Библиотека java книг - на главную
Авторов: 47518
Книг: 118460
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Кольцо богини» » стр. 7

    
размер шрифта:AAA

Как бы то ни было, это случилось как раз в тот момент, когда рушился мир, знакомый, близкий и привычный для нас, когда вся Россия погружалась в хаос и тьму…
Иногда мне кажется — тьму вечную, из которой нет возврата».
Да уж, да уж… Максим закурил новую сигарету. Ему и самому было знакомо это чувство, когда мир, который казался таким привычным и незыблемым, рушится в одно мгновение. Только что человек на что-то надеялся, работал, любил, и вдруг в его жизнь вмешивается что-то огромное и страшное — и все ставит с ног на голову. Нет, никуда не деться от прошлого…
Так, может, пришло время встретиться лицом к лицу с тем, что так долго держало и мучило, что он сам предпочел забыть — и не смог? Пожалуй, для того, чтобы восстановить в памяти все события, понадобится немалое мужество. Но ведь и тогда было не легче!
Максим снова вгляделся в фотографию, в лица молодых бабушки и дедушки… И только теперь, наконец, вспомнил, где и когда видел их — именно такими, как сейчас.
Эта история случилась летом. Максим тогда закончил очередной роман о приключениях колдуна Автара — и оказался непонятным образом вовлечен в череду загадочных и страшных событий. Сначала погиб редактор Николай Алексеевич, потом рукопись таинственно исчезла из компьютера, потом и он сам получил по голове в собственном подъезде… Спасибо еще, что жив остался. Если бы Армен, который тогда еще не был Наташкиным мужем, а просто полузнакомым соседом по лестничной площадке, пришел домой на несколько минут раньше или позже… Или просто оказался разумным человеком, избегающим неприятностей, и не принялся палить по нападавшим из газового пистолета, переделанного для стрельбы мелкой дробью, то, пожалуй, жизненный путь писателя Максима Сабурова оборвался бы прямо там, в подъезде, на грязном полу. А так легко отделался, можно сказать. Голова, конечно, болела потом, но могло быть и хуже.
Но самое худшее было еще впереди — Верочка неожиданно исчезла. Ужас и отчаяние перед лицом свалившейся беды померкли перед необъяснимостью случившегося. По всему получалось, что уйти или уехать девушка никуда не могла, и это наводило на самые черные мысли…
Наташка с Арменом метались по городу, разыскивая ее, а он сам пребывал в полном отчаянии. Вынужденная неподвижность, заставлявшая его оставаться в четырех стенах, только усугубляла его состояние. Тогда-то и закралась почти бредовая мысль о том, что все произошедшее — не просто цепь случайностей.
То, что произошло дальше, он очень хотел бы не вспоминать никогда… Максиму довелось совершенно неожиданно для себя познакомиться со странным существом — язык не поворачивается назвать его человеком! — называющим себя Королем Террора. И далее получить от него деловое предложение. Разумеется, из тех, от которых нельзя отказаться.
Казалось бы — это так просто! Всего лишь немного подправить свой окаянный роман, и конец всем бедам, а впереди маячит слава и успех. Да еще какой! Книги, фильмы, — тиражи, гонорары — не чета теперешним… Но главное — Верочка будет с ним снова, все будет как раньше, и черная дыра тоски по ней не будет ежечасно подтачивать душу.
И услужливый рассудок нашептывает — ну, сделай, что тебе стоит, ведь если не ты, так другой! В конце концов, ведь не людей убивать тебя заставляют, не пытать и допрашивать, не расстреливать в подвале, даже на войну не гонят. Просто расставить черные значки на листе бумаги или экране компьютера в другом порядке…
А душа знает — легок спуск Авернский, только обратного хода — нет.
Тогда он мучительно метался между попытками вернуть Верочку любой ценой, сохранить свое благополучие, отвести опасность от тех, кто близок и дорог, — и в то же время самому остаться человеком. Некая часть его существа прекрасно осознавала, что, став еще одним винтиком большой адской машины, он не сможет больше жить спокойно, любить кого-то или просто радоваться самому факту бытия. Был даже такой страшный момент, когда казалось, что шагнуть с балкона в асфальт головой или, выпив бутылку водки за рулем, сорваться вместе с машиной в реку — самый легкий, простой и честный выход.
И он ведь сделал это, почти сделал! Если бы теплой летней ночью не оказался у него в машине странный пассажир, то, пожалуй, сейчас его на этом свете уже не было…
Даже сейчас, много лет спустя, Максим почувствовал, как холодок бежит но спине и ладони покрываются противным липким потом. Это до чего надо было дойти, чтобы выглушить бутылку водки прямо за рулем, а потом гнать, не разбирая дороги! В другое время его, конечно, остановил бы первый же гаишник, но в ту ночь они почему-то как вымерли.
Он очнулся где-то за городом. Кругом простирались ноля, заросшие одуванчиками, а прямо перед ним — въезд на мостик через маленькую, изрядно заболоченную речушку. Еще немного — и лететь бы ему вниз с этого моста…
Рядом с ним сидел незнакомый молодой парень, который сначала дал напиться, а потом на полном серьезе представился его ангелом-хранителем. На трезвую голову Максим, конечно, только посмеялся бы, а тогда — поверил почему-то. Ангел так ангел… Каждый, кто спасает ближнего от мучительного «сушняка» с похмелья (не говоря уже о более серьезных неприятностях!), вполне заслуживает этого звания!
Но кем бы ни был его ночной собеседник, он знал и про злосчастный роман, и про Верочку, а главное — про Короля Террора.
О чем они говорили в ту ночь, он так и не смог вспомнить. Осталось только одно — длинный золотистый луч, протянувшийся сквозь серые предрассветные сумерки, да странная процессия, что двигалась по нему, словно по мосту над землей. И впереди всех — бабушка с дедом, молодые, такие же, как на этой фотографии. Следом за ними шли другие, их было много, очень много… Трудно всех охватить взглядом, но в лицах определенно было что-то общее!
Увидев бесконечную череду своих предков, уходящую в дальнюю даль, он понял, что не может, не имеет права оказаться недостойным их. И если уж доведется погибнуть, то и умирать надо с достоинством. А пока жив — делать что можешь и уповать на лучшее.
Максим тогда переписал роман — но по-своему. Формально соблюдая все требования, вывел интригу на новый уровень. Почему-то новый финал романа практически совпал с видением Саши Сабурова в пещере — в последний момент, когда гибель кажется неизбежной, герои уходят куда-то в иное измерение, становясь недоступными для преследователей. Просто сказание о невидимом граде Китеже в пересказе для фэнтези…
Помнится, была ужасная гроза, и молнии сверкали на все небо, а он упорно барабанил по клавишам компьютера, торопился закончить, словно гнался за уходящим поездом… И кажется, успел-таки вскочить в последний вагон! В ту ночь ему приснился странный сон. Максим потом не мог вспомнить его деталей, как ни пытался. Осталось только ощущение запредельного ужаса и победы над ним. Неизвестно, какой ценой, но — победы.
А на следующее утро произошло настоящее чудо — Верочка появилась так же внезапно, как и исчезла. Она почему-то была совершенно уверена, что никуда не пропадала, просто видела длинный и странный сон. Максим не пытался разубедить ее в этом. Правду сказать — боялся. Сон так сон… Главное, что она снова была с ним — живая и настоящая.
Те черные и страшные для него дни он хотел забыть, вычеркнуть из памяти, и тут маленькие белые таблетки оказались как нельзя кстати. Постепенно жизнь вошла в привычную колею, а когда он почувствовал, что снова может писать, — так просто праздник был! Впервые накропав с десяток строчек на экране компьютера, Максим перечитывал их много раз, чтобы удостовериться, что наваждение прошло, наконец, и он снова может работать… В общем, как говорил вокзальный бомж из анекдота после неудачной попытки самоубийства — а жизнь-то налаживается!
В тот вечер он на радостях повел Верочку в ресторан. Она обрадовалась, надела новое платье и все спрашивала — что празднуем? По какому случаю? — а Максим только улыбался. Разве объяснишь кому-то, даже самой любимой на свете женщине, то, что и словами-то выразить почти невозможно? Верно, верно сказал классик: «Мысль изреченная есть ложь».
Они пили шампанское и танцевали под любимого им Карлоса Сантану, и музыка пела, как живая человеческая душа… Прижимая к себе теплое, гибкое тело Верочки, послушно и радостно отзывающееся на каждое его движение, Максим с особенной, острой силой чувствовал себя живым — впервые, может быть, за эти месяцы.
С тех пор прошло уже немало времени, но все равно каждый раз, просыпаясь рядом с ней по утрам, Максим принимает это как подарок судьбы.
Дальше ничего особенного не произошло. Роман, принесший ему столько неприятностей, вышел в свет в положенные сроки, был дружно обруган критиками за «недостаточную динамичность в развитии сюжета», но все же разошелся приличным тиражом. Цикл про колдуна Автара пришлось на этом закрыть — Максим больше ни за какие коврижки не смог бы написать о нем ни строчки. Пришлось долго убеждать издателя, что тема себя, исчерпала, что у него полно новых идей, и пора бы уже не только выдавать на-гора очередную дозу умственной жвачки для подростков, но как-то расти над собой, развиваться…
В итоге пришли к некоему компромиссу: не хочешь про Автара — не надо, но мир остается прежним. Тем более компьютерная игрушка вышла — с картами, с подробным расположением замков и городов… Место главного героя занял Десмий — персонаж романа «Надежда для проклятых», мальчик-подросток, чудом спасенный от ритуального жертвоприношения.
Потом еще долго на его личный сайт (Максим озаботился его созданием, даже деньги приличные заплатил за дизайн) приходили письма от возмущенных читателей — они хотели Автара, Автара и еще раз Автара. Максим тогда искренне посочувствовал Конан Дойлю, которому пришлось под нажимом общественного мнения вытаскивать своего Шерлока Холмса из Рейхенбахского водопада, но сам держался твердо — иссякла тема, и все тут! В конце концов Автар был благополучно забыт (точнее — зажил собственной жизнью в компьютерном формате), а Максим принялся так же усердно выдавать на-гора новые романы.
Мир с тех пор сильно изменился. То, что еще несколько лет назад было чем-то из ряда вон выходящим, — взрывы, убийства, захваты заложников, громкие теракты в местах скопления людей — теперь воспринимается как-то обыденно. Ну да, вот опять… Надо бы родным отзвонить на мобильный. Каждый раз, когда по телевизору сообщают об очередном теракте, Максим нервно вздрагивает и торопится переключить канал. Перед глазами у него встает лицо Короля Террора — точнее, не лицо, а маска с кроваво-красными глазами-щелочками, и почему-то он чувствует себя как пассажир «Титаника», сдавший билет в последний момент… Страшно погибнуть, еще страшнее терять близких, но быть соучастником злодейства — совсем уж невыносимо!
Никому, даже самым родным и любимым людям, он так и не смог рассказать, что с ним произошло. С одной стороны, слишком уж невероятной выглядела его история. Просто бред! Он даже сам себя сумел убедить в этом — ну да, сотрясение мозга, мало ли что примерещится…
И почти убедил. Почти.
А с другой — какая-то часть его души, не подвластная рассудку и обыденной логике, точно знала, что Король Террора не вымысел, а реальность.
«Возвращение было скорым и нерадостным. Работу экспедиции пришлось срочно свернуть, хотя до конца сезона было еще далеко. Но что поделаешь — война, война! Поезд подолгу стоял на каждом перегоне, пропуская военные эшелоны. Уже объявлена всеобщая мобилизация, и на каждой станции голосящие бабы провожают мужиков на фронт.
И в нашем вагоне царило уныние. Товарищи мои говорили о том, что война, должно быть, скоро кончится, что кайзеру не устоять против союзников, словно сами себя старались убедить в этом — и в то же время не верили.
Андрей Мерцалов, наш Сократ, краса и гордость всего факультета, выходил на каждой станции в буфет, покупал бутылку водки, ставил ее перед собой и аккуратно каждые четверть часа опрокидывал по стопке. Когда бутылка пустела, он сидел так же молча и неподвижно, глядя куда-то в пространство и словно не замечая ничего вокруг… Итак до следующей станции, где все повторялось в точности. В этом ритуале было что-то страшное, неживое, и товарищи с опаской косились на него.
Конни в дороге была непривычно тиха и молчалива. Каждый раз на стоянке она выходила из вагона и подолгу стояла на площадке, кусала губы и все смотрела, смотрела широко открытыми, сухими глазами, будто стараясь запомнить навсегда, как рушится мир, дорогой и привычный нам с самого детства.
То же самое чувствовал и я.
Дома я положительно не знал, куда себя девать. Занятия в университете еще не начались, а сидеть в четырех стенах, изучая, как раньше, „Историю“ Геродота, было просто невыносимо. Целыми днями я бесцельно слонялся по Москве — родному городу, который как-то враз стал чужим и почти незнакомым.
Военным».
Кончилось лето, и в московском воздухе уже пробивались сладковатые и прохладные запахи осени — запах палых листьев и застоялых прудов. Все было как обычно — и совершенно иначе в то же время.
Так же как и год назад, деревья роняли золоченую листву, но теперь орудия и зарядные ящики стояли вдоль московских бульваров серыми шеренгами, дожидаясь отправки на фронт. Отовсюду слышатся военные марши, и колонны новобранцев в серых шинелях неумело, но старательно маршируют по улицам…
Саша медленно шел по Тверской, не глядя но сторонам. Совсем недавно нарядная и оживленная улица как-то сразу притихла, словно чувствуя неуместность и нелепость модных витрин, кофеен с пирожными и ресторанов в эту военную осень.
Со стороны Страстной площади долетала музыка походного марша и гремело заглушенное протяжное «ура!». Там выстроились перед отправкой на фронт запасные батальоны. Женщины махали платочками и бросали цветы, а у солдат выражение лиц было на удивление одинаковое — сосредоточенное, отрешенное, словно не принадлежат они уже этому миру.
Вот какая-то барышня в серой шляпке побежала вслед уходящим, повисла на руке высокого поручика, что-то быстро и жарко зашептала на ухо… Он остановился лишь на мгновение, неловко поцеловал ее в висок — и тут же отстранил, снова слился с толпой серых шинелей и вместе с ними зашагал дальше.
Пожилая, просто одетая женщина в платке долго и жадно всматривалась в лица проходящих солдат.
— Сыночек мой… Ванечка… — бормотала она, и слезы текли по морщинистым щекам. — Как же это, Господи…
В лице ее, в широко открытых, будто выцветших глазах застыло такое отчаяние, что было больно смотреть. Саша хотел было уйти поскорее, но, когда проходил мимо нее, женщина смерила его таким взглядом, что лучше бы ему сквозь землю провалиться.
— Ишь, гуляет… Студент! Ему-то на войну не идти, — прошипела она.
Это было грубо и совершенно несправедливо, но Саша почувствовал, как его лицо до самых корней волос заливает жгучая краска стыда, словно эти люди за него идут сражаться и умирать, а он, как трус, прячется за их спинами. Он поднял воротник своей студенческой тужурки и, ссутулившись, быстро зашагал прочь.
А вслед ему звучал военный марш.
«Мысли мои тогда представляли собой сущий хаос. Что делать дальше? Вернуться в университет? Как ни в чем не бываю ходить на лекции, словно ничего не произошло и войны нет? Невозможно. Я понимал, что чувство жгучего стыда, поселившееся в душе, скоро замучит, изгрызет, уничтожит меня…
Оставалось только одно — в час тяжкого испытания для моей страны делать то, что должно, и не оглядываться назад. На следующий день ранним утром, не сказав никому ни слова, я отправился на призывной пункт».
Максим вздохнул. На войне он, конечно, не был, но в армии послужить пришлось. Доброй волей не пошел бы, конечно… В памяти его все два года службы остались как некое странное действо — иногда уродливое, иногда комичное, но всегда совершенно нелепое и необъяснимое с точки зрения нормальной человеческой логики.
Казалось ужасно несправедливым, что каждый гражданин, достигший восемнадцати лет и не успевший нажить к этому возрасту букета достойных хронических заболеваний, обречен на два года лишения свободы — ни за что, просто так, за сам факт своего существования. Ведут его, словно пойманного зверя на веревке, а он упирается, и плачет, и норовит сбежать при первой же возможности, а если не удастся — смиряется со своей долей и живет, считая дни до приказа.
А уж как службу несет при этом — лучше не спрашивать. «День да ночь — сутки прочь», и хорошо еще, если себя или других не покалечит по глупости, неумению или из-за той жестокой скуки, которая развивается, когда людей насильно сталкивают в тесном замкнутом пространстве. Такая скученная, подневольная жизнь, не важно даже, где именно — в армии, в больнице, в тюрьме — почему-то никогда не делает человека лучше, а, напротив, вытаскивает самые темные, низменные инстинкты, о которых он и предположить не мог.
Максим почувствовал легкий укол непрошеной зависти к деду. Кажется, студент Саша Сабуров не видел ничего особенно героического в том, чтобы оставить все, что было дорого и привычно, — семью, университет, даже любимую девушку — и пойти на фронт. На смерть, быть может. И это при том, что в Первую мировую у студентов действительно была отсрочка от призыва. Мог бы спокойно оставаться дома, но…
В час тяжкого испытания для моей страны… Эта фраза упорно вертелась у него в мозгу. Дедушка, оказывается, был не только романтиком, но и патриотом — причем в настоящем, истинном значении этого слова. Пожалуй, теперь его в приличном обществе и произнести поостережешься… Про патриотизм кричат только мордастые политики в телевизоре и бритоголовые подростки на улице. И те и другие у нормального человека теплых чувств не вызывают.
А может, и в самом деле правильно, когда человек не мучается проклятыми вопросами, не рефлексирует постоянно, упиваясь невротической псевдосвободой, а просто верит? И жизнь готов отдать за то, что ему по-настоящему дорого и близко? Наверное, и Россия в те годы была отнюдь не райскими кущами, но ведь действительно был патриотический подъем в первые же дни той войны, которую потом в советских учебниках истории назовут «империалистической»! Сразу после подписания манифеста о ее объявлении тысячи людей в Петербурге вышли на площадь перед Зимним дворцом с флагами, портретами царя и надписями «Да здравствуют армия и флот!». И не один Саша Сабуров отправился на фронт добровольцем — сотни его сверстников осаждали воинские присутствия.
Так же как и потом, в сорок первом… Видно, есть в самой глубинной, потаенной части человеческой натуры что-то такое, что заставляет защищать землю, где родился. И не важно, как она называется — республика или империя, кто управляет ею и какой в ней политический строй…
Власть меняется, а страна — остается.
«Все формальности решились на удивление быстро, и через несколько дней я уже получил назначение в Навагинский пехотный полк. Почти все время я проводил в казармах, ездил с солдатами на стрельбище, чистил и разбирал оружие… Жизнь военного человека была для меня внове, но я скоро освоился с этой премудростью, и даже — что там скрывать! — немного гордился собой.
Чем меньше времени оставалось до отправки на фронт, тем острее чувствовал я, что прежняя, домашняя жизнь кончена бесповоротно. Глядя в зеркало, я видел нового, почти незнакомого мне человека. Не знаю, что было тому причиной… То ли военная форма так сильно изменила не только наружность, но и внутреннее содержание, то ли род занятий накладывает сильнейший отпечаток, то ли просто очередной семилетний люстр моей жизни подходил к концу и наступило время прощания с отрочеством, так трагически совпавшее с войной.
Но в те дни война еще казалась мне интересным и захватывающим приключением. Совсем немного оставалось до того момента, когда мне предстояло отбыть в действующую армию, и я торопил время, казалось — поскорее бы!
Но и те, последние дни, что я провел дома, стали нелегким испытанием…»
Конец августа выдался жаркий. Лето словно опомнилось и решило вернуться ненадолго, порадовать людей последним предосенним теплом.
Поздним вечером Саша возвращался домой — весь в пыли, загорелый и голодный как волк. Целый день сегодня он провел на полигоне в Граворнове. Его взвод отстрелялся на отлично, поразив почти все мишени, и Саша чувствовал себя победителем. Теперь он настоящий офицер! Даже поручик Вишневский, что поначалу глядел на него пренебрежительно, цедил слова через губу и презрительно называл «фендриком», сегодня, посмотрев в бинокль на пулевые пробоины, удивленно покачал головой и сказал:
— Недурственно, прапорщик… Из вас может выйти толк!
Подходя к дому, он немного замедлил шаг. Всякий раз, возвращаясь сюда, он испытывал какую-то неловкость, как будто пытался втиснуться в старые детские штанишки, из которых давным-давно вырос. Почему-то в последние дни ему казалось, что комнаты стали меньше, потолки ниже и старый уютный особнячок, где он провел всю свою жизнь, как-то разом ссутулился и обветшал.
В передней он повесил на старомодную рогатую вешалку свою новенькую шашку с золоченым эфесом. Странно и непривычно выглядела здесь эта вещь — как инородное тело, занесенное из чуждого мира. Мама, увидев ее впервые, почему-то закрыла лицо руками и заплакала.
Она вообще часто плакала в последние дни. Любое, самое незначительное событие могло вывести ее из равновесия — сводки о боях в газете, звуки военных маршей, доносящиеся с улицы, солдат, что давеча зашел во двор и попросил напиться…
Вот и сейчас она вышла ему навстречу с красными глазами, и он почувствовал запах валерьянки и эфирно-ландышевых капель. Видно было, что маменька изо всех сил старается держаться, она даже улыбалась, но уж очень неестественной и жалкой выглядела эта улыбка.
— Саша, ну что ж так долго! Мы тебя ждали, не ужинали. Глаша! Глаша! — крикнула она горничной. — Да идите же, наконец, когда вас зовут. Собирайте на стол, да побыстрее. А ты иди, умойся с дороги.
Вот так же маменька говорила еще несколько лет назад, когда он играл в лапту и прятки во дворе. Видно, никак не привыкнет, что сын ее стал взрослым! Саша нахмурился, но ничего не сказал и покорно отправился мыться.
Через несколько минут он уже сидел в столовой. Белая скатерть, приборы, тарелки с голубым ободком — все здесь было привычно и памятно до мельчайших деталей. Электрическая лампочка светила вполнакала, но в остальном — как будто и войны нет…
Новым и непривычным было только одно — ужинали в полном молчании. Раньше такого никогда не было.
Саша расправлялся с большим куском холодной говядины, усиленно работая ножом и вилкой. Мясо было жестковато, но сейчас оно казалось ему удивительно вкусным. Отрезая кусок, он нажал слишком сильно, нож противно скрежетнул по тарелке, и в напряженной тишине, царящей за столом, этот звук показался особенно резким и неприятным. Саша даже сконфузился немного. Разумеется, в приличном обществе такое поведение недопустимо, но, впрочем, сейчас не до условностей.
Маменька посмотрела на него виновато и сказала:
— Мясо жесткое, да? Все продукты вздорожали чуть ли не вдвое. И не найдешь ничего…
Саша кивал с набитым ртом и чувствовал, как уши пылают от стыда. Бог с ним, с мясом, сойдет и такое, лишь бы маменька не смотрела таким печальным взглядом! Теперь война, и понятно, что с продуктами будет только хуже.
И тут он вспомнил, что сегодня получил жалованье в полковой канцелярии. Маленький, плешивый капитан интендантской службы, более похожий на чиновника, чем на офицера, долго что-то сверял в бумагах, считал какие-то «прогонные» и «суточные»… Саша ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, потому что давно было пора ехать на полигон, зато в руках у него оказалась значительная сумма денег. Пожалуй, впервые в жизни — не считая, конечно, того дня, когда он нашел клад в Чуриловском овраге.
А вот теперь и деньги пригодятся! Саша торопливо полез в карман и вытащил ассигнации.
— Чуть не забыл! Вот, возьмите… На хозяйство.
Он протянул деньги матери. Она не взяла, и Саша небрежно бросил их на стол. Купюры легли веером, словно игральные карты. Ему казалось, что в этом жесте есть что-то красивое, по-настоящему мужское, но вышло нелепо и даже грубо. Тоже мне купец Иголкин нашелся… Уже в следующий миг Саша устыдился своего поступка, но было уже поздно.
— Что это такое? — спросила мать дрожащим голосом. — Что это?
— Армейское жалованье, — терпеливо объяснил Саша, — я ведь теперь прапорщик, офицер… Могу помочь семье. А там, на фронте, деньги мне все равно ни к чему!
Но маменька, казалось, не слышала его. Она смотрела на ассигнации непонимающим взглядом, словно впервые видела, и глаза у нее были совершенно растерянные, словно эти деньги были свидетельством того, что все это действительно происходит, и не сегодня завтра сын окажется на передовой, там, где убивают…
— Саша, Сашенька, ну почему же так… Зачем… — бессвязно повторяла она. Из широко открытых глаз текли по щекам слезы, но она не вытирала их, словно вовсе не замечая.
Отец встал, с грохотом отодвинув стул, и отложил крахмальную салфетку. Он подошел к маменьке и бережно обнял ее за плечи.
— Не надо, Соня. Время сейчас такое. Мы должны гордиться сыном! Не плачь, пожалуйста.
Он говорил размеренным тоном, пытаясь успокоить, но голос его предательски дрожал. И в эту минуту оба они казались такими беззащитными, слабыми, сразу постаревшими, что сердце сжала печаль. Даже на лицах младших сестер появилось новое, взрослое выражение — как всегда, одинаковое у обеих.
Саша отодвинул тарелку. Только что он был так голоден, что, кажется, съел бы целого быка и добавки попросил, а теперь есть расхотелось совершенно. Молча он поднялся к себе в антресоли, разделся и лег в постель.
«Я в первый раз задумался — почему долг перед моей страной приходит в такое противоречие с долгом перед самыми близкими, самыми любимыми людьми? В ту ночь я долго лежал без сна — и не находил ответа.
Тогда мне казалось, что я сделал правильный выбор… Так ли это на самом деле — я не знаю и по сей день».
Максим перевернул страницу. У него-то как раз выбора не было… В те годы гребли всех, и студентов тоже. Первый курс закончил — и вперед, хорошо еще, если сессию успел сдать, а то потом еще год терять придется. Как же, «защита Отечества есть священный долг каждого гражданина», это и в конституции записано… А в Уголовном кодексе, кстати, и статья есть — за уклонение от этого самого долга.
Некоторые его однокурсники умудрились-таки «откосить» — родители, кто побогаче, давали взятки в военкомате, кто-то пристраивал любимое чадушко в больницу, и хорошо задобренные медики находили у них такие болезни, какие не во всякой медицинской энциклопедии сыщешь.
— Здоровых людей нет, есть недообследованные! Если надо — что-нибудь все равно найдем, — бодро говорили люди в белых халатах и деньги свои отрабатывали честно — в те годы, по крайней мере.
Но откупаться было нечем, здоровьем Бог не обидел, а «косить под дурака» в психушке, как однокурсник Вовка, было как-то противно. К тому же — клеймо на всю жизнь, ни тебе на работу приличную устроиться, ни на права сдать. А потому, получив повестку, Максим покорно отправился в военкомат.
Дальше были проводы с обязательной пьянкой, и друзья, кого еще не забрали, хором горланили «не плачь, девчонка!», а мама смотрела грустно и укоризненно — мол, что за дикие обычаи? Неужели обязательно такой шалман устраивать? В конце концов она не выдержала и ушла спать к соседке. Максиму даже стыдно стало немного — все-таки человеку завтра на работу, а тут дым коромыслом!
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.