Библиотека java книг - на главную
Авторов: 45810
Книг: 113630
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Кольцо богини» » стр. 9

    
размер шрифта:AAA

Недавно сконструированный и строго засекреченный агрегат тогда только-только опробовали, выясняя его годность к применению в боевых условиях. Их часть выехала на учения, жили в палатках прямо на пустынном берегу Каспийского моря, и Максим запомнил навсегда, как ранним утром прямо на них с гулом и ревом неслось сверкающее облако брызг, искрящееся всеми цветами радуги в лучах восходящего солнца. Только потом, когда диковинный аппарат оказался совсем близко, можно стало различить блестящую алюминиевую обшивку. Из многочисленных турбин, расположенных на носу, над крыльями вырывалось пламя, и сам экраноплан напоминал то ли помесь самолета с птеродактилем, то ли корабль инопланетных пришельцев.
Зрелище было и красивое, и страшное одновременно. Вот так, наверное, боги спускались на землю! — мелькнуло в голове у Максима. Много позже он специально нашел в Интернете изображение этой чудо-машины, сделанное американцами со спутника, и снова подивился ее красоте и мощи.
Жаль только, что любое достижение человеческой мысли немедленно находит себе применение в военной области. Какой-нибудь чудак изобретатель может придумать хоть вечный двигатель, хоть лекарство от рака, хоть машину времени, а потом будет годами обивать пороги, пытаясь найти средства на внедрение своего детища… До тех пор, пока им не заинтересуются люди в погонах и не придумают, как бы использовать для уничтожения себе подобных.
Все эти мысли придут потом… А тогда, совсем как у ребенка, было только предвкушение чего-то опасного, но интересного — словно речь шла об американских горках в парке культуры. Правда, забираться в люк солдатам было нелегко — надо было пройти по мокрому и скользкому крылу, балансируя, словно цирковые эквилибристы. Внутри экраноплан был похож на трубу — гладкую и пустую. Сидели на полу, держались за канаты, протянутые поперек фюзеляжа. Прямо перед глазами у Максима оказался иллюминатор — большой, круглый, гораздо больше, чем в самолете… Видно было, как пламя вырывается из сопла, и от этого тоже было страшновато.
Когда экраноплан оторвался от земли, мигом заложило уши, и все сразу повалились друг на друга — перегрузка… Скорость-то не маленькая, не меньше пятисот километров в час! Лететь пришлось на сравнительно небольшой высоте, не более тридцати — сорока метров, и видно было, как волны захлестывают внизу. Кажется, даже брызги долетают! Максим знал, что этого быть не может, но все равно ему казалось, что он прямо под собой чувствует соленое дыхание моря. Странное чувство переполняло его — восторг и ужас, одновременно. Кажется, весь Каспий облетели за несколько минут.
Рядом казах Сардыбеков — низкорослый, плосколицый, узкоглазый — сжался в комок, как будто пытался стать еще меньше, закрыл лицо руками и жалобно подвывал, как собака.
Шайтан-машина, — монотонно повторял он раз за разом, — ай, шайтан-машина!
— Заткнись, — грубо оборвал его Радик Камалетдинов, — чего разнылся-то? Летим, как Белка со Стрелкой, и все.
Волшебное ощущение восторга и свободы у Максима моментально сошло на нет. В этот миг он как будто отрезвел и почувствовал себя не покорителем воздуха, а всего лишь живой начинкой для проверки аппарата. Могли бы и просто мешки с песком загрузить…
Он и сейчас не представлял себе, каким образом все это могло сказаться на обороноспособности страны и защите ее от империалистических хищников, про которых им рассказывали на политзанятиях.
Во всяком случае, он сам так и не почувствовал себя защитником Отечества… Даже Малыш, когда лает на чужих, более преисполнен сознанием выполняемого долга, чем измученный вечной усталостью новобранец, который мечтать способен только о том, чтобы забраться куда-нибудь в каптерку и поспать хоть часок, и своего командира ненавидит всеми фибрами души — настолько, что охотно пустил бы ему пулю в спину!
Наверное, на войне все по-другому… Максим быстро доел бутерброды, смахнул крошки со стола и снова раскрыл тетрадь.
«Много писать о войне я не хочу и не буду. Трескучие патриотические речи и бравурные марши — все это быстро осталось позади, облетело, как дешевая мишура. Осталось то, что и составляет суть настоящей войны, — кровь и грязь, болезни, вши, голодные, измученные солдаты в окопах.
Сердце мое постепенно огрубело и ожесточилось. В неприятеле за линией фронта я видел не человека, равного мне, даже не врага, а просто ходячую мишень, которую нужно поразить. Попал — хорошо, промахнулся — плохо…
Постепенно я научился радоваться самым простым, обыденным вещам, которых не замечал раньше. Я понял, что значит возможность хоть иногда поспать под крышей, просушить вещи, выпить стакан молока или съесть яичницу с салом.
Я видел, как погибали мои товарищи, как горели деревни, как шли по раскисшим дорогам тысячи беженцев, в одночасье лишившихся всего нажитого, — в никуда, в пустоту, прижимая к себе детей, унося в руках то немногое, что удалось спасти.
Но больше всего меня потрясала не жестокость войны, а именно нелепость всего происходящего. Иногда, в краткие минуты отдыха, странные мысли посещали меня… Что я делаю здесь? Защищаю свое Отечество? Но ведь и каждый немец, сидящий в окопе напротив, думает так же! Во имя чего мы убиваем друг друга?
Каждый раз я гнал эти мысли прочь, но они упорно возникали снова и снова. Не знаю, чем это могло бы кончиться… Если бы не бой под деревней Сахновкой, ставший для меня последним.
Как я ни старался, этот бой я так и не смог забыть, и, наверное, не забуду до конца моих дней».
Немцы шли густой цепью, и за одной цепью следовали еще и еще… Как они падали! Первая цепь добежала до проволочного заграждения и начала окапываться, но сколько из цепи успели окопаться под градом снарядов? Если из ста человек двадцать — и то хорошо… А сзади еще подходили цепи, все новые и новые, и вдруг заиграл рожок и немцы пошли в штыки.
Застрекотали пулеметы. Александр перестал стрелять и приник к бойнице. Он видел, как немцы что-то кричали, трясли колючую проволоку руками, и падали, падали, и висли убитые, оттягивая проволоку к земле. Это было так страшно, что хотелось закрыть глаза руками и бежать куда глаза глядят, но он все смотрел и смотрел, словно зрелище этой кровавой человеческой бойни имело какую-то жутковатую, поистине дьявольскую привлекательность.
Еще немного — и толпы немцев стали редеть. Скоро перед его взглядом остались только убитые и раненые. Солдаты, взбешенные атакой, не прекращали огня, а там, впереди, под дождем на проволоке, в предсмертных муках извивались люди. Вся картина освещалась пожаром…
А высоко в небе горел торжественно-прекрасный закат. Солнце садилось далеко за горизонтом, на краю поля, усеянного тысячами раненых и убитых. Лучи его окрашивали темнеющие облака в багровые и алые тона, словно и небо залито кровью…
— Вперед! В атаку! — донеслось из соседнего окопа.
Александр поднялся во весь рост. В этот миг где-то совсем рядом разорвался снаряд, и в грудь ударило что-то горячее и острое. В первый момент он даже боли не ощутил, только удар, словно кто-то с большой силой швырнул его на землю, и небо над головой стало темнеть очень быстро…
Но перед тем как потерять сознание, ему показалось на миг, что оттуда, с высоты, на землю смотрит чудовищный огромный глаз — совсем как тогда, в Крыму, в первый день войны.
Словно кто-то там, наверху, наблюдает за страшной картиной человеческой смерти и страданий — и радуется.
«Я и сейчас не могу понять, что происходит с людьми, когда, повинуясь прихоти своих властителей, бросают они семьи и родные места и идут куда-то, чтобы убивать или быть убитыми. Кому нужны их смерть и страдания, слезы овдовевших женщин и детей, что станут сиротами? Кто наслаждается зрелищем мертвой земли, перепаханной воронками от взрывов, изрытой траншеями и окопами? Иногда мне кажется, что все войны — суть жертвы, приносимые человечеством древнему и кровожадному богу…
И если он действительно существует, я содрогаюсь при одной мысли о нем».
Да уж, стрелять в человека совсем не так легко, как кажется. Это только в голливудских фильмах благородный герой мочит плохих парней направо и налево, а потом, белозубо улыбаясь, обнимает грудастую белокурую героиню и вместе они уносятся прочь в дорогом спортивном автомобиле.
На самом деле, убивая себе подобного, приходится расставаться с частью собственной души — и, возможно, лучшей ее частью. Наверное, потому многие ветераны не могут найти себе места в мирной жизни. Уделом большинства из них становятся криминал, тюрьма, тяжкое беспробудное пьянство или наркотики, другие становятся заложниками войны, вечными «солдатами удачи» и кочуют из одной горячей точки в другую, потому что иначе жить уже не могут…
А что говорить о парнях, ставших инвалидами, не успев ничего повидать или сделать в жизни! О них вспоминают в дни торжественных дат, а в остальное время они предоставлены сами себе и вынуждены выживать, как могут, на копеечные пенсии, что нещедрой рукой отмеряет государство, бросившее их на произвол судьбы. До сих пор, встречая в метро инвалида в камуфляже, из тех, что просят милостыню по вагонам, Максим отводит глаза и сует деньги в протянутую грязную ладонь. Умом он, конечно, прекрасно понимает, что, скорее всего, это все маскарад, и статьи в газетах про «нищенскую мафию» читал неоднократно, но все равно на душе каждый раз становится муторно. Ведь и в самом деле инвалиду остается только руку горсточкой протягивать!
Но даже если повезло вернуться живым и целым, душа все равно потом долго остается раненой.
Максиму пришлось убедиться в этом на собственном опыте. В Афган он, по счастью, не попал, но и ему пришлось пострелять боевыми патронами по живым мишеням.
Случилось это в конце осени, после первого года службы. Тогда его как раз перевели в другую часть, недалеко от Баку. Поначалу Максим обрадовался — и служба полегче, и в увольнение отпускают иногда, удается в город сходить, съесть мороженое, посидеть в кино, снова почувствовать себя человеком хоть раз в неделю… В общем, жить можно.
Казалось, что самое тяжелое уже позади, а там не успеешь оглянуться — и домой. Он уже завел календарик и вычеркивал каждый прошедший день, радовался, что служить остается все меньше, представлял себе, как увидит маму, бабушку, сестру Наташу, вернется в институт… Дальнейшие планы на будущее были не очень определенными, но помечтать-то все равно приятно! И Максим охотно погружался в свои грезы, если выдавалась хоть одна свободная минута.
До той ночи, когда их внезапно подняли по тревоге.
Вообще-то такие мероприятия были делом обычным. Включается свет в казарме, мигает красная лампочка у входа, дежурный орет: «Рота, подъем!» Солдаты должны быстро стряхнуть остатки сна, вскочить с постели, за сорок секунд одеться и построиться. Иногда после этого их везли куда-нибудь на полигон, на ночные стрельбы, а иногда просто звучала команда «Отбой» и можно было идти досыпать.
Обычно офицеры знали заранее о назначенной тревоге и предупреждали дневальных. В такие ночи солдатам нарочно не давали спать, чтобы побыстрее одевались, укладываясь в отведенные нормативы, но та тревога и впрямь оказалась неожиданной.
Офицеры и сами выглядели растерянными — суетились, орали, по нескольку раз звонили в штаб армии… Все, как нарочно, не заладилось с самого начала. Долго не могли открыть оружейную комнату, где хранились автоматы, потом грузин Важа Гегаури умудрился уронить себе на ногу тяжеленный цинковый ящик с патронами… Даже машины упорно не трогались с места и приходилось заводить «с толкача» — это когда к заглохшему автомобилю сзади подгоняют другой и легонько толкают его вперед. Раньше тянули на тросах, но после того, как погиб Аслан Бекбаев, случайно оказавшись между двумя бэтээрами, решили, что так безопаснее.
Ехать пришлось совсем недолго. Машину трясло и раскачивало на ухабах, и на лицах товарищей Максим видел предощущение чего-то тяжелого и опасного, как будто не мирное время стоит почти полвека, а настоящая война, скоро — в бой, и бог весть, как там все кончится. Усилием воли он пытался отгонять эти мысли, пытался уверить себя, что все от недосыпа и нечего зря тревожиться и тоску наводить, но это не помогало.
Оказалось — и вправду не зря.
Их высадили где-то на окраине города. Раньше Максим никогда здесь не был. Площадь, освещенная лучами прожекторов и фарами автомобилей, выглядела как декорация к футуристическому боевику про мятеж космической колонии. Какие-то люди в военной форме бегали, орали, суетились вокруг… От криков, шума двигателей, топота сапог Максим в первый момент совсем растерялся. Даже не обратил внимания, что высоченная каменная стена чуть поодаль оплетена поверху колючей проволокой.
— Что там? — спросил он у Камиля Гасанова. Камиль ведь местный, он все здесь должен знать!
— Что, что… Турма там! — огрызнулся он. — Сам не видишь, да?
Потом пришел усталый, с запавшими глазами майор внутренних войск, приказал зарядить оружие и занять места в оцеплении. Зачем — было непонятно. Они даже не знали толком, что нужно делать — то ли не впускать никого внутрь, то ли не выпускать, просто стояли, сжимая в руках автоматы, и ждали, что будет дальше.
Как назло, дождь лил будто из ведра. Летняя форма промокла насквозь, и порывы холодного ветра, кажется, продували до самых костей, до души, до печенок… К тому же сонная одурь постоянно смежала глаза, и хотелось только одного — чтобы поскорее все кончилось и можно было возвращаться в казарму. Там, по крайней мере, тепло и сухо.
— Вот угораздило! — ворчал себе под нос лопоухий и белобрысый Вадик Михеев из Тверской области. Он стоял рядом с Максимом, и зубы у него стучали так, что, кажется, за пять шагов было слышно. — Зимнее обмундирование получать через два дня, а тут мерзни теперь!
— Разговорчики! — прикрикнул давешний майор. — Ты что, солдат, к теще на блины пришел?
Он разразился было длинной матерной тирадой, но договорить не успел — последние слова потонули в оглушительном грохоте. Максим тряхнул головой, отгоняя сон, и с ужасом увидел, как рухнули железные ворота тюрьмы и прямо на них движется тяжелый грузовик! Тогда ему показалось, что все происходит как на замедленной съемке в кино, и каждый миг растянулся до бесконечности.
Он успел рассмотреть тюремный двор. Там за колючей проволокой бесновались какие-то люди, полуголые, с бритыми головами, некоторые — окровавленные, другие — с ног до головы покрытые татуировкой, они бросались на охрану, поджигали матрацы, выкрикивали непонятные слова… Языки пламени освещали их, и все они казались персонажами какого-то дьявольского спектакля.
Максиму впервые довелось наблюдать воочию русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Хотя какой уж там русский… Тюрьма собрала под своим негостеприимным кровом представителей почти всех национальностей, населяющих Советский Союз. Поводом послужил приказ на этапирование нескольких уголовных авторитетов в Пермскую колонию, известную среди заключенных как «Давиловка». Администрация пыталась сделать это тихо и быстро, но в тюрьме ничего не утаишь. Информация ушла на сторону, и настоящий хозяин зоны — вор в законе Гиви Кавтарадзе по кличке Резаный — приказал: мочи ментов! Одного из контролеров-надзирателей взяли в заложники, тот попытался было сопротивляться — и тут же получил заточку в бок. После первого убийства зона словно с цепи сорвалась. Охранники из местных разбежались, заключенные захватили машину и пытались прорваться на волю.
Все это Максим узнает много позже, из обрывков разговоров офицеров, от местных солдат, что уходили в увольнение домой, из перешептываний и недомолвок… А пока он стоял в оцепенении, не в силах пошевелиться от ужаса. Казалось, многотонная лязгающая железная махина движется прямо не него и его товарищей, еще несколько секунд — и все они окажутся под колесами, а потом все эти страшные люди вырвутся на волю и разбегутся кто куда, затеряются в узких запутанных переулках спящего города…
И что будет дальше — лучше не думать.
Рация, как назло, не работала — видно, батарейки отсырели. Майор еще пытался докричаться до какой-то «Крапивы», и видно было, как побледнел он, как трясутся губы, даже черты лица заострились еще больше…
Наконец, видимо отчаявшись получить хоть какие-то внятные указания, он отшвырнул наушники, махнул рукой и скомандовал:
— Огонь!
Максим нажал на спусковой крючок. Автоматные очереди разорвали ночь. Справа и слева стреляли другие, он почти оглох от выстрелов, пули стучали по железу, люди падали, заливаясь кровью, а он стрелял и стрелял…
Дальнейшее он помнил смутно. Все его существо затопила свинцовая тяжесть, и потом, когда в небе взошло солнце, даже оно показалось Максиму каким-то тусклым, подернутым серой дымкой.
А с площади перед тюрьмой какие-то люди с повязками на рукавах выносили трупы, прикрытые брезентом, и смывали с асфальта кровавые пятна из резиновых шлангов.
Максима трясло. Он смотрел на свои руки — грязные, пахнущие порохом и ружейной смазкой, и думал, что, возможно, в эту ночь стал убийцей…
Ночью в казарме он впервые лежал без сна, ворочался с боку на бок и думал о том, что тяжелое, чугунное слово «приказ» снимает с человека формальную ответственность, но не освобождает от мук совести.
Всех, кто участвовал в этой акции, разослали по другим частям, подальше отсюда. Максим попал в Батуми — место почти райское. Кругом пальмы, тепло, и, когда наступила весна, солдаты частенько убегали купаться на море… Но почему-то даже ласковая морская вода и солнце уже не радовали его. Весь оставшийся срок службы отбывал как будто в полусознании, словно заведенный автомат или гаитянский зомби, — сказали «встать!» — встал, сказали «лечь!» — лег. Мир стал серым, плоским, как картинка в старом телевизоре.
Возвращение домой ничего не изменило. Максим ел, спал, ходил на занятия, разгружал вагоны по вечерам, но все равно его не оставляло ощущение, что душа его где-то далеко, блуждает в мутном и плотном сером тумане и не может выбраться оттуда, докричаться до живых, позвать на помощь…
И лишь долгое время спустя он сумел рассказать Наташке о том, что с ним произошло. Она не охала, не ахала, не задавала дурацких вопросов, не лезла с утешениями, просто сидела, подперев щеку рукой, как простая деревенская баба, и слушала — жалостливо и терпеливо. А потом, ни слова не говоря, достала из холодильника бутылку водки, налила полный стакан и поставила перед ним на стол. Максим удивился поначалу — пить в доме было как-то не заведено, и бутылку мама хранила исключительно на случай, если придется вызвать сантехника или слесаря из ЖЭКа, — но выпил до дна, как лекарство. В голове сразу зашумело, перед глазами все поплыло, так, что Максим еле-еле добрел до кровати и сразу же провалился в сон.
Ему снилось, что он плывет в черной бурливой реке, где-то далеко под землей. Вода заливалась в уши и в нос, не хватало воздуха, но он упорно продолжал работать руками и ногами, барахтаться, захлебываясь, но все же стремиться вперед, к свету… Наконец, совсем выбившись из сил, он сделал последний, отчаянный рывок — и почувствовал, что вынырнул на поверхность! Он еще увидел луч солнца над головой, белые кучевые облака, кусочек неба, такой невыразимо синий…
Максим проснулся весь в поту, с колотящимся сердцем. За окном стояли серые сумерки, так что непонятно было, утро сейчас или уже вечер. Максим потянулся за часами и с удивлением обнаружил, что проспал почти сутки. В приоткрытую форточку тянуло вкрадчивым весенним запахом влажной земли, пробивающихся листочков на старом тополе, что рос под окном, молодой травы…
Максим вдохнул воздух всей грудью и с некоторым удивлением почувствовал, что в душе у него появилось радостное чувство, как будто проклюнулся росток надежды. Выплыл ведь все-таки!
Что-то изменилось в нем после той ночи. Воспоминания о прошлом отошли куда-то далеко, но главное — жизнь снова обрела вкус и запах, мир раскрасился во все цвета радуги, стал объемным и многогранным… А главное — ужасно интересным!
Остались только редкие приступы тревоги и тоски в дождливую погоду поздней осенью, да еще — отвращение к любому оружию. Даже в парке Горького, гуляя там с Верочкой, он никогда не подходил к тиру и в пейнтбол играть не ездил, хотя Армен зовет постоянно… У него-то к оружию совсем другое отношение! После того как его сестра Ануш погибла во время погрома в Сумгаите, Армен всех азербайджанцев считал личными врагами, потому и пошел воевать в Карабах. Как там у Стивена Кинга? «Я не стреляю рукой, я стреляю сердцем…»
У него — своя правда.
Максим перевернул страницу. Под пальцами зашелестел тонкий розоватый листок, исписанный совсем другим почерком — круглым, явно девичьим. Почтовая бумага сильно потерлась на сгибах. Видно было, что письмо долго таскали в кармане, много раз читали и перечитывали.
После минутного колебания — нехорошо все-таки читать чужие письма! — Максим осторожно разгладил его и не без труда принялся разбирать строчки, катящиеся вниз.
«Милый мой Сашенька! Вот уже четыре месяца от тебя нет никаких вестей. Я ужасно…»
Дальше несколько строк шло неразборчиво, чернила расплылись но бумаге. Максим повернул Листок ближе к свету и стал читать дальше.
«Я поступила на курсы сестер милосердия при Иверской общине. По вечерам хожу в госпиталь, помогаю при перевязках. Доктор Старков хвалит меня, говорит, что я способная, а вчера даже допустил ассистировать на операции. Если бы ты знал, сколько горя и боли приходится видеть каждый день! Раненых с фронта все везут и везут, сестер и сиделок не хватает…
Домой прихожу поздно вечером, усталая. Papa страшно сердится, все время, сидит у себя в кабинете и курит. Он волнуется за меня, все переживает о моем слабом здоровье, думает, что я — все еще та маленькая девочка, что прибегала когда-то к нему в кабинет и просила пятачок на мороженое. Бедный, старый, наивный мой папочка! Не понимает, что я уже взрослая и сильная. Моя подруга Таня Ощепкова уехала на днях на фронт с санитарным эшелоном, и как я завидую ей! Но papa нипочем не отпустит, тем более что я еще несовершеннолетняя».
И внизу приписка, быстро, торопливо, другими чернилами:
«Саша! Я не знаю, где ты и что с тобой. В газетах пишут: „Наши войска отступили на заранее подготовленные позиции“, а значит — плохи дела. Слухи доходят самые невероятные… Списки убитых и раненых я прочитываю — и надеюсь не встретить в них твоего имени. Каждый день, каждый час я думаю о тебе. Об одном молю Бога — возвращайся живым! Пусть моя любовь сохранит тебя».
Максим бережно сложил розовый листочек и отложил его в сторону. Да уж, повезло Саше Сабурову! Чтобы кто-нибудь так любил и ждал — не часто бывает… Особенно в наше время.
До тех пор, пока Максим не встретил Верочку, он и сам полагал, что пылкие чувства есть некий анахронизм, свидетельство истории, как кринолины или пудреные парики. Были, конечно, времена, когда ради любимых шли на каторгу, стрелялись на дуэли, годами ждали с войны или уходили в монастырь… А теперь — все проще и циничнее. Сексуальная революция победила окончательно и бесповоротно. Гораздо удобнее признать этот факт и не ждать чего-то большего, чтобы не разочароваться потом.
Когда-то однокурсница Таня Светлова, которую Максим заприметил еще на вступительных экзаменах, а потом с ней встречался целый год (и с ней же, кстати, потерял невинность, когда мама с Наташкой уехали на море), обещала «ждать» его из армии. Даже написала несколько писем, в которых подробно описывала посиделки с подружками в кафе «Лира» за чашечкой горячего шоколада (видно, ей это казалось очень утонченным и изысканным!), выезд «на картошку» в подшефный колхоз, институтские дискотеки… Может, и ничего особенного, но в армии и такая весточка — радость. Потом письма перестали приходить, Максим даже волновался немного — не случилось ли чего? Умом он, конечно, понимал, что просто наскучила девчонке переписка с солдатом, глотающим пыль за тридевять земель, а может, и новый кто появился, но сердце, глупое сердце так хотело верить, что просто письма теряются… Да мало ли что еще могло случиться!
Потом как-то постепенно все забылось, даже во сне образ смеющейся русоволосой девочки он видел все реже и реже, а уж после той ночи, когда довелось стрелять в толпу заключенных — и вовсе не до того стало…
Когда Максим вернулся, Таня была уже на четвертом курсе. Взрослая, красивая, она писала диплом о периоде становления феодализма в Европе и, как болтали злые языки, вовсю крутила роман с доцентом Свиридовым — близоруким, застенчивым молодым человеком, настолько поглощенным историей Средних веков, что казалось, он с трудом замечал окружающую действительность.
А все-таки что-то екало в груди иногда… Верно говорят, что старая любовь не ржавеет! Как-то, случайно встретив Таню в коридоре, Максим окликнул ее.
— А, привет… Вернулся? — В голосе девушки вовсе не слышалось радости. — Что ты хотел? Только побыстрее, пожалуйста, я спешу.
— Да так, просто поговорить…
— О чем? — Голос ее звучал резко, почти зло. — Я тебе что, Пенелопа, что ли? Ты там служишь, когда еще вернешься — а я в это время должна в девах киснуть? Нет уж, извини! Молодость проходит быстро, надо успеть в жизни устроиться!
Таня тряхнула головой, резко повернулась и зашагала вперед по гулкому коридору, нарочито громко стуча каблуками. Максим стоял в полной растерянности. Конечно, по-своему она права… И все равно на душе было погано, как будто что-то нежное и трепетное ушло навсегда.
«После боя под Сахновкой война была окончена для меня. Да что там война! Сначала казалось — и жизнь тоже. Я чувствовал, как кровь моя вытекает на землю, смешиваясь с ней, словно дождевая вода.
А вместе с ней — утекала и жизнь. Еще немного — и мне пришлось бы пополнить собой бесконечно длинный список тех, кто погиб на этой войне.
И все же этого не случилось. Сколько бы грязи и крови ни пришлось мне повидать на фронте, но в то же время именно там довелось мне познать настоящую силу человеческой доброты, участия и мужества. И этого я никогда не забуду».
Александр очнулся в черно-багровом облаке боли. Она была такой огромной, что даже странно было — как может в мире поместиться еще что-то?
Вокруг было темно. Наверное, уже ночь… — подумал он. Луна чуть светила сквозь облака, и перерытая воронками бесплодная земля, где далеко вокруг не видно было ни кустика, ни травинки, казалась живым существом, израненным и бесконечно страдающим.
Таким же, как и он сам.
Волна боли накрыла его с головой. Александр почувствовал, что умирает, даже закрыл глаза на мгновение… А когда снова открыл — увидел склонившееся над ним знакомое лицо, заросшее бородой, почувствовал запах черного хлеба и промокшего насквозь шинельного сукна.
— Никифор… — прошептал он и чуть улыбнулся. — Хорошо, что ты здесь. Возьми вот… — Он полез было за пазуху, где хранил в особом потайном кармане письма. — Напиши…
Он хотел сказать, чтобы родителям и Конни о его смерти сообщили как-нибудь мягче, не на казенном бланке, а простыми человеческими словами, и, может быть, тогда им будет легче хоть немного.
Но Никифор, кажется, и не собирался слушать. Он ловко, сноровисто подхватил его, взвалил себе на спину и потащил куда-то через перепаханное войной поле. От этого стало только хуже, каждый толчок отдавался в израненном теле новой вспышкой боли, так что Александр сжимал кулаки и скрипел зубами. Он хотел было крикнуть, чтобы Никифор бросил его, оставил в покое и не мучил больше, но из горла вырывались только невнятные стоны.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.