся за руки и танцуют, и женщины, и дети. В реке тоже купались все вместе…
Дед замолчал. По губам его блуждает странная, блаженная улыбка, будто сладки ему были эти воспоминания.
— Ну, еще расскажи! — попросил Саша. Сон давно прошел, и теперь он слушает старика, боясь упустить хоть слово.
— Стар я стал, барчук, все позапамятовал. Знаю только — в эту ночь любая трава и коренье особую силу имеет. Даже папоротник единый раз в году цветет.
Саша только хмыкнул себе под нос. Из гимназических уроков естествознания он твердо помнил, что папоротник обыкновенный, произрастающий в средней полосе России, не цветет никогда. Но сейчас, ночью, у костра об этом думать совсем не хотелось.
— А кто этот цветок найдет да сорвет, тому сила большая дадена бывает.
— Это какая такая сила? На кулачках драться? — Гришка весь подался вперед. Он большой забияка, и каждый раз, когда деревенские парни идут биться стенка на стенку, лезет в драку с каким-то звериным азартом.
— А такая! — Дед Пахом как будто обиделся. — Неслух ты, Гришка, прости Господь мою душу грешную… Все бы тебе драться только.
— А зачем тогда?
— Чтоб язык любой твари понимать — птицы ли, зверя, все равно. Травы знать тоже, клады видеть… Много чего! Только нелегко его добыть-то, папоротников цвет.
— А как? — Колька тоже давно позабыл про картошку. Рассказ старика захватил и его.
— Надо в лес пойти, в самую ночь-полночь, крест с себя снять да очертить круг руками. Потом сесть внутрь него и с места не трогаться. Лешаки да черти будут пугать, выманивать, то хохотать, то плакать, на разные голоса окликать, а только поворохнешься — на части разорвут!
Древней и темной жутью веет от его слов, страшной и сладкой одновременно. Отсветы костра играют на его морщинистом лице с провалившимся беззубым ртом и впалыми щеками, старческие слезящиеся глаза кажутся огромными и блестящими, голос звучит так таинственно…
— Ровно в полночь цветок тот распустится. Надо сорвать его быстро и уходить не оглядываясь. Сразу станет ведомо, где какие клады закопаны, а потеряешь цветок — все забудешь.
— Брешешь ты все, дед! — Гришка махнул рукой, и от его слов все очарование и таинственность рассказа исчезли, будто по ветру развеялись. — Откуда у нас тут клады?
— Были люди в прежние времена! — упрямо повторил старик. — Прятали в землю свои богатства. В бочку ли забьют, в сундучок малый, али просто в чугунок — и зарывают.
— Какие богатства — пятак, медный крест да пуговица? — не унимался Гришка. — У нас тут отродясь богачей не видано!
— Эх, понимал бы ты что…
— Не слушай его, дед! — вмешался Саша. — Не слушай, рассказывай!
Будто польщенный вниманием, старик уселся поудобнее, глубоко вздохнул, будто собираясь с силами, и снова заговорил:
— Было это давно — лет триста назад… А может, больше. Гулял в наших местах знаменитый разбойник Кудеяр. Никого не боялся. Телом был велик и могутен, лицом пригож, к красным девкам ластился, молодицам проходу не давал… Суров был, но справедлив — никогда не забирал последнего. Сироте или вдовице даже пособить мог, отсыпать червонцев золотых аль каменьев самоцветных.
Товарищей у него было двенадцать человек, все молодцы как на подбор. В Чуриловском овраге, словно звери дикие, вырыли себе пещерку на манер землянки, чтобы снаружи и не видать ничего, а внутри все золотом изукрашено и блестит так, что аж глазам больно.
Дед Пахом посидел немного, глядя в пляшущее пламя костра, помолчал, будто воочию представлял себе разбойничье логово, потом лихо сдвинул шапку на затылок и продолжал:
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • NaniP о книге: Кетрин Хали - Последний шанс
    Автор, учите русский.


  • Valkyrie о книге: Тальяна Орлова - Несвобода
    Автор либо сам не знает о чем пишет, либо принимает читателей за тупых. Однако, здравствуйте.

    спойлер

    Давайте не подменять понятия. Наивность и непроходимая глупость - разные вещи.
    Черт побери, я это даже дочитаю, чтобы узнать её пределы! Право слово, аж смешно.

  • peri о книге: Наталья Жильцова - Отбор
    Книга интересная, одна из лучших отборов!

  • Chukcha о книге: Лисандра Вэриш - Душа Орка
    Кто поставил такую оценку?? Сюжет- ужас. Текст изложения..... Без комментариев. Не читайте. Лиссандра Вэриш, Вам ещё рано писать в общий доступ. Как то так ..

  • Nathalie о книге: Екатерина Смолина - Огненное сердце
    Всё запутано, какая то неразбериха с героями, мешанина с сюжетом. Автор пыталась писать в стиле славянского фэнтези, но откровенно сбивалась на современный язык. Фразы " коли не шибко", "кипеш" и "продуктивно" как то не особо сочетаются. Слабо, не интересно, сыро. Бросила.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.