Библиотека java книг - на главную
Авторов: 47517
Книг: 118460
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Кольцо богини» » стр. 13

    
размер шрифта:AAA

«Поначалу мы с Конни были ошеломлены своим горем до такой степени, что почти не замечали ничего происходящего. А вокруг шла жизнь — уродливая, страшная, но все-таки жизнь.
Надо было вставать по утрам, топить печь, стоять в очередях за хлебом, да еще отрабатывать „снеговую повинность“ — расчищать улицы и тротуары. Зима стояла холодная и снежная, но я иногда бывал даже рад физической работе — размахивая ломом или лопатой, легче отвлечься от грустных мыслей. В такие дни я возвращался домой совершенно обессиленный, падал в холодную постель и сразу же засыпал мертвым сном.
К середине зимы впереди замаячила новая напасть — людей в принудительном порядке стали мобилизовывать в „трудовую армию“. Так новая власть реализовывала в действии лозунг „нетрудящийся да не ест“. Бывших „буржуев“ (к которым, несомненно, относился и я!) отправляли на самые тяжелые работы — рытье траншей, строительство дорог, торфоразработки… Уже неоднократно заходил „уполномоченный по дому“, справлялся по спискам, жильцов, кто где служит и есть ли праздношатающиеся элементы.
Я уже смирился со своей участью. Мне было совершенно все равно, что будет со мной дальше. Мучило только одно — а как же Конни? Как она без меня?
Спасение пришло с неожиданной стороны…»
В один из дней Конни пришла поздно, скинула теплый платок и решительно объявила:
— Саша, так больше продолжаться не может.
Александра удивил сухой блеск ее глаз и какое-то новое, сосредоточенно-упорное выражение на лице. Вот уже несколько дней она куда-то уходила из дома, но он так и не решился спросить, где она пропадает.
— Надо идти к товарищу Горскому. Он сейчас большая шишка в наркомате… Председатель комиссии исторического наследия! Я узнавала, ходила к папиным бывшим коллегам. Некоторые уже служат там же. Может, и тебе найдется место?
На следующий день Александр с самого утра оправился в таинственное учреждение, называемое Комиссией по древностям. Помещалось оно в здании бывшего Азово-Донского банка на Ильинке, и пришлось немало поплутать по длинным коридорам среди снующих туда-сюда с озабоченным видом совслужащих в парусиновых пиджаках, молоденьких машинисток, каких-то деревенских ходоков в лаптях и полушубках, остро пахнущих овчиной, и даже вовсе непонятных личностей с нахально-вкрадчивыми манерами и подозрительно бегающими глазами. Александр почти потерял надежду разыскать этого таинственного товарища Горского.
— Простите, а где здесь Комиссия по древностям? — спросил он у солдата с ружьем, стоящего зачем-то на лестничной площадке.
— А-а, Комдрев? Третий этаж и направо, — равнодушно ответил он.
Оказавшись перед высокими двустворчатыми дверями начальственного кабинета, Александр неожиданно для себя почувствовал, что изрядно оробел. Прежде ему никогда не приходилось быть в роли просителя, а теперь вот — приходится…
Ну, была не была! Он поднял руку и постучал.
— Да-да, проходите, товарищ!
Голос показался ему смутно знакомым. Александр отворил дверь и вошел в просторный кабинет, застланный потертой ковровой дорожкой, — да так и ахнул от удивления.
За столом сидел не кто иной, как Яша Горенштейн собственной персоной! Конечно, за эти годы он сильно изменился, некогда густая и кудрявая шевелюра поредела, Яша обзавелся изрядным брюшком, и даже стекла в очках стали как будто еще толще, но это был он, несомненно, он!
В первый момент Александр немного растерялся. Как поступить? Вспомнит ли его бывший товарищ по раскопкам в Крыму? Или предпочтет сделать вид, что они незнакомы?
Он еще топтался в дверях, не зная, как начать разговор, а Яша уже поднялся из глубокого кожаного кресла и шел к нему, широко улыбаясь и раскинув руки, словно хотел обнять.
— Сабуров! Сашка! Как говорится по-русски, гора с горой не сходится… Ведь сколько времени прошло. Садись, рассказывай, где пропадал!
— На войне. Два года, потом ранение…
Александр опустился на жесткий стул с продавленным сиденьем.
— Да, война… — протянул Яша и вдруг заговорил совсем другим, деловым тоном: — А ты — какими судьбами? По делу?
— Да вообще-то насчет работы хотел узнать… Нет ли вакансий сейчас в вашем учреждении?
Александр еле выдавил из себя эти слова. Просить было очень противно, и он ненавидел свой срывающийся голос, заискивающий взгляд, потные ладони… Хотелось повернуться и уйти прочь.
Но ничего страшного не случилось. Яша лукаво улыбнулся, пристально посмотрел на него и весело ответил:
— Это хорошо! Это очень даже правильно. Работы, знаешь ли, непочатый край… А грамотных сотрудников — нету! Веришь ли, прислали в помощники бывших матросов, солдат, не знаю кого еще…
Яша развел руками.

— Эти гицели[8] себе думают, что если была социальная революция, то они таки могут управлять чем попало! А сами не то что архивы разбирать, читать-то толком не умеют. Раз фамилию могут подписать, то уж и грамотны. Вот, сам посмотри, что присылают.
Он, почти не глядя, выдернул из кипы бумаг какое-то письмо и положил перед Александром.
— Почитай, ознакомься! Настоящий анекдот, нарочно не придумаешь.
Александр немного растерялся от его напора. Он покорно взял в руки толстый, изрядно помятый лист сероватой бумаги и принялся разбирать безграмотные каракули:
«…в бюро ячейки отдельного кавэскадрона 27
Омской стрелковой дивизии
имени Итальянского пролетариата
от красноармейца Орловского Н. И.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Так как имею стремление учиться политическому учению прошу вашего ходатальства направить меня учиться куда-нибудь а если никак не возможно то прошу послат меня на должность в город Москву для повседневного пропитания».
— Видел, видел? — Яша говорил весело, словно мальчишка, показывающий приятелю диковинного жука в коробочке. — Как говорят наши евреи, «это что-то особенного»!
Он расхохотался, так что его объемистое брюшко заходило ходуном. Вместе с ним засмеялся и Саша, хотя в глубине души он не находил ничего забавного в том, что страной теперь будут управлять полуграмотные люди. Наконец, отсмеявшись, Яша черкнул несколько строк на листке бумаги, промокнул его тяжелым пресс-папье и шлепнул печать.
— Так что завтра можешь приступать. Документы получишь в канцелярии, ну и карточки там же… Паек, дрова — все выпишут, что положено. И не опаздывать!
«Так началась моя служба Советской России. Работу в Комдреве я вспоминаю со смешанными чувствами — с одной стороны, это было спасением от голодной смерти, а с другой… Многое из того, что мне пришлось делать, в корне противоречило моим жизненным принципам. Я видел, как фамильные ценности изымали в доход государства, видел, как шедевры искусства уплывали за границу по мизерным ценам, а нередко и беззастенчиво разворовывались.
В конце концов противоречие это разрешилось самым неожиданным и трагическим образом…»
Что правда, то правда — просить всегда неприятно. Это только в евангельской притче сказано: «Просите, и дастся вам», а в жизни закон другой — «не верь, не бойся, не проси!».
Максим знал это не понаслышке. Было время, когда и ему приходилось обивать пороги в поисках работы. Эти походы он до сих пор вспоминает со смешанным чувством брезгливости и стыда… Каждый день просматривать объявления «требуются» в газетах, ходить на собеседования, стараясь, чтобы поношенный костюм и стоптанные ботинки не слишком бросались в глаза потенциальному работодателю, порой нарываться на откровенное хамство, выслушивать стандартные ответы вроде «мы примем решение и свяжемся с вами», а потом ждать с замиранием сердца — позвонят или нет? До сих пор вспоминать противно!
Почему-то предлагать работу ему никто не спешил. Честно говоря, Максим и писателем-то стал от полной безнадеги, когда осознал, что еще немного — и превратится в унылого неудачника, еще одного представителя племени «лишних людей» с дипломом в кармане и без всяких перспектив на будущее.
Наверное, прав Армен, когда говорит, что на себя работать — самое лучшее… Пусть нет стабильности и в случае чего претензии предъявлять некому, никто не обязан вовремя выдавать зарплату, зато исчезает унизительная зависимость. Ведь только полагаясь на себя, человек может быть по-настоящему свободным!
«Моя служба в Комдреве закончилась весной 1922 года, когда меня, как специалиста — историка, временно откомандировали в распоряжение Особого отряда ВЧК и отправили в Забруйский монастырь в Новгородской губернии для изъятия церковных ценностей в пользу голодающих Поволжья.
Товарищи мои — бывшие красноармейцы, волею судеб оказавшиеся на службе в этой организации, запятнавшей себя кровью по самую маковку, — были простые деревенские парни, недалекие, но незлобивые. Про таких сказано в Писании: „Прости им, Боже, ибо они не ведают, что творят“.
А вот старший над ними, комиссар Кривцов — совсем другое дело… Никогда раньше не доводилось мне видеть человека столь сильно обозленного на весь мир, как этот маленький горбатый уродец. В ЧК он считался человеком заслуженным, даже героем — после взятия Крыма Красной армией лично допрашивал и расстреливал врангелевских офицеров, тех, кто не смог или не захотел уехать. Глядя в его маленькие, недобро блестящие глазки под низким нависающим лбом, я думал, что этим несчастным можно только посочувствовать.
С этим человеком связано если не самое тяжелое, то самое грязное воспоминание в моей жизни. Именно из-за него мне пришлось нарушить обещание, данное самому себе в санитарном поезде…»
Небольшой отряд из пяти человек прибыл на станцию Селезнево ранним весенним утром. Кругом еще стояла непролазная грязь, но в лужах отражалось голубое небо. Хотелось выпрямиться во весь рост, вдыхая воздух полной грудью, — улыбнуться солнцу, ощутить всем телом первое тепло, такое долгожданное после долгой зимы…
На площади перед вокзалом бабки продавали темные деревенские лепешки. Румяные девчонки, босоногие, в линялых ситцевых платочках, лузгали семечки и хихикали. На заборе сидел малый лет шестнадцати, растягивал мехи старой гармоники и горланил частушку:
Дезертиром я родился,
Дезертиром и умру,
Коль хотите, расстреляйте,
В коммунисты не пойду!
Увидев кожанки и маузеры, парень живо соскочил вниз, подхватил свою гармонику и скрылся, будто растворившись в толпе.
Потом пришлось долго трястись в телеге, пахнущей дегтем. Огромный бородатый мужик угрюмо молчал всю дорогу и только иногда косо посматривал на них через плечо.
Наконец, вдалеке показались очертания церкви, окруженной частоколом, купола под крестами… Чуя близкий конец пути, мохнатая каурая лошаденка как будто приободрилась и пошла рысью, и скоро они оказались у старинных дубовых ворот.
— Слезайте, приехали, — буркнул возница, — вон он, монастырь-то… А там, в двух верстах, — деревня. Но, милая!
Он торопился уехать, словно боялся остаться рядом с ними хоть на минуту.
— Ишь ты, понастроили здесь… — Кривцов толкнулся в ворота, и створки легко распахнулись. — Заходи, ребята!
Этот монастырь, стоящий прямо в лесу, на высоком берегу реки, кажется, появился еще из допетровских времен. Когда Александр зашел в заросший травой дворик, увидел маленькую покосившуюся церковь, сложенную из древних, окаменелых бревен, ему показалось на мгновение, что он выпал из своего столетия.
Из церкви доносилось старческое пение, да изредка звякал на звоннице колокол. Странно было, что где-то далеко только что закончилась гражданская война, с ее дикой, ни на что не похожей жестокостью, церковь, которая была опорой России почти тысячу лет, объявлена фактически вне закона и молодые ребята-комсомольцы устраивают «день безбожника», глумясь над всем, что было свято для их отцов и дедов, а здесь монахи поют дребезжащими голосами о том, что человек заслужил райское блаженство «ныне, и присно, и во веки веков».
— Что вам угодно?
Навстречу им вышел отец настоятель в потертой черной рясе. Длинная седая борода спускалась на грудь, и сам он выглядел персонажем почти сказочным. Вслед за ним во двор потянулись и другие обитатели монастыря. Самому младшему из них было на вид не меньше шестидесяти. Видно, все мало-мальски здоровые монахи разбежались и в обители осталось только несколько немощных старцев, которым некуда больше деться…
Кривцов приосанился и заговорил громко, с пафосом, как на митинге:
— Именем Советской республики! Вот постановление совнаркома — производится конфискация всех церковных ценностей в пользу голодающих Поволжья. Предупреждаю — лучше сдайте добровольно. В противном случае имею полномочия упразднить ваше культовое учреждение.
Он сплюнул себе под ноги и добавил совсем другим тоном:
— Да и тебя, долгогривого, в расход отправим! У нас разговор короткий — раз, два и в Могилев!
Отец настоятель повертел в руках бумагу с печатью, потом строго посмотрел на него сквозь очки в стальной оправе и сказал:
— Не нужно. Завтра, в светлый праздник Пасхи, я сам отслужу в последний раз, и оклады эти сам оплачу и отдам. Злато и серебро не стоят жизни человеческой… Но вы должны мне дать слово, что святыни наши послужат благому делу.
Глаза его смотрели строго и грустно, и под этим взглядом Александр готов был под землю провалиться от стыда. Но Кривцов не унимался:
— Э нет! Знаем мы вас… Припрячете все, что поценнее, ищи потом. Давай, показывай!
— Ну что ж… — вздохнул настоятель. — Пожалуйте в храм.
В церкви пахло ладаном и свечным воском. Древние, почерневшие лики в тяжелых серебряных окладах, казалось, укоризненно взирали на непрошеных гостей, так что даже парни из отряда явно чувствовали себя неловко, а у кого-то и рука тянулась привычным жестом совершить крестное знамение.
Только Кривцов все ходил, топая сапогами, дотошно совал нос повсюду, что-то записывал в маленькой книжечке… Когда Александр заметил, как он, по-воровски оглянувшись по сторонам, рассовал по карманам несколько маленьких лампадок чудесной старинной работы, его передернуло от стыда.
«Что я делаю здесь? — тоскливо думал он. — Кому помогаю?» В прежние времена даже воры церквей почти не грабили, тех, кто все же шел на такое, презирали в тюрьме — отец рассказывал, что и убить могли! — а теперь люди, называющие себя слугами народа, по-хозяйски распоряжаются тем, что не ими нажито.

Ночевали в доме деревенского «активиста» — тщедушного, с редкой бороденкой и бегающими глазами. Откуда-то появилась на столе вареная картошка, сало, огурцы, а главное — большая четвертная бутыль мутноватого деревенского самогона. Кривцов быстро опьянел, сначала все порывался бежать куда-то и угрожал маузером невидимому врагу, так, что даже страшно было — вдруг да пальнет по дури?
Потом он успокоился немного и начал рассказывать про свои боевые подвиги. Получалось, что без него, Харитона Кривцова, потомственного пролетария, мировая революция никогда бы не состоялась… В конце концов он пришел в состояние почти благодушное, расстегнул гимнастерку, так что видна стала несвежая нижняя рубаха, и сказал:
— Ну все, ребята! Завтра забираем это барахло — и в Москву!
Потом подумал немного, почесывая впалую грудь, и добавил:
— Только гадючник этот, рассадник культа, запалить бы надобно… В назидание. Будет им пасхальная заутреня!
Александр почувствовал, как кусок сала стал поперек горла.
— А как же монахи?
— Религия — опиум для народа! — наставительно выговорил Кривцов, подняв соленый огурец на вилке. Он с хрустом откусил изрядный кусок и пьяно засмеялся. — Хватит, попили нашей кровушки, угнетатели трудового класса. Завтра же — всех в расход!
Картошка в большом закопченном чугунке исходила паром, и сало с тонкими розоватыми прожилками, «со слезой» казалось чудесным видением после голодной Москвы… Но Александр почему-то и смотреть не мог на это. В другое время — наелся бы от души, чтоб за ушами трещало, а сейчас просто кусок в горло не лез.
Вокруг пили, ели, горланили песни, только он сидел, подперев рукой голову, и напряженно думал. Была еще слабая надежда, что угроза Кривцова — всего лишь пьяная болтовня и завтра он уже не вспомнит об этом, но что-то подсказывало ему, что это не так. В глазах комиссара появился особый, холодный блеск — тот же, что виделся в них, когда он рассказывал о расстрелах в Крыму.
А значит, монастырь обречен… Александра даже передернуло от мысли об этом. Ему уже случалось отнимать жизнь у человека, не сделавшего ему ничего дурного, наводить оружие — и стрелять по приказу. Длинного австрияка, умершего в ожидании санитарного поезда, ему не забыть никогда, и в первое время особенно тревожила мысль — а что, если это именно он его убил?
И все-таки… Одно дело — война, а другое — расправа над старыми, беспомощными людьми, за всю жизнь никому не сделавшими зла. И пусть стрелять будут другие, но все равно и сам он станет невольным соучастником. Александр чувствовал, что после такого он не сможет спокойно жить.
Надо было что-то сделать — и немедленно. Остается только вопрос — что именно? Бежать? Глупо, а главное — бессмысленно. Помешать? Но как? Неужели взывать к совести этого троглодита, находящего болезненное удовольствие в том, чтобы глумиться над теми, кто слабее, показывать свою власть — и упиваться ею?
Александр крепко сжал зубы. Бессильная злость душила его, перехватывала горло. Он смотрел в лицо комиссара, видел каждую черточку, каждый волосок, каждую пору на лице. Как он ненавидел сейчас этого человека! Если бы ненависть могла убивать, то сейчас она испепелила бы Кривцова на месте.
Но этого, конечно, не произошло. Кривцов так же сидел за столом, смотрел вокруг осоловелыми глазами и громко отрыгивал. Наконец он поднялся и, шатаясь из стороны в сторону, вышел во двор.
Александр направился за ним. Зачем — он и сам бы не смог ответить.
Каждый шаг давался бравому комиссару с большим трудом. Спускаясь с высокого крыльца, он чуть не упал, но удержался, вовремя ухватившись за перила. Покачиваясь, он отошел за угол дома, и скоро оттуда донеслись характерные отвратительные «булькающие» звуки. Александр скривился от отвращения, но почему-то не ушел в дом, а последовал за ним.
Кривцов сидел на корточках, склонившись над большой лужей талой воды. Его неудержимо рвало. Не впрок же пошли деревенские разносолы… — рассеянно подумал Александр.
Когда он подошел совсем близко, комиссар уже поднялся на ноги. Услышав его шаги, он постарался принять «начальственную» позу, выпрямившись во весь свой невеликий рост, и сурово насупил брови.
— А, это ты… Чего выпялился? Чего надо? — вымолвил он заплетающимся языком. — Пшел отсюда!
А ведь это — последняя возможность поговорить с ним наедине, без свидетелей! — промелькнуло в мозгу у Александра. Конечно, шансов мало, но попытаться стоит… Наконец, он собрался с духом и выпалил:
— Товарищ Кривцов! Я должен вам сказать… Одним словом — не трогайте монахов! В противном случае я вынужден буду написать докладную о вашем самоуправстве…
Потом он подумал немного и добавил:
— И о тех ценностях, что вы присвоили, — тоже.
И Кривцов понял его! В маленьких свиных глазках впервые появилось некое подобие осмысленного выражения. Он зачем-то ощупал нагрудный карман, куда утром небрежно сунул церковные лампадки, словно хотел удостовериться, что они все еще там, потом вытащил маузер из кобуры и пошел прямо на него.
— Ах ты, интеллигент вшивый! Писать он будет, сильно грамотный… Да я тебя шлепну прямо здесь, за измену делу революции — и все! Забыл, кто ты такой есть, буржуй недобитый?
В свете луны Александр видел направленное на него черное смертоносное дуло, но страха почему-то не испытывал — слишком уж смешно и нелепо выглядел этот уродливый карлик в галифе и гимнастерке, обильно заляпанной собственной блевотиной. Вот поди ж ты — на ногах стоит нетвердо и оружие дрожит в руке, а какой грозный!
— По законам революционного времени… — Кривцов просто задыхался от возмущения, — девять грамм ты себе уже обеспечил! И женке своей тоже. Ее-то мы используем сначала… Тоже — реквизиция!
Вот этого ему говорить точно не следовало. Александр почувствовал, как глаза заволокло багровой пеленой, будто ярость, которую он так старательно прятал, таил в себе, вырвалась наружу. Он ударил по стволу — и маузер отлетел в сторону, потом схватил комиссара за плечи, поднял в воздух, как ребенка, бросил на землю…
Дальнейшее он помнил смутно. Кривцов еще пытался подняться, но ноги не слушались, все время разъезжались в разные стороны. А сам Александр будто обезумел. Схватив противника за голову, он раз за разом опускал его лицо в вонючую лужу под ногами. Сначала комиссар еще бился, потом затих…
Когда к Александру вернулась способность осознавать себя, он с ужасом увидел безжизненное тело, распростертое на земле. Лицо его все еще утопало в грязной воде, и он порадовался, что не видит глаз покойника. Это было бы уже слишком… Руки тряслись, сердце бешено колотилось, но вместе с тем в душе появилось чувство странного, жестокого удовлетворения, словно он только что раздавил опасную ядовитую тварь вроде большого паука или гадюки. Холодный рассудок твердил, что теперь, раз уж так вышло, надо сделать все, чтобы смерть комиссара выглядела как можно более естественной. Он подобрал маузер, валяющийся поодаль, и аккуратно вложил в кобуру.
Когда Александр вернулся к столу, его отсутствия никто даже не заметил. Он и сам удивился, когда, посмотрев на старинные, отцовские еще, серебряные часы-луковицу, обнаружил, что прошло не более пяти минут. Он еле дошел до лавки, застеленной каким-то тряпьем, без сил упал на нее и тут же провалился в сон.
За окнами еще только рассвело, когда Александр почувствовал, как кто-то трясет его за плечи.
— Александр Васильич, вставайте! Беда…
Он открыл глаза, увидел склонившееся над ним лицо Васьки Смыслова — того самого, который вчера в церкви только усилием воли удержался, чтобы не перекреститься на иконостас. Видать, не совсем пропащая душа… Сейчас он выглядел совершенно растерянным, как ребенок. Над губой повисли крохотные капельки пота, и в бледно-голубых глазах под белесыми бровями плескался страх.
— Что случилось? — спросил Александр вялыми, непослушными губами.
В голове будто колокол гудел. События вчерашней ночи казались чем-то далеким, призрачным, почти нереальным… Да и было ли это на самом деле?
— Комиссар… Пойдите, сами посмотрите.
Ага, значит, все-таки было. Ну, теперь — только держаться, не выдать себя! Александр встал, взъерошил волосы пятерней и сказал, стараясь, чтобы голос его прозвучал спокойно:
— Ну, пойдем! Показывай, что там стряслось.
Кривцов лежал лицом в луже посреди двора. Сейчас, при свете дня он выглядел таким маленьким, слабым, беззащитным… Его ноги в хромовых сапогах почти детского размера раскиданы в стороны, руки со скрюченными пальцами вцепились в землю. Видно, что в последний миг своей жизни он пытался встать — и не смог.
Глядя на дело своих рук, Александр почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Но — ничего не поделаешь, этот спектакль придется играть до конца.
— Ну, и как это произошло? — строго спросил он.
— Да как… Обнакновенно, — пробасил рослый парень, имени которого Александр так и не запомнил, — выпимши был сильно, вышел по нужному делу, да, видать, и сковырнулся. Блевотина кругом опять же… Много ли ему надо было? Соплей перешибешь.
— Что будет-то, а? Что будет? За пьянку из чеки погонят… — выдохнул Васька.
Александр обвел взглядом лица своих спутников. Все они выглядели бледными, помятыми после вчерашней ночи, но главное — потерянными, как овцы, оставшиеся без пастуха.
— Значит, так, — твердо сказал он, — старший над вами теперь я. Комиссар умер скоропостижно, ночью… Сердце отказало. Геройское сердце. Поняли?
Парни послушно закивали. На лицах их отразилось видимое облегчение. Видно было, что покойного Кривцова никто особенно не жалел, все озабочены в первую очередь собственной судьбой.
— Похороним его прямо здесь. Деревенским скажите, пусть могилу выкопают, гроб там, все как положено. Смыслов! Гривенко! Под вашу ответственность. Поняли? Выполняйте. А мы, — Александр обернулся к остальным, — идем сейчас в монастырь. Изымаем, что положено, и уезжаем отсюда! Сегодня же.

По дороге он думал, как легко оказалось узурпировать власть в их маленьком отряде. Все-таки мастерство не пропьешь, как говаривал старый сапожник Савельич, который когда-то латал его сапоги и шил сестрам первые бальные туфельки. Сколько лет прошло с тех пор, как он командовал солдатами на фронте, а теперь эти парни, которые в любой момент могут застрелить его без суда и следствия, покорно кивают и только что честь не отдают. Сделают все в лучшем виде, можно не сомневаться! Им главное — чтобы приказ был.
В церкви шла пасхальная заутреня. Там толпились женщины в платках, лохматые мужики, старухи, дети… На лицах этих людей было общее, удивительно радостное выражение, словно на краткий миг все они вырвались из своей скудной и тяжелой жизни, чтобы хоть краешком прикоснуться к чему-то светлому, вечному… Александр и его спутники не посмели войти внутрь, остановились в дверях.
— Где твое, смерте, жало, где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низвергся еси. Воскресе Христос, и падоша демоны. Воскресе Христос, и радуются ангелы. Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Воскресе Христос, и мертвый ни един во гробе; Христос бо восста из мертвых, начаток усопших бысть. Тому слава и держава во веки веков, аминь, — неслось с алтаря.
Александр слушал эти слова, памятные с тех пор, когда ходил в церковь еще гимназистом, и чувствовал себя таким одиноким, несчастным, потерянным… Почему так получается, что ради благого дела приходится иногда совершить настоящее злодейство? Где та мера добра и зла, что способен осознать человек? Где грань, за которой они меняются местами?
Он думал — и не находил ответа.
Служба кончилась. Отец настоятель вышел на крыльцо и устало сказал:
— Вот и все, господа чекисты. Делайте свое дело.
Александр с болью в сердце видел, как оклады икон и серебряные чаши упаковывали в рогожные мешки и сваливали на телегу, как у монаха, что вызвался зачем-то помогать им, слезы стекали но щекам и висели, как капель, в седоватой, спутанной бороде… Храм сразу показался каким-то пустым и словно бы осиротевшим. Какая-то старушка в черном платке торопливо перекрестилась и плюнула вслед:
— Ишь, антихристы! Пропасти на вас нет…
Настоятель остановил ее:
— Молчи, раба Божья. Сказано в Писании — не осуждай ближнего своего… Христос терпел и нам велел.
Когда со сборами было покончено, Александр повернулся к нему:
— Прощайте. Не поминайте лихом… Если можете, конечно.
Отец настоятель помолчал недолго, глядя ему в глаза, словно читая в них некие знаки, ведомые только ему, и сказал:
— Прощайте. Мы будем молиться за вашу душу, чтобы Господь просветил и наставил вас.
— Молитесь лучше, чтоб Он простил меня, — тихо ответил Александр.
«Так случилось, что я, давши самому себе клятву никогда не поднимать оружия против ближнего, стал виновником убийства. Хоть Кривцов был отвратительным человеком, но смерть его и по сей день тяжким грузом лежит на моей совести. Я ушел от земного суда, за это мне, вероятно, придется держать ответ перед иным, высшим Судьей… Некоторым оправданием мне может послужить только то, что поступком своим я предотвратил другое, гораздо более тяжкое злодеяние.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.