Библиотека java книг - на главную
Авторов: 45648
Книг: 113470
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Кольцо богини» » стр. 18

    
размер шрифта:AAA

Всегда веселый и добродушный доктор (таких очень любят дети и истеричные женщины) говорит скороговоркой, хмурит седые брови и смотрит куда-то вбок, старается не встречаться взглядом. «А ведь, пожалуй, плохи мои дела, и вправду плохи!» — подумал Александр, но как-то равнодушно, отстраненно, как о постороннем.
— Доктор, сколько мне осталось?
— Ну… — Михаил Петрович развел руками, — не могу сказать ничего определенного. Если соблюдать режим…
— Сколько?
— Молодой человек, я вам не гадалка! — Доктор, кажется, начал сердиться. — Мое дело — помогать людям, а не давать прогнозы-с! Засим — честь имею, меня больные ждут.
Он подхватил свой чемоданчик и вышел, шумно пыхтя, словно паровоз на подъеме, и стуча сапогами. Александр проводил его до дверей и вежливо раскланялся. Ему было немного совестно, что добрейший Михаил Петрович так расстроился, но что поделаешь — тяжело человеку осознавать собственное бессилие!
Он уселся было к письменному столу и пододвинул к себе стопку ученических тетрадей, собранных вчера для проверки, когда стукнула входная дверь. Конни влетела стремительно, словно порыв ветра. Волосы растрепалась, глаза горят мрачным огнем… Такой, наверное, была Медея!
Ни слова не говоря, она подошла к нему, обняла, посмотрела в глаза.
— Что он сказал тебе, Саша? Что сказал?
Александр поначалу попытался взять веселый, насмешливый тон:
— Сказал, что все хорошо, здоров я как бык, на мне пахать можно и проживу еще сто лет, и вообще я — злостный симулянт!
Конни посмотрела на него исподлобья и бросила резко, почти грубо:
— Врешь.
Она села на кровать, обхватила голову руками и повторила:
— Врешь. Я его хорошо знаю.
Она не договорила — расплакалась. Он обнял ее, прижал к себе горячее, вздрагивающее от рыданий тело. Ложь — даже во спасение — показалась ему такой нелепой и неуместной, что Александр и сам чуть не заплакал он стыда и жалости к жене.
— Не надо, пожалуйста! — попросил он. — Доктор мне и вправду ничего не сказал. Он добрый человек, не хотел больного расстраивать.
— Правда? — Конни подняла голову. — Ну да, конечно. Прости. Я… — она торопливо отерла слезы, — я устала, день сегодня тяжелый был.
Да, да, конечно, тяжелый день… Теперь они будут лгать друг другу, отводить глаза и делать вид, будто не знают, что другой тоже лжет.
— Конни, послушай… — начал он, старательно подбирая слова, — не хочу тебя пугать, но… Всякое может случиться.
— Не смей! Я не хочу одна, не хочу…
Она резко высвободилась из его объятий и села на постели, поджав под себя босые ноги.
— Без тебя не останусь, так и знай. Я в больнице работаю, там — морфий… А мне терять нечего.
Конни даже плакать перестала, и в ее глазах полыхала такая решимость, что Александр не выдержал, отвернулся.
— Ну разве так можно! Я тебе даже думать об этом запрещаю.
— А зачем такая жизнь? — Она говорила теперь спокойно и грустно. — Ты сам разве не видишь, что происходит? В газетах пишут такое, что читать тошно. Враги народа! Отравители! Вредители! Нелепость, но верят ведь… Каждый день кого-то арестовывают. У санитарки нашей Лизаветы Матвеевны сына забрали — а он вообще глухонемой. Да что там! У нас из больницы сегодня взяли одного — прямо с операционного стола! Доктор еле швы наложить успел… так-то, Сидор Степаныч!
Этим именем Конни называла его только когда обижалась или сердилась. Александр опустил голову. Что поделаешь, она нрава, совершенно права… Он, как страус, прячет голову в песок и не хочет замечать, что творится вокруг. Эти бодрые песни, эти речи из репродукторов… А вокруг и в самом деле творится что-то неладное.
Вчера в седьмом «А» классе Маша Гурьянова пришла на урок сама на себя не похожая. Прежде веселая, общительная девочка сидела опустив голову, и подруги сторонились ее, обходя, словно прокаженную. Оказалось — ночью арестовали Машиного отца и теперь она — «дочь врага народа».
— Все правда, милая, — тихо вымолвил он, — но что делать-то?
— Не знаю… — протянула Конни, — наверное, просто жить. Пока можем.
Ночью Александр долго не мог уснуть. Ворочался в постели с боку на бок, все думал, как поступить теперь? И выходило — куда ни кинь, все клин… Он чувствовал почти физически, как жизнь с каждым днем уходит из его тела, и даже смирился с этим, но — Конни! Как оставить ее одну? Наконец, почти под утро усталость взяла свое и он задремал ненадолго.
Снилось ему приятное, почти позабытое — море, обрывистые крутые берега, раскопки на месте Золотого города… Видел он и себя — молодым, сильным, еще не постигшим горечи жизни, разочарований и утрат. Это было так прекрасно, что даже просыпаться не хотелось!
Открыв глаза, он улыбался. Как там сказала Конни? Жить, пока можем… А почему бы и нет, в конце концов? Новая мысль поселилась в мозгу и требовала немедленного воплощения. Это никак не могло ждать до утра! Александр тихонько тронул жену за плечо:
— Конни… Конни, послушай!
— А? Что случилось?
Конни мигом проснулась и приподнялась на локте.
— Помнишь Крым, Золотой город, нашу пещеру?
— Да, конечно, помню! Разве забудешь такое? А почему ты вдруг об этом заговорил?
— Я хочу съездить туда. Понимаешь? Хочу… увидеть все это еще раз!
И — просияло ее лицо! Давно он не видел Конни такой счастливой. Она льнула к нему, целовала худые щеки, заросшие колкой щетиной, и все повторяла:
— Как хорошо! Как славно ты это придумал, Сашенька!
Глаза ее в полумраке казались огромными, и ночная рубашка сползла с плеча. Ее кожа светилась теплым золотистым сиянием, волосы разметались по плечам… Как она была прекрасна в этот миг!
— Иди же, иди ко мне…
Александр обнял ее, почувствовал вкус ее губ, и в этот миг время умерло для них двоих. В сплетении тел, в соединении души с душой другого человека, когда не понять уже, где ты, а где я и весь мир растворяется, исчезает постепенно, словно круги на воде, а есть только вот эта секунда и любимое лицо в лунном свете…
Только так и можно обрести вечность.
«Эта поездка была для меня — как глоток свежего воздуха! Еще в поезде, когда позади остался город Белевск, я почувствовал радостное возбуждение, словно ехал навстречу своей юности.
Мы с Конни остановились в том самом домике под зеленой крышей, где когда-то жили они с Илларионом Петровичем. Надо же, уцелел домик-то… Евфросинья Федоровна давно умерла, и теперь там хозяйничала ее дочь Поля, которую я помнил еще рыжим и голенастым неуклюжим подростком.
Целыми днями я бродил по окрестностям, пытаясь отыскать место, где провел, быть может, самые лучшие дни своей жизни. И — вот странность — чувствовал себя на удивление здоровым и бодрым, словно скинул разом груз прошедших лет и, пусть ненадолго, снова стал мальчишкой-студентом. Куда только девались слабость, колотье в груди и перебои в сердце!
Старый раскоп давно засыпали, только остатки древней башни по-прежнему стояли нерушимо. Поля рассказывала, что пробовали было окрестные жители растаскивать камни для хозяйственных надобностей, но ничего не вышло. На совесть работали в те времена строители…
В последний день перед отъездом мы с Конни сидели у моря — совсем как тогда, когда в первый раз остались вдвоем. Кольцо с синим камнем, открывшее нам когда-то путь в таинственное подземелье, блестело у нее на пальце. Я накрыл ее руку своей, и в тот же миг нечто странное произошло со мной, вроде кратковременной потери сознания. Картины расцвета и падения Золотого города пронеслись передо мной в одно мгновение, но главное… Я ощутил удивительное, ни с чем не сравнимое чувство покоя и единства с миром.
Пусть я не смог сделать того, о чем мечтал в юности, не стал великим археологом и не нашел свою Трою, зато теперь понял самое главное — вовсе не золото было настоящим сокровищем скифов! Не золото, не драгоценные камни, но тайные знания, зашифрованные в виде похожего на письмена орнамента, затейливых фигурок, драгоценных камней и разноцветных эмалей. Благородный металл стал лишь материалом, пригодным для того, чтобы послание далеких предков дошло до нас, ныне живущих. Бог знает, сколько времени пройдет, пока оно дождется своего часа, будет расшифровано и прочитано, а главное — осмыслено и понято людьми, но я твердо верю — рано или поздно это произойдет».
Максим перелистывал страницу за страницей. За окнами уже светает, и Малыш выразительно поглядывает на хозяина. Мол, пора бы и погулять!
— Подожди, пес, совсем немного осталось.
Он рассеянно погладил собаку и вновь погрузился в чтение. Все-таки ужасно интересно, чем там кончилось у бабушки с дедом? Трудно, почти невозможно построить свое маленькое хрупкое счастье на краю пылающего вулкана, а вот они — смогли…
«С тех пор в Крым мы ездили ежегодно. Болезнь моя отступила или, может быть, просто затаилась на время… Что ж, во всяком случае, я и так прожил гораздо дольше, чем можно было бы предположить.
Лето уже наступило, занятия в школе закончились, а значит — скоро я снова увижу места, дорогие и памятные моему сердцу. Жаль только, что теперь мне придется ехать одному — в последний момент выяснилось, что Конни нужно задержаться на несколько дней».
Конни смотрела грустно и виновато.
— Доктор очень просил остаться — хоть ненадолго. Просто некому работать! А тут мальчика одного привезли… Семнадцать лет всего, ребенок просто, и — перитонит! То есть сначала аппендицит был, но время упустили.
Конни чуть дернула плечом, словно показывая этим жестом свое отношение к малограмотным товарищам, которые едва не угробили юношу своим небрежением.
— Операция хорошо прошла, сейчас только выходить, а он, как нарочно, меня все за руку держит, просит, чтобы посидела с ним хоть минутку…
«Она держит меня! Не отпускает…»
Александр вспомнил, как сидела Конни над тельцем Настеньки. Как будто спасение чужого, совсем постороннего ей юноши может хоть немного облегчить ее боль. Он обнял Конни, прикоснулся губами к виску.
— Конечно, милая. Я понимаю. Хочешь, останусь с тобой, поедем позже?
— Нет, — она озабоченно сдвинула брови, — два билета сдавать — слишком дорого получится! Так что поезжай спокойно. Ну, что такое один-два дня? Ты и оглянуться не успеешь, как я приеду!
«И вот я снова здесь, в Крыму. Когда Конни провожала меня на вокзале и ее лицо мелькнуло в последний раз за окном вагона, сердце кольнуло странное предчувствие — как будто я вижу ее в последний раз…
Но это, конечно, пустое, простая мнительность. Просто теперь мне трудно разлучаться с ней хотя бы ненадолго. Совсем скоро она приедет, и мы снова будем вместе.
А сегодня у меня была странная встреча — я пошел в деревню купить молока и увидел татарчонка Ахметку, который когда-то вез меня на раскопки! Меня он, конечно, не заметил, прошел мимо, да и мне нелегко было признать в этом степенном, толстом татарине в вышитой тюбетейке былого шустрого мальчишку, но это был он, я уверен! Все-таки как меняются люди со временем…
В дверь стучат. Наверное, Поля, квартирная хозяйка, опять будет просить спичек…»
На этом записи обрывались. Максим старательно перелистал тетрадь, но дальше были только чистые, чуть тронутые желтизной страницы.
Нет, ну так нечестно! Он почувствовал себя несправедливо обделенным. Как теперь узнаешь, чем кончилась история деда? Живых свидетелей-то давным-давно не осталось!
Он взял в руки фотографию и долго смотрел в глаза Саши Сабурова. Странно было думать, что дедушка здесь такой молодой — гораздо моложе его самого…
— Что с тобой стало? Я хочу это знать, ну пожалуйста!
И — вот чудеса! — ему вдруг показалось, что молодой человек на фотографии чуть-чуть улыбнулся и кивнул, как персонаж рисованного мультфильма. Максим протер глаза. Померещилось, конечно, померещилось… Вот что значит — бессонная ночь!
Он бросил быстрый взгляд на раскрытую тетрадь — и не поверил своим глазам. На странице, которая только что была совершенно чистой, проступили буквы уже знакомого почерка. Они как будто появлялись изнутри, вырастали, обгоняя друг друга, словно и в самом деле давно умерший дед решил подать весть о себе.
Максим схватил тетрадь и принялся читать. Он торопился прочесть, как будто боялся, что они вот-вот исчезнут снова.

— Откройте! Телеграмма!
Александр оторвался от тетради. Часы показывают четверть второго ночи. Знаем мы, что за телеграммы носят в такое время…
— Гражданин Сабуров! Откройте немедленно!
Сердце стукнуло глухо, отдаваясь болью в левой руке. Если назвали именем, которое он так тщательно скрывал столько лет, значит, все наконец-то открылось.
Значит — пришли за ним.
Значит, Ахметка все-таки узнал его — через столько лет! Узнал — и сразу побежал доносить… Прости им, Боже, ибо они не ведают, что творят.
Александр вскочил с постели. Страха почему-то не было вовсе. Мысль работала четко, и время будто сгустилось. Дверь — на засове. Это хорошо, значит, взломать удастся не сразу. У него еще осталось важное дело…
Вспомнить бы еще — какое.
Конни, милая! Как хорошо, что ты не приехала со мной! Благослови Бог Михаила Петровича, что не отпустил тебя…
Может быть, ее не найдут? Не тронут? Все эти годы она считалась женой Сидора Колесникова. Ах да! Паспорт, паспорт надо сжечь — и немедленно!
Александр достал из внутреннего кармана пиджака бордовую книжицу и начал быстро рвать на клочки, аккуратно складывая их в нелепую бронзовую пепельницу, что Поля предупредительно поставила в его комнате.
Спички почему-то никак не разгорались, и, когда горстка бумажных обрывков вспыхнула, он вздохнул с облегчением. Все счеты покончены… Александр оглядел свое временное обиталище, пытаясь вспомнить что-то важное.
Тетрадь! Да, конечно, как он мог забыть… Неужели она теперь пропадет? Сжечь все равно уже не получится. Значит, надо спрятать, но куда?
Александр быстро оглянулся по сторонам. В тесной комнатушке все на виду. Жаль, конечно, если тетрадь пропадет, но если попадет им в руки — станет убийственным свидетельством против него, а главное — против Конни. Она ведь знала, что он — не тот, за кого выдавал себя долгие годы, знала и не донесла, а значит, в глазах закона она тоже преступница!
Он заметался по комнате. Вот сейчас ему стало по-настоящему страшно.
Щель в полу, между досками! Сунуть туда, прикрыть лоскутным ковриком — и положиться на судьбу, надеяться на чудо. Может быть, не найдут.
Он глубоко вздохнул — и отодвинул задвижку. В комнату вошли двое милиционеров. Обыск они провели лениво, небрежно — просто перерыли все в чемодане да переворошили зачем-то постель. Потом Александра долго вели куда-то по темной деревенской улице. Полная луна стояла в небе, да по дворам лаяли собаки… «Как хорошо, что они не нашли тетрадь! — думал он. — Какое счастье».
Почему-то сейчас именно это казалось ему самым важным.
Местное отделение милиции оказалось небольшим одноэтажным зданием, совсем нестрашным на вид. Если бы не решетки на окнах, конечно… У Александра отобрали брючный ремень, шнурки от ботинок и втолкнули в камеру.
— Завтра надо в город сообщить, в НКВД! — сказал тот милиционер, что был повыше ростом, своему товарищу. — Пусть машину пришлют, не пешком же его вести среди ночи. Ишь ты, молчит, вражина, как будто его не касается… А ты стереги, смотри, чтоб не убег. Понимать надо, это тебе не карманник какой-нибудь — враг народа! Что случится — самим головы поснимают.

В камере Александр прилег на нары, по привычке закинув руки за голову. Луна засвечивала в зарешеченное окно, так что светло было почти как днем, так что даже можно прочитать надписи, нацарапанные на стене: «27 октября 1922 года сидел здесь ресидивист Семен Молодых за мокрое дело» или «Следователь Ривкин — собака!».
Он думал о том, как же все нелепо и глупо получилось! В последние годы он так привык к новой жизни и новому имени, что даже оглядываться по сторонам перестал. Со временем чувство страха притупляется, он ощущал себя почти что в безопасности, а вот поди ж ты…
Как говаривала когда-то Анна Филимоновна, «сколь веревочке ни виться, а кончику быть».
И вот теперь этот самый кончик, похоже, настал. Что впереди? Долгие годы заключения. Это в двадцатые всем давали по три года, много — пять, а сейчас сроки другие… Если только не расстреляют, конечно. А до того еще будет следствие, и захотят, конечно, узнать сообщников и укрывателей.
А вот это совсем нехорошо. Александр читал в газетах материалы о громких процессах троцкистов и вредителей в народном хозяйстве и каждый раз с ужасом думал, что должно произойти с человеком, чтобы вдруг начал он каяться во всех мыслимых и немыслимых грехах, отрекаться от детей и родителей, доносить на ближних и дальних, зная, какая судьба им предстоит?
Александр подумал об этом — и содрогнулся. Нет, ни за что! Лучше уйти сейчас, как ушли когда-то защитники Золотого города, чтобы не сдаться на милость варварам. И пусть тело его заперто здесь, в этой камере, но разве есть преграда для человеческого духа?
Он закрыл глаза — тут же почти с радостью почувствовал острую, резкую боль в груди. Ну же, еще немного! Господи, ну пожалуйста, ведь о малом прошу Тебя — дай умереть сейчас, чтобы сохранить достоинство, не стать предателем по слабости человеческой! Спаси и сохрани мою любимую, дай ей утешение, чтобы нашла она в себе силы жить дальше…
Темноту прорезал тонкий лучик света. Далеко-далеко он увидел очертания Золотого города. Вот он все ближе и ближе… Вот уже ворота распахнулись перед ним. Там, внутри, ничего не было видно, только изливались потоки света — теплого, ласкового, манящего. Он сделал шаг вперед, одновременно и веря, и не веря, торопясь попасть туда, пока еще есть силы сделать последний шаг…
Еще миг — и он вошел в свет, растворился в нем.

— Сабуров! Выходи, руки за спину.
Гремя тяжелой связкой ключей, в камеру зашел милиционер. Машина из города пришла, и младший сержант Самохин хотел поскорее освободиться от арестованного. Все-таки не дело милиции — контру ловить, и так хлопот хватает с дебоширами да самогонщиками, а там в НКВД люди ученые, следователи, вот пусть сами и разбираются…
Арестант так же лежал на нарах, вытянувшись во весь рост, и даже не шевельнулся.
— Эй, ты что, не слышал, падло?
Он бесцеремонно ткнул задержанного в бок. Голова бессильно мотнулась в сторону, и Самохин увидел остекленевшие, мертвые глаза. Только сейчас он понял, наконец, что насторожило его — слишком уж тихо было в камере. Так не бывает, когда там находится живой человек.
Эх, ёшкин кот! Влетит теперь…
Он сплюнул на пол, длинно и сочно выругался и побежал, топоча сапогами по коридору, докладывать о происшествии.

В тот же час, когда младший сержант Самохин, обнаруживший бездыханное тело арестанта, получал выволочку от начальства за недогляд, тупо кивал, глядя на свои заскорузлые сапоги и понурив голову, Конкордия сходила с поезда на городском вокзале.
Город встретил ее запахом цветущих акаций, пронзительно-ясной синевой неба и криками торговок, зазывающих покупателей на привокзальной площади. Свежесть раннего утра, еще не опаленного зноем, была чиста и радостна, но неспокойно было у Конни на душе…
Ночью, в поезде ей приснился странный сон. Ей снился Саша. Она протягивала к нему руки, хотела было сказать о том, что мальчик, ради которого осталась она в городе, благополучно выжил и теперь наверняка поправится, о том, как соскучилась, а главное — о той новости, что узнала вчера от Михаила Петровича, но Саша как будто не хотел ее слушать. Он смотрел на нее с грустной улыбкой, и лицо его как будто таяло, затуманивалось… Только несколько слов донеслось до ее слуха:
— Прощай, милая! Прощай, больше не увидимся.
Потом Саша повернулся и пошел прочь. Она хотела было побежать за ним вслед, но ноги словно приросли к земле.
Нельзя, конечно, верить снам, это просто глупое суеверие… А все равно — просто душа не на месте! Конни шла по городу, оглядываясь по сторонам. Сейчас хорошо бы на рынок зайти, купить чего-нибудь поесть, а потом там же и сговориться с кем-то из деревенских, чтобы доехать до самой Щедровской. Может, придется подождать, зато это обойдется гораздо дешевле, чем брать извозчика прямо здесь, на вокзале!
И тут она увидела нечто, заставившее ее изменить свои планы.
Возле неприметного здания собралась целая толпа — молчаливая, безгласная, скорбная. И все женщины, мужчин почти нет… Они стояли с какими-то свертками и кульками в руках, и лица у них — у всех, старых и молодых, простых, в платках и ситцевых платьях, и холеных, в шелках, шляпках, с парикмахерскими прическами, — были совершенно одинаковые, словно помеченные печатью обреченности. Словно в глубине души все они уже знали то, о чем боялись пока говорить вслух… И люди, что шли по улице, торопились по своим делам, обходили их, словно зачумленных, будто боялись прикоснуться — и заразиться чужой бедой.
Конни чуть замедлила шаг. Что же это за место такое нехорошее? «Областное управление НКВД», — прочитала она на вывеске, и сердце тревожно сжалось в предчувствии чего-то страшного, непоправимого.
Она почти бежала. Скорее, скорее, прочь отсюда! Конни остановила первого же извозчика и заплатила не торгуясь. Хотелось скорее добраться до Щедровской, увидеть Сашу, удостовериться, что он жив и здоров…
Когда она постучала в знакомую дверь, почему-то долго не открывали, и Конни еще посомневалась — спят все, что ли? Наконец, заскрипели ржавые петли, и дверь чуть приоткрылась.
— Конкордия Илларионовна, это вы?
На пороге стояла Поля. Ее бледное, заплаканное лицо, круги под глазами, а главное — то непередаваемое выражение страха, что знакомо только тем, кому довелось столкнуться с беспощадной государственной машиной, в одно мгновение перемалывающей людские судьбы.
— Заходите, только быстро!
Конни ступила через порог, и Поля тут же заперла за ней дверь, словно опасалась, что сейчас вслед за ней ворвется толпа преследователей.
— Что… Что случилось?
Поля опустила голову, вытерла зачем-то руки о фартук и тихо сказала:
— Забрали Александра Васильевича. Ночью увели, обыск делали, все тут переворошили, меня саму полночи мытарили — кто, мол, да что. Я уж им говорила — знать не знаю, ведать не ведаю, кто такой, отдыхающий — и все, приехал, комнату снял… Прям и не знаю, поверили, нет ли. Сижу теперь и трясусь.
Конкордия опустилась на табурет и еле вымолвила белыми, непослушными губами:
— Где он сейчас?
Поля беспомощно развела руками:
— Да кто ж его знает — где? Может, у нас в милиции, может, в город увезли, а может, уже и…
Она осеклась, словно испугавшись, и прикрыла рот концом платка.
— Ох, прости мою душу грешную! Конкордия Илларионовна, да на вас лица нет. Не убивайтесь вы так, может, еще все обойдется…
Она говорила — сама себе не верила. Знала ведь, что не обойдется, и ни один человек, за кем приходили ночью, еще не вернулся домой…
Но Конни не слушала ее. Она опрометью выбежала на улицу, только дверь хлопнула за спиной. Сашу арестовали… Надо найти, узнать, где он, что с ним, писать письма, носить передачи и снова ждать, ждать… Лишь бы жив, лишь бы оставалась еще надежда!
Увидев на улице какого-то пузатого гражданина в украинской вышитой рубашке навыпуск, Конни бросилась к нему:
— Скажите, где у вас тут милиция?
— Да вот, за углом, желтое здание такое, — добродушно пробасил он. — А вам на что, гражданочка? Кошелек украли?
Но Конни уже и след простыл. Она вбежала во двор, задыхаясь и беспомощно оглядываясь по сторонам. Куда идти, у кого спрашивать о Саше?
У крыльца на лавочке сидели двое в милицейской форме. Один — усатый толстяк — курил вонючую махорку, поминутно сплевывал под ноги и выглядел удрученным.
— Ты чего смурной такой сегодня? — спросил его товарищ.
— Да арестованный ночью помер. Даже допросить не успели. Теперь мне головомойка — не углядел, мол, виноват! А как тут углядишь — лег на койку, а утром не встал.
— А что за арестант? Вредитель?
— Да то-то и оно, что не вредитель! Тут бери выше. Он еще при старом режиме здесь клады копал какие-то. Небось припрятал что-то, а сейчас приехал забрать. Хитрый, черт — столько лет ждал, думал, никто не вспомнит… Ан нет, нашелся сознательный товарищ, как увидел его, гада, — сразу к нам пришел.
— Ну, а дальше?
— Вот те и ну! Арестовали его, конечно, а он взял и помер! Доктор сказал — разрыв сердца.
Конни почувствовала, как подкосились ноги. Саша! Это о нем они говорили, конечно, о нем…
Она прислонилась к шершавой кирпичной стене. Так же пахли акации, так же шумело море вдалеке, и солнце так же светило над головой в небе…
Только теперь даже оно казалось ей черным.
Не помня себя, словно впотьмах, она кое-как добрела до дома. Открыв ей дверь, Поля так и ахнула. Прошло не более получаса с тех пор, как Конни вышла из дома, а теперь перед ней стояла совсем другая женщина. Серое лицо, скорбные морщины у рта, потухшие глаза… Даже волосы, что не могли, кажется, измениться так быстро, казались какими-то тусклыми, и теперь только заметно стало, что темные пряди изрядно тронуты сединой.
В ответ на ее немой вопрос Конни без сил опустилась на табуретку и тихо сказала:
— Саши нет. Нет больше Саши! Он умер ночью, в тюрьме. Сердце… Не выдержало.
— Уезжайте, Конкордия Илларионовна. Я никому не скажу, но… Уезжайте поскорее! Не дай бог, кто другой дознается, тогда и мне, и вам конец, а у меня дети.
Поля заметалась по комнате, словно большая подбитая птица, и в ее глазах, в голосе, в каждом движении было что-то настолько жалкое, молящее, что Конкордия невольно отвела глаза.
— Я вот вам соберу на дорогу… Коржики только сегодня пекла, и вот помидоры еще, яйца, колбаса…
Она все совала ей в руки какие-то кулечки и пакетики, все говорила и говорила без умолку, но Конни почти не слышала ее. Слова про коржики и помидоры, вся эта суета казалась сейчас такой нелепой и неуместной, что даже странно было — как можно всерьез об этом думать и говорить, если Саши больше нет?
Конни провела рукой по лицу. На мгновение ей показалось, что все это — только кошмарный сон, что приснился ей сегодня ночью, и, стоит лишь проснуться — все снова будет как прежде.
— Я сейчас уйду… — повторила она. — Можно мне только в комнату его зайти? Хоть ненадолго?
Поля с сомнением поджала губы. Эта чужая женщина с ее бедой несла опасность ее дому, детям, ей самой! Не хватает еще, чтоб дознались о том, кто она. Хотелось, чтобы она ушла поскорее, но в голосе и глазах была такая мольба, что Поля не посмела отказать.
— Ну хорошо, идите. Я и не прибиралась еще.
В комнате все перевернуто вверх дном. Какие-то клочки, обрывки бумаги на полу, рассыпанный табак на подоконнике… Конкордия стояла в растерянности. Она и сама не представляла себе, что рассчитывала найти среди этого разора.
Саша, ее Сашенька был здесь почти несколько часов назад! Ей казалось, что она чувствовала родной запах. Она сделала шаг — и вдруг споткнулась. Домотканый коврик, из тех, что женщины в деревнях вяжут из тряпочек, разорванных на узкие ленты, чтобы никакое добро в хозяйстве не пропадало, чуть бугрился на полу, образуя складку. Конни зачем-то нагнулась поправить его — и почувствовала, что там что-то есть.
Конни откинула коврик в сторону и опустилась на колени. Пальцы ощупывали каждый сантиметр пола. Длинная заноза вонзилась в ладонь, но она даже не заметила этого.
Из щели между досками чуть высовывается коричневый кожаный корешок. Неужели… Ведь это — Сашина тетрадь, он писал что-то в последние месяцы! Не раз, приходя домой по вечерам, она заставала его за столом, горела настольная лампа под зеленым абажуром, и перо скрипело по бумаге до полночи…
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
  • alena1984 о книге: Алиса Рофт - Он настоящий
    Современная история о любви и дружбе за гранью жизни и смерти, о стремлении, ошибках в отчаянных попытках найти счастье, за обретение которого герои совершают абсурдные и порой сумасшедшие поступки. Автор рассказывает о жизни в Израиле,открывая новую грань "религиозной страны". Любовь без сентиментальности. Сюжет с элементами фэнтези, но все же жизненный. Это фантастика в которую хочется верить. По-настоящему.

  • ISauridi о книге: Анна Сергеевна Гаврилова - Лорд, который влюбился
    Комментировать к сожалению нечего... Прощай автор с середины книги, прощай вторая, зря качала...

  • immerweiter о книге: Елена Синякова - Север
    «Не доводи меня до белого колена»?! Серьезно?!

  • Hellgirl о книге: Андрей Андреевич Красников - Проклятый храм
    Начинала читать с намерением отругать, но вторая половина книги неожиданно очень понравилась.
    Терпенье и труд всё перетрут (с).
    Герой упорен и не стесняется крохоборствовать (на самом деле, редкие качества для литературного персонажа), и именно это позволяет ему достичь цели.


  • Fucking-shame о книге: Юлия Журавлева - Мама для наследника
    Все герои Книги, позиционируют героиню как сильную женщину, но практически на каждой странице она стенает какая же у неё тяжела доля в новом мире, отталкивает.

читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.