Библиотека java книг - на главную
Авторов: 46459
Книг: 115290
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Кровавый рассвет»

    
размер шрифта:AAA

Павел Буркин
Том 2. Кровавый рассвет

Часть 1. Сколен в огне

 Глава 1. Оружие будущего



  Прежде чем лезть в крепость, внимательно ее осмотри, учила Эвинна. Настала пора, когда ее советы он применит для ее же спасения.
  Моррест слез с велосипеда, снял с натруженных плеч мешок. Осторожно, чтобы, не допусти Справедливый, не испортить оружие, приставил винтовку к мешку. Сейчас снять мешок с плеч - и можно будет отдыхать, развести костер и, наконец, выќтянуть натруженные за день ноги.
  Дед Игнат оказался прав на все сто. Велосипед позволил ему двигаться по крайќней мере вдвое быстрее, чем пешком. Вдобавок, в отличие от лошади, он не просил есть и не выдавал себя неуместным ржанием. Благодаря ему Моррест, потерявший, как выясќнилось, целую неделю, сумел-таки нагнать и даже немного опередить преследователей. Убедившись, что они свернули на гверифский тракт, он понесся к монастырю, движиќмый только одним желанием: оторваться от конвойных хотя бы на день, чтобы было время приготовить засаду.
  Ну вот, приехал. Впереди маячат стены Гверифа, конечно, не большого по ныќнешним временам села за рекой, а крепости и монастыря, где молятся и постигают заќветы Справедливого Стиглона добрая тысяча жрецов. Между прочим, и полсотни Воиќнов и Витязей Правды разных рангов. И - что в данном случае самое важное - професќсиональный заплечник, который уже знает, что наклевывается работенка. Точит, неќбось, топор или мылит веревку, зараза.
  Подавив внезапный и несвоевременный приступ ярости, Моррест тщательно припрятал в кустах ружье, загнал в самые дебри, накрыв листвой, велосипед - и вмиг превратился в скромного паломника, идущего поклониться божеству и обогатить Его слуг пожертвованиями. Посмотрим, что лучше - попробовать проникнуть внутрь и вытащить ее уже из храмовых подземелий, или устроить засаду на дороге.

  Укрепления впечатляли. Если раньше он думал проникнуть внутрь под видом паломника, замаскировав ружье тряпьем, то теперь понял, что это самоубийство. Ведь важнее не вначале проникнуть в крепость, а выбраться с Эвинной потом. А тут придется и через стену перелезать, и в ров прыгать, потом из него выбираться и бежать по полю под стрелами со стен. Вдобавок за нападение на храм на него легко натравят хоть рыцарей, хоть окрестных крестьян. Нет, если хочется покончить жизни самоубийством, следует приставить трехлинейку ко лбу и пальцем ноги спустить куќрок. Бах! - и то, что останется от головы, забрызгает молодую листву.
  Нет, как говорил один неглупый мужик, "мы пойдем другим путем". По дороге он видел место, где она проходит по берегу ручья, а склон над ней плотно зарос шиповќником. В таком месте двигаться можно только вперед или назад. Зато тот, кто сидит на самом верху, может видеть все движение на дороге, сам до последнего момента оставаќясь незамеченным. Помнится, проходя эту мышеловку, Моррест нешуточно опасался разбойников - уж больно там подходящее место. Но, к его немалому удивлению, все обошлось.
  Как и подобает паломнику, Моррест покрутился во дворе, даже посетил службу. Мысленно даже попросил прощения у Стиглона за обман ("Но ее же несправедливо осуќдили!"). В душный барак, провонявший немытыми телами и подгнившими циновками, за клетушки в котором крохоборы-жрецы драли непомерную мзду, он не стал и ломиться. Пользуясь тем, что всем, и особенно страже, не до него, Моррест выбрался обратно за ворота. Там намечается какой-то важный праздник, и в старинный, почитаемый храм ломятся тысячи паломников. Это хорошо: может быть, сразу и не смогут выделить отряд для погони. А может, наоборот, будут ловить с утроенным рвением, если частью праздника станет казнь Эвинны. Так что особо рассчитывать на бардак и суету в Гвеќрифе не стоит. И вообще, если она попадет в Гвериф, спасательную операцию можно сворачивать. Значит, выгоднее все-таки атака по дороге, хоть там и неусыпно бдящая охрана. С мечом тоже шансов бы не было, а вот с трехлинейкой и пригоршней патронов в кармане...
  Идти было часа четыре, на велосипеде по пустынным проселкам - и вовсе два. Моррест достал из кустов свое снаряжение и отправился к присмотренному месту. В запасе целые сутки, но надо успеть подготовить позицию, да не одну, а несколько лежек, с которых будет просматриваться дорога, но он сам будет незаметен. Стрелять с одного места - в итоге и самому нарваться на стрелу.
  При внимательном осмотре позиция понравилась еще больше. Особенно молодая, но уже высокая и ветвистая береза, вставшая на входе проќхода. Если дерево перекроет дорогу, они не увидят, пока не втянутся в узкий проход. А самому надо расположиться на входе, и для начала пропустить обреченных вперед. Тогда им будет некуда деваться. В ловушку-то они войдут, а потом начнется расстрел.
  Без бензопилы пришлось повозиться, но за два часа он справился и обычным топором местного изготовления. Жалобно заскрипев и затрещав, береза повалилась вниз, намертво перегородив дорогу. Крепкий, не обремененный лишним грузом человек перелезет, хоть и не сразу. А как быть с лошадьми, повозкой с клеткой, пленницей? Со своими раненными, которые появятся сразу же - они же не приучены рассыпаться и залегать! Наоборот, для солдат ближнего боя при атаке из засады наилучшее решение - сомкнутый строй, прикрытый щитами от стрел. И будь у Морреста обычный лук, так бы все и получилось. Только винтовка Мосина - не лук.
  Закончив приготовления, Моррест улегся на первую из заготовленных позиций, поудобнее приладил ружье и затаился. Теперь - только ждать, пока правдюки подойдут. От долгого ожидания азарт и решимость как-то незаметно начали таять. В голову полезли мысли, каких на самом деле быть не должно. Ведь что он сейчас, по сути, делает? Готовится по-подлому, из засады, применяя оружие, которого у них нет, расстрелять ничего ему лично не сделавших людей. Просто выполняющих свой долг: отконвоировать преступницу в место исполнения приговора. Более того, по понятиям родного Уголовного кодекса то, что он собирался сделать, квалифицируется как умышленное убийство представителей правоохранительных органов при исполнении плюс незаконное приобретение боевого оружия и боеприпасов. Дед Игнат, кстати, тоже мог бы огрести срок за незаконное хранение и сбыт оружия. В прежней жизни, интеллигентный и законопослушный, он даже не знал, сколько за такое можно огрести лет в колонии строгого режима. Здесь, конечно, никто его не посадит - или все-таки посадят, но не на зону, а на кол. На кол не хотелось.
  Но если он не попытается, Эвинне точно не жить! Слишком важным персонам она успела досадить. Слишком большую опасность стала представлять для существующего порядка. И зачем тогда, спрашивается, было возвращаться, навсегда отрезая себе дорогу назад. Или все же не отрезая?..
  От размышлений Морреста отвлекло конское ржание и пока что едва слышный стук подкованных копыт по старой, уже почти скрытой камнями брусчатке. Минутой позже к ним прибавились какие-то приглушенные голоса и скрип колес. "А вдруг не те?!" - подумал Моррест с ужасом. Если какие-нибудь купцы пройдут за час до правдюков, он не успеет восстановить завал. И тогда вояки Справедливого Стиглона после первых выстрелов проскочат мимо, довезут пленницу, а потом еще бросятся в погоню с подкреплением. Тогда ему останется только бежать - и скитаться по стране, пытаясь спрятаться от гражданской войны. Потому что, если права Эвинна, восстание все равно случится. Не сейчас, так позже.
  Но это оказались именно храмовники. У Морреста отлегло от сердца. Он заметил их позже, чем рассчитывал - отчего-то казалось, дорога будет просматриваться километра на два, а оказалось, все, что ближе километра, скрывают кусты дикой малины. Но хватало и того: что есть, позиция уже занята, и надо только храмовников в ловушку, и когда они решат обойти преграду, приголубить с километра. Винтовка Мосина такие фокусы позволяет. АКМ тоже, но он все же создавался для другого: оружие боя на ближних дистанциях для средненьких стрелков. Оружие армии-ополчения.
  А небольшая колонна все приближалась, она уже почти перешла невидимую границу, очерчивающую зону прицельной дальности. Они особо не мешкали, но и не гнали коней. Обычная, не слишком широкая рысь, чуть быстрее, чем движется пешеход. Таким темпом придется ждать еще минуту. А ведь они еще должны проехать теснину и вернуться... О том, что возвращаться стражники будут уже готовые к отпору, Моррест отчего-то не подумал.
  Пока церковники, ни о чем не догадываясь, шли к засаде, Моррест успел рассмотреть будущих жертв до мелочей. Их по-прежнему было восемь - шестеро с копьями и мечами и двое лучников. Еще имелся возница - явно не из простых, уж очень накачанный, да вдобавок за плечом висит искусно притороченный кистень, а на поясе кинжал. Простые кучера с оружием не ездят, да и не поручили бы "простому" транспортировку такой преступницы. Еще трое - то ли слуги, то ли оруженосцы. Молодые парни в монашеских балахонах, только отчего-то кажется, что под балахонами кольчуги. Ну, кольчуга от и от гладкоствола-то не спасет, что говорить о винтовке? Сама пленница едет в единственной повозке - разумеется, в кандалах, да еще и в клетке из толстых деревянных жердей. Нет, все-таки удачно он стащил в одной из деревень топор. Может, можно им разбить и кандалы...
  Последнее сомнение. Вдруг везут преступника, да не ее? Освободить по ошибке какого-нибудь местного чикатиллу совсем не хочется. Но нет, там, в клетке, именно Эвинна. Такую косу, как у нее, сложно не узнать. Да, а вот и ее голос: на ухабе телегу тряхнуло, Эвинна стукнулась головой о "прутья" клетки, ойкнула и до боли знакомым жестом почесала голову.
  Ничего не предчувствуя, храмовники втянулись в теснину. Моррест держал замыкающего в прицеле, готовый сделать первый в этом мире выстрел из огнестрельного оружия - и тем открыть новую эпоху в военном деле Сэрхирга. Черное дуло винтовки медленно смещалось вслед за храмовниками, будто оружие Великой Отечественной пристально наблюдало за воинами другой эпохи. Если быть точным, другого мира.
  Но все вышло по-другому. Метрах в семистах вояки остановились. Собрались вместе. Вроде бы совещаются: решают, стоит ли ехать по опасной теснине. Моррест их понимал: с одной стороны и правда, не стоит соваться в готовую ловушку. Но с другой - обходной путь займет лишний день, а Эвинну велено доставить как можно скорее...
  Неужто заметили? Или просто решили, что в такой теснине ожидать можно всего, и надо приготовиться к бою? Конечно, разбойники вряд ли рискнули бы нападать на храмовников - они ведь в того же бога веруют, так что... Но береженого Справедливый бережет - уж это прошедшие огонь и воду правдюки должны знать. И правда, разбирают в повозке щиты и шлемы, натягивают кольчуги, проверяют, как идут из ножен мечи... Значит, сейчас двое или даже трое под прикрытием обоих лучников спешатся и двинутся осмотреть склон. И некоторое время спустя наткнутся на одну из оборудованных лежек. И сразу все сообразят, а тогда будет не до охоты - самому бы уйти живым. Если на ближних дистанциях, не выручит и трехлинейка.
  И правда, спешились! Понятное дело: на коне по зарослям не полазишь. Меченосцы впереди шли в полный рост, как на параде. Всем своим видом они будто бы говорили: "Мы вас заметили, нападете - вам же хуже!" Моррест навел винтовку на переднего - рослого мужика в полном доспехе и с мечом, поймал в прицел грузное, и не от жира, а от мускулов, тело. Ловко прикрываясь щитом (ну, это уж лишнее - от усиленного винтовочного патрона образца 1908 года не спасет и бронежилет), латник вертел головой, обшаривая взглядом кусты. Сбоку от него свою полусферу пас напарник; третий двигался сзади, зато держал в руках метательный нож. Атас. Если подпустить ближе ста метров, лучники и ножеметатель завалят без вариантов. Дай им только увидеть цель. Нет, лучников надо валить первыми, они единственные представляют настоящую опасность. Ну, имей вас всех Справедливый разными способами...
  Моррест плавно потянул курок. По ушам стегнул грохот выстрела, приклад неожиданно сильно ударил в плечо. Блин, точно синяк будет. Так, а с этими-то что?! Долететь стрелы еще не могли, но Моррест откатился в самые кусты, кое-как прикрыв глаза от крапивы. Не слыша топота сапог, не замечая впереди никакого движения, Моррест рискнул осторожно выглянуть из засады.
  Сомкнув щиты, храмовники отходили назад, к повозкам. Наверное, они так и не поняли, отчего вдали сухо треснуло, а в кустах далеко вверх по склону мелькнула чуть заметная вспышка. Но один из лучников, хрипя от боли, повалился в окровавленные кусты. Плащ на животе, надетый поверх кольчуги, уже набряк кровью. Оправившись от шока, напарник убитого попытался уйти с линии огня... И лук с резким хрустом ломается: второй раз Моррест промазал - но, оказывается, пуля перебила лук. С проклятьем отбросив остатки лука, воин выхватывает недлинный меч. Так, один уже не так опасен, а второй? А второй, похоже, вообще отбегался. С пулей в животе не живут... Если, конечно, нет возможности срочной госпитализации. А умирают долго и страшно. Теперь этот с...ный ножеметатель. Держит, гад, нож наизготовку, чуть неосторожно двинешься - и получишь пять вершков стали в горло. Кончать надо с ним... Проклятье, куда патрон укатился? А, ладно, в обойме еще есть.
  ...Готовясь к бою, Моррест опасался, что страх пригвоздит его к земле, не даст стрелять и менять позицию. Но нет, все страхи остались где-то далеко, едва прозвучал первый выстрел. А менять позицию, похоже, не надо вообще. С винтовкой Мосина сиди себе между колючих кустов шиповника, да отстреливай правдюков. Как в тире... Остался лишь азарт, холодная ненависть к этим храмовникам ("Вы бы так с алками воевали!") и горячее, острое желание спасти из их лап Эвинну. Второй лучник подобрал оружие убитого - но на этот раз Моррест попал точно в грудь. Пуля аж отшвырнула с тропы уже мертвого врага. Патрон!...
  Его напарники замешкались. То, что двое отборных воинов вышли из строя, а один уже не дышит, могло означать лишь одно: они столкнулись с чем-то таким, что перевесило многолетнюю выучку и боевой опыт. Значит, дальше лезть - значит заработать новые потери. И гром этот, здорово смахивающий на кару Богов... Тем более, что и задание у них не очистить высоту от противника, а доставить пленницу в Гвериф. А с непонятным пусть разбираются жрецы. Только подобрать раненых, и...
  Храмовники отходили грамотно, прикрывшись щитами. Будь у Морреста автомат, их можно было бы положить одной точной очередью. С винтовкой тоже проблем не было - они так и не подобрались ближе пятисот метров. Стреляй себе, а патронов еще десять штук.
  Бабах! Рослый щитоносец, будто получив подножку, валится назад. Бабах! И с головы его напарника срывает горшкообразный шлем, а из-под шлема брызгает красным. Самое умное, что они сейчас могут сделать - наплевать на устав Храма и драпать далеко и быстро. Тогда Моррест не станет их трогать, ему чем дальше, тем меньше нравилось это избиение.
  Бах! Промах... А патрончиков-то осталось всего одиннадцать - не потому, что дед Игнат оказался скупердяем, просто у него больше не было, он и эти-то невесть где достал. Больше мазать нельзя. Уже ни на что не надеясь, правдюки отходили к повозкам. И гибли, гибли, гибли... Будь у противника луки, они бы рассыпались, залегли, начали отстреливаться. Но невидимая мгновенная смерть, непонятно откуда летящая и недосягаемая даже для лучников, разом вышибла из голов годы учебы, а потом опыт десятков боев. Остались инстинкты, а они повелевали не драться, а спасаться. Не рискуя промахиваться, Моррест тщательно выцеливал каждого из вояк. И безжалостно жал на курок. По-человечески он им даже сочувствовал - другое дело, что оставить их в живых - не мог. Если хоть один подберется к нему на дистанцию удара мечом (или броска ножа или копья) - Эвинна свободы не увидит.
  Бух! Сменить обойму! Бу-ух! Бубух! Возница и оруженосцы так и не успели понять, что к чему и принять меры: например, убить пленницу, чтобы ее не освободили. Полутонный удар пули снес возницу с облучка и швырнул в пыль лицом, вокруг головы пыль стремительно темнела. Оруженосцы метнулись к упавшему - и распростерлись сверху один за другим. Ну все, теперь, кажется, осталось только освободить Эвинну. Даже если из храмовников кто-то не убит, они уже не смогут помешать. Значит, и незачем добивать, хоть и остались восемь последних патронов к винтовке - то, что осталось, и еще обойма. Моррест встал. Да, мосинка поработала на славу, доказав, что на тульских оружейных заводах свое дело знают. Но вряд ли стоит показывать ее Эвинне. Восемью патронами войну не выиграешь - что тешить ее бесплодной надеждой на чудо-оружие?
  Моррест уже приготовился, широко размахнувшись, швырнуть винтовку подальше в кусты, когда на самом пределе слуха услышал шелест листвы - и свист стали. Пригнуться и увернуться времени не оставалось, разве что чуть довернуть приклад винтовки так, чтобы он прикрыл пах, а ствол - горло... Звон стали о сталь, едва заметный днем всплеск искр - и что-то рвануло плечо. Миг спустя рубаха стала теплой и мокрой, а предплечье обожгло болью. Значит, брошенный в горло нож ударил в ствол трехлинейки, отклонился и чиркнул по предплечью. Если оружие не отравлено -царапинка.
  Бросок был сделан метров с двадцати, из-за кустов. Значит, обошел, гад, сзади, выждал, пока нападающий раскроется - и метнул нож. Ловок, нечего сказать; и у него бы получилось, если бы винтовка еще раз не спасла нового хозяина. Молниеносное движении, в руке воина уже блестит следующий подарок, заточенный до остроты бритвы сюрикен, но винтовка Мосина в руках Морреста последний раз стреляет. С такого расстояния раненного, но еще живого храмовника отбрасывает аж в кусты шиповника - оттуда он точно без посторонней помощи не выберется. Ну, а теперь... Прости, винтовочка, но твое время тут еще не пришло. Как ни жалко оставлять хорошее оружие, Моррест широко размахнулся и бросил трехлинейку в самые колючки. Оставшиеся патроны просто высыпал в пыль. А чуть поодаль в кустах застыл на вечной стоянке велосипед. Едва ли все это еще понадобится в девственном, еще не доросшем до чудес техники мире. Увы, с иномировым снаряжением придется расстаться. Моррест с явным сожалением посмотрел вослед винтовке и сломя голову понесся к телеге с Эвинной. В руке у него остался только один колун.
  Телега из толстых березовых жердей была прочной - но все же не настолько, чтобы не поддаться топору. Освободив Эвинну, Моррест вместе с ней побежал к Фибарре и, надеясь надежно уничтожить следы, смело забежал в воду. Плечо болело и кровило, но по сравнению с близостью Эвинны это просто не имело значения. И уж тем более не жалел он о пропавшем снаряжении.
  Зря. Ибо напавший на Морреста храмовник остался в живых. А выстрелы, оказывается, слышали крестьяне ближайшей деревни, оттуда приехал жрец. Тот помог еще не умершим раненым, а потом дал знать отцу Эльферу в Гверифский монастырь. Посланная на место происшествия группа жрецов и храмовых воинов обшарила все подступы к месту происшествия - и нашла-таки и винтовку, из которой велся огонь, и пули, попавшие в землю и в тела убитых, и восемь брошенных патронов. И, само собой, прислоненный к старой рябине велосипед. А уже в тиши храмовой кельи, сопоставив полученные сведения, жрецы пришли к интересным выводам. И все бы ничего, если бы эти выводы упокоились в храмовых архивах, и были бы найдены историками веков десять спустя. Но очень скоро обстоятельства заставят храмовников делиться.
  Словом, к добру ли, к худу - Моррест здорово недооценил техническую сметку местных ученых. Впрочем, и не местных тоже. Потому что, если бы знал, что так обернется, закинул бы винтовку в какой-нибудь пруд. Но пока ему было не до того. Снова видеть Эвинну, держать в руке ее руку, слышать ее голос - он и не знал прежде, как это прекрасно...

  Михалыч никогда не считал себя сторонником демреформ, которые родной ТОЗ едва пережил. Скорее уж, вызывал ностальгию в девяносто первом не выброшенный за ненадобностью, а теперь благоговейно уложенный в сервант партбилет с отметками парторга об уплате членских взносов - вплоть до момента, когда скончалась и эта партия, и этот СССР. Скончались и были без почестей похоронены, как замерзший бомж, в целлофановом пакете. Завод, правда, выжил, хотя был момент - казалось, еще чуть-чуть, и...
  И все же, положа руку на сердце, теперешняя работа была и интереснее, и - что тоже немаловажно, кто считает иначе, скорее всего лукавит - денежнее. А главное, это работа не на "дядю", пусть под оным дядей и подразумевается мама-родина. Всегда приятнее работать на себя.
  А когда-то ведь думалось, что он выбрал верную дорогу. Стоит закрыть глаза, и увидишь: кумачовый плакат "Октябрьской революции - 60", богато накрытый стол (что особенно интересно - все без сои, консервантов и красителей, кое-что сейчас ни за какие баксы не достанешь), бутеброды с черной икрой, коньяк "Арарат" - и собственная фотография на доске почета всемирно известного завода. Тогда он был молодым специалистом на огромном оборонном заводе, продукцию которого с руками отрывала Советская Армия... И всем в то счастливое время казалось, что с заводом ничего не может случиться - ведь "мы мирные люди, но наш бронепоезд...", а профессия рабочего еще не стала объектом насмешек разномастных "манагеров".
  Шло время. Оборудование, марки, технологические операции - все это он знал назубок. Плевать, что кто-то предпочитал делать карьеру, опираясь на мохнатую лапу и связи. Чем больше таких умников, тем больше цена обыкновенным, но знающим производство от и до технарям. Нет, до начальника цеха он не дорос - может, быть, не хватало способностей, может, той самой "лапы". Но и не жалел. Работа доставляет удовольствие, жена - красавица, и сын уже в седьмом классе, и по партийной линии все слава богу, хоть тоже ничего особенного. Хотя, если совсем честно, политика ему была даром не нужна, раз наверху хорошо делают свое дело, и пусть делают. Они же не лезут в производство, в котором ничегошеньки не рубят!
  Знать бы тогда, что если не интересуешься политикой, она заинтересуется тобой! А ведь, как все, рукоплескал Меченому, потом как все голосовал за Ельцина и возмущался репрессиям да привилегиям номенклатуры. А потом началось... Как-то резко исчезла наличность, и стало нечем платить зарплаты, а цены рванули вверх, как наскипидаренные. Сырье и полуфабрикаты сперва были, потом не стало и их: поставки смежников перехватили ушлые гады из-за бугра. И уже не удивляли осаждающие отдел кадров толпы увольняющихся, пьяные лица сотрудников у замерших станков, непривычная тишина в пустых цехах, зарастающее пылью оборудование. Как-то незаметно становились скромнее дни рождения, и на столах товарищей ИТР (слово "господа" приживалось трудно, видно, ассоциировалось с бедствиями завода и вызывало всплески мата) коньяк сменился водярой. Иные хлестали ее и вне праздников, отсутствие заказов и сырьевой голод позволяли. Да и у охранников на проходной под вечер носы алели кумачами...
  Дальше - больше. Поехал сын к подруге в Москву - да не послушал родителя, все же смотревшего новости и знавшего, что творится в стране. И не вернулся. Был октябрь девяносто третьего, и скорее всего, был он расстрелян ельцинскими карателями на том же самом стадионе, что и многие другие.
  Честное слово, было время, когда и он подумывал, а не уйти ли до конца жизни в запой. Особенно после того, как подпал под очередное сокращение и маялся, бесцельно шатаясь по обрастающей бородавками толкучек Туле. Как раз в тот момент ушла жена, сделала ручкой, плюнув на двадцать лет счастливого брака - понравился ей, видите ли, владелец сети ларьков кавказской национальности, то ли Ашот, то ли Казбек, хрен их разберешь. С ней вместе уплыла и квартира, Михалыч поселился на даче - помог парторг, парнем он был, на удивление, хорошим, спас от участи бомжа. Но заняться было все равно нечем: с пятнадцати лет проработав на заводах, Михалыч мало что знал о сельском хозяйстве. Вот отец, в сорок первом младший лейтенант востьмого мехкорпуса, прошедший Великую Отечественную от выстрела до выстрела, пожалуй, бы потянул.
  А потом Михалыч выяснил, что рядом стал строить коттедж одноклассник. Тот еще при Союзе успел сколотить кооператив, а как началась прихватизация, здорово разбогател. Он-то и подсказал идею: смысла возвращаться на завод нет, но навыки токаря с оборонного завода можно использовать и дома. Многие богатые буратины, сказал Кирюха, любят развешивать на стены оружие ручной ковки, это считается модным и крутым, и на них можно неплохо заработать. Идея Михалычу понравилась, а Кирюха помог с оборудованием, привез какое-то заграничное, компактное - самое то, словом, помог и с металлом, благо, дружок у него работал на металлургическом комбинате. Разумеется, не бесплатно, но прибыль вполне окупала траты. Михалыч вернул все авансы, до рубля.
  Заказов было много, заказывали как сами "буратины", так и антикварные магазины. По большей части мечи, шпаги, архаического вида ружья, даже полный рыцарский доспех разок сделал. Но некоторые любили огнестрел посовременнее: раз пять приходилось делать макеты трехлинейки, М-16 и "энфилда". Разок какой-то обормот заказал АКМС - он-де, служил с ним в Афгане, и чтоб номер был такой же.
  Разумеется, боевого оружия Михалыч не делал. Закон об оружии, как-никак, да и заводы-владельцы патентов могли бы подать в суд. Но если заклепать ствол свинцом, или изъять кое-какие детали ударно-спускового механизма, или вместо марочной оружейной стали использовать какую-нибудь марку попроще, или как-то по другому сделать непригодным к стрельбе, это будет уже не боевое оружие, а только макет. Вполне законно, не требуется даже лицензии. Заплатил налоги - и спи спокойно.
  Новая работа Михалычу нравилась даже больше, чем прежняя. И рабочий, и ИТР, и завцеха и гендир в одном лице. А как же: фирма без гендира - что пурген без сортира! Разумеется, и все заработанное остается ему. Остальные жертвы разгула демократии, дефолтов и кризисов ему свирепо завидовали: до пенсии вроде бы и недалеко - но где найдешь работу после сорока пяти? Да в кризис? Да за эти годы в непредсказуемой по жизни стране может случиться что угодно! Сколько вещали, что кризиса больше не будет, богатеть будем день и ночь, и вот поди ж ты...
  Последний заказ сдан вчера. Деньги получены, тратить их особо не на кого. Можно съездить на реку, посидеть с друзьями, тем же Кирюхой, за шашлычком с водкой, а то и коньячком. А можно и на море поехать. В том числе на своем "коне". Михалыч сел в свою любимицу, память лучших времен - перед самым девяносто первым он еще успел купить новенькую, ярко-синюю "Волгу". У Боряна, помнится, тогда была черная, совсем как у Брежнева. Ей уж скоро двадцать лет, а вот поди ж ты, не ломается, ездит себе по отечественным колдобоинам и почти не требует ремонта. Машина завелась и, негромко рыча мотором, покатилась по шоссе. Михалыч вел аккуратно, ювелирно-точно "Если вдруг прогорю, можно в водители податься" - гордо подумал он.
  За окном мелькала сочная июльская зелень, временами пролетали аккуратные деревеньки, яблони в садах гнулись под тяжестью аппетитно розовеющих яблок. Год выдался урожайным, а от заказов не было отбоя. Нет, конечно, новым русским он не стал, но сто с лишним тысяч в кошельке обещают две недели сплошного удовольствия. Может, удастся подцепить какую-нибудь красотку, а если помечтать, то и раскрутить ее на что-то большее, чем секс под луной у сверкающего серебром пены прибоя.
  Но это если уж совсем размечтаться - смысл-то идти за пятидесятипятилетнего холостяка, у которого из наследства - превращенный в кузню дачный домишко, несколько яблонь, да заваленный отходами и сырьем тесный дворик. Вот немного сладенького урвать под шепот ночного моря, под бархатистым южным небом - это не мечты, с этим самым у него пока, тьфу-тьфу, все в порядке.
  Машина была верна и предельно послушна - она не жена, она не предаст. Михалыч выехал на Симферопольское шоссе, бегущее прочь из города, и, лениво покуривая в пробках, попер навстречу морю. Горячий, пропахший бензиновым смогом ветер врывался в окна, овевал потное лицо, но нисколько не освежал.
  За городом стало легче. То ли потому, что, наконец, село солнце, то ли из-за освободившейся дороги. Михалыч прибавил газу, но все равно не лихачил: хоть "Волга" старой сборки каталась уже двадцать лет и сдаваться не собиралась, все же больше ста километров на ней не выжмешь. Машина прошлого века, что тут сказать...
  Неслись вдаль зажженные фары, мелькали фонари, хрипел в динамике Розенбаум. "В Шинданде, в Кандагаре и в Баграме опять на душу класть тяжелый камень..." В Афгане побывать ему не довелось: в армии служил с шестьдесят восьмого по семидесятый. Интересное было время: Вьетнам, Прага... остров Даманский. Но все эти беды прошли стороной, а в семьдесят девятом он был уже настоящим спецом, мужем и счастливым папашей. Знать бы тогда, что сын в октябре девяносто третьего будет в Москве, в институте, там и пропадет без вести во время известных событий...
   Дома кончились, замелькали деревья. Лес... И теперь надолго, даже странно, что на пороге степей сохранился такой серьезный лесной массив. Шоссе прорезало его, как стрела, но в темнеющее небо поднимались могучие березы, ясени, вязы, местами разбавленные сосняком.
  ...Ее Михалыч увидел издалека. Подозрительно смело, несмотря на поздний час, стоящая у самой обочины фигурка в мини-юбке, подносит к накрашенным, блестящим губкам модную сигаретку. Голосует вроде. Ну что ж, отчего бы не подвезти такую нимфеточку? Чувствуя, как окатывает жаркая волна, Михалыч вдавил педаль тормоза.
  - Подвезти? - спросил он, остановив машину. - Далеко?
  - До ближайшей полянки, дядь, - пальчики изящным движением отшвырнули испачканный в помаде окурок. - Ну, а потом привезешь обратно. Работаю я тут, - прибавила она. Михалыч никогда еще не имел дела с проститутками, потому сразу и не сообразил, в чем заключается "работа". Ну, не тормози, не будешь, так выпусти!
  Сперва Михалыч еще колебался - мало ли, что можно подцепить...
  Но стоило увидеть, как приглашающее расстегнута пунцовая курточка, как вызывающе оттопыривает расшитую стразами блузку упругая грудь, как в голове словно щелкнул переключатель, замкнувший неведомое реле. Предохранитель мгновенно перегорел - и Михалыч ощутил себя вновь молодым и озабоченным дембелем семидесятого, которому двадцать лет, бабы вокруг красивые, а все, в принципе, по фигу. Только в отличие от того дембеля, а потом снова простого токаря, сейчас в бумажнике лежали почти полтораста тысяч "деревянных". Конечно, не состояние олигарха - но на нехитрые развлечения хватит. Приняв решение, Михалыч притормозил и галантно распахнул дверь.
  - А, была не была!
  ...Сегодня она заработала неплохо. Зимой-то, бывает, на шоссе стоишь, мерзнешь, пока какой-нибудь озабоченный не клюнет. И то сказать, кому охота яйца морозить? Другое дело - лето. Июль месяц, тепло, листва шелестит, лунища сияет. Ну как тут не возбудиться от голосующей на обочине красотки с кокетливо подведенными губками и тоненькой белой сигареткой? И тянет, тянет проезжих мужиков на сладенькое. Благо, и недорог придорожный "сервис". А клиенты - дальнобойщики, жаждущие расслабиться хачики-торгаши, обмывающие сессию студенты и неприкаянные дембеля - не переводятся, спасибо магистральному шоссе и романтичным зарослям на обочине. Так что жить в общем-то можно, и "мамаша" не особо лютует. Ну, понятно же, что хлебное место у перекрестка так просто не дается. Потому, когда несущаяся по шоссе поздняя тачка начала тормозить, Лизхен, для своих просто Лизка, улыбалась совсем натурально, морально готовясь к предстоящему.
  Машина тормознула - увы, не роскошный лексус или новехонький мерс, а старинная, но вполне респектабельная "Волга". Блин, сейчас вылезет какой-нибудь пенсионер, и что им по ночам неймется? И послать неудобно, и льготы ветеранам в ее профессии не предусмотрены. Видимо, обладатель тачки хотел произвести на девицу впечатление, но лучше бы не пытался. С мерзким хрустом машина наехала на дохлую ворону, лежавшую у самого бордюра. Расплющив ее колесом, "Волга" скользнула еще на метр вперед, ее еще и занесло в сторону, так что к девице иномарка повернулась задом. "Избушка-избушка, встань ко мне багажником, к шоссе капотом!"
  - Че, папаша, отдохнуть хочешь? - вопросила Лизка, когда машина остановилась. Первое впечатление обманчиво: мужик был в шортах и пляжной маечке - явно едет на море своим ходом. Такие вполне даже щедры. А так - чисто выбрит, аккуратно причесан, на бомжа или алкоту какую не похож. Да и руки крепкие, вон, мускулы даже. Если у него и между ног столь же крепко, это будет даже приятно. Впрочем, на менеджера крутой фирмы не тянет, такие на отечественных авто не ездят. Наверное, директор какого-нибудь среднего госпредприятия или инженер с большого завода - русо туристо, блин, облико морале. А вот что в возрасте - плохо. Еще начнет морали читать, как совок непуганый... - Сначала бабки, потом любовь.
  - Сколько? - не переменившись в лице, спросил мужик. Забавно - неужели попался богатенький? В то же время те, кто развлекаются на обочине, обычно знают все расценки. Накинуть, что ли, цену - вдруг удастся срубить бабла сверх обычного? Совсем немного, потому что мужик симпатичный, с ним можно даже выпить на брудершафт.
  - За полштуки поласкаю ротиком, за штуку - секс, хочешь что-то особое или целоваться - давай полторы.
  "Всего-то?" - мимолетно удивился Михалыч. Почему-то казалось, баба потребует штук двадцать, или тысячу, но долларов. А ведь мог бы раз в месяц так... Можно, впрочем, и не раз, на хрен копить, если наследников даже в проекте нет?
  Потянулся к бумажнику, вытянул новенькие, еще хрустящие бумажки. Красивой девушке - красивые деньги. Хотел дать в руки, но не удержался - просто засунул под блузку, ощутив соблазнительное тепло бархатистой кожи. Аж охнул, почувствовав, как, впервые за много месяцев, беспокойно зашевелилось между ног. Не, что ни говори, нельзя мужику без бабы. Как и бабе без мужика. Бог знал, что делал.
  - Поехали, я знаю местечко, - обдав запахом курева, шепнула девица. Профессионально проницательным взглядом ощупала его ширинку. "Точно кончу" - наверное, удивленно подумала она. Даже жаль, что она его больше не встретит. Хотя место он теперь знает, наверняка наведается еще не раз. Если жена не заподозрит. А если холостяк, тут и сомневаться не приходится - повторит всенепременннейше.
  Лизхен залезла в машину, и мотор взревел белугой, унося "Волгу" прочь от оживленного движения. В нескольких километрах дальше по шоссе, у самой развязки, в сторону отходила двойная тропинка - наверняка проторенная тачками ловеласов.
  - Сюда, - произнесла девчонка, указав на тропу.
  - Ты так и не представилась, - посетовал "папаша".
  - А на фиг? - удивилась девица. - Ну, Лизхен. Можешь звать Лизой. Или Машей, или Леной - да плевать, как. А тебя как зовут? Можно на "ты"?
  - Вполне, - вертя баранку, буркнул Михалыч. Видел бы его сейчас парторг, мужик на удивление принципиальный... - Зови тоже по простому - Михалыч.
  - Михалыч, а чего тебя сюда понесло?
  - Ну, а тебе не все ли равно?
  - Да, в общем-то, у каждого свои проблемы. Наверное, достала жена?
  - А может, я вдовец, или вообще закоренелый холостяк? - прищурился Михалыч. "Отвык уже от болтовни бабской" - подумалось ему. Не, в пятьдесят пять холостяком жить не стоит, если уж так вышло, способ тут один - вот так на дорогу... Но хоть она и едет с ним за деньги, и никакая это не любовь, а просто грязная, опасная и презираемая работа, но с ней было хорошо. Даже безо всякого секса.
  - Может. Но эти тут или не появляются, или знают расценки. Да и не видела я тебя раньше. Значит, все-таки жена.
  - Все бывает в первый раз, - хмыкнул он. - И ты когда-то была девственницей. Мы сейчас притормозим, сделаем дело и расстанемся...
  - В общем-то, так и есть, - облизнула крашенные губки Лизхен. - Но ты мне нравишься. Нет в тебе большого ... Ладно, вот полянка. Так как тебя, как обычно, или... по-другому?
  Михалыч покраснел. Нет, "по-другому" не стоит, он не извращенец. Но и отказываться не будет. Еще подумает ночная бабочка, что он струсил, боясь осечки. Все-таки не мальчик двадцати лет. Почему-то показаться в ее глазах трусом не хотелось.
  Машина проползла еще метров сто вглубь леска и замерла. Двери открылись, Лизка и Михалыч вышли на свежий воздух. В легкие ворвался прохладный и чистый ночной воздух - шоссейный смог сюда не долетал. С дороги доносился приглушенный гул, звенел ручеек, полная луна пробивалась между листвой и искрилась на поверхности текущей воды. Благодать, такой ночью веришь, что с тобой вот-вот случится нечто сказочное, неожиданное и невероятное. Вот сейчас окажется, что она - та единственная, ради которой он родился в далеком пятидесятом (подумать только, еще Сталин был жив). И дешевая путанка, как по волшебству, обернется сказочной принцессой - или, что совсем уж сказочно, верной, любимой и любящей женой. Или еще какая-нибудь хрень приключится. Правда, за полвека жизнь уже отучила от чудес - по крайней мере, от хороших. Вот плохие - те да, те по поводу и без повода...
  Лизхен критически осмотрела клиента. Щедрый, хороший мужик. Именно мужик. Ой, и правда! Папаша-то уже того... Нет, конечно, любви тут нет и в помине - обыкновенная похоть, зато какая! Класс...
  Лизка обвила руками шею Михалыча и подарила ему первый, знойный и влажный, как амазонская сельва, поцелуй. Бедро, будто невзначай, прижалось к Михалычу между ног. Ого! Что ж его жена-то сглупила? Или вот как раз поэтому?
  Лизка торопливо расстегнула ширинку, надела презерватив и погрузила орган чувств - всех сразу! - в рот. Дело привычное, он не первый, даже, наверное, не сто первый - почему же так сладостно замирает сердце в предвкушении?
  - Готов?
  - Давай!
  Лизхен улеглась грудью на капот "Волги", приспустила джинсы и черные кружевные трусики, ощущая на бедрах и груди сильные, жадные и бесстыдные руки, горячее дыхание над ухом. Ни пива, ни курева - не то что у этих наглых хачиков... Миг - и напряженный член "директора", нацеленный со снайперской точностью, скользнул внутрь и яростно задвигался. Лизка совсем неподдельно застонала - ощущения были ничего себе, парни из мужской общаги и даже курсанты из училища так не умели. Может, научатся - когда доживут до его лет...
  Все, кончил. Полный спермы выброшенный презерватив повис на кустах, лениво покачиваясь под ветерком - таких тут немало, одни после нее, другие после Нюрки и Лерки. Полез в багажник, извлекает дешевую водку. Не коньяк, конечно, но после сладенького самое то. Интересно, как он дальше ехать собирается? Или решил заночевать, думая, что и она прервет "работу"? Придется разочаровать. Но для начала, в самом деле, почему не "вздрогнуть"? Может, следующий будет таким, что без водки тошнить станет. А в ее работе водка - не враг, а друг.
  - Будешь? - поинтересовался Михалыч.
  - Давай! - "на халяву пьют и язвенники, и трезвенники". - В такую ночь просто обязано случиться что-то невероятное, сказочно прекрасное. За то, чтобы это прекрасное с тобой случилось, и чтобы ты вспоминал меня с удовольствием.
  "Блин, что я плету?"
  Выдохнув и зажмурившись, Лизка плеснула водку в рот. А руки уже тянулись, разливая новую порцию. Сейчас в голове приятно зашумит, и можно будет, кое-как забравшись в машину, откинуться на заднем сидении. И наслаждаться, ловя каждую минуту покоя, потому что потом придется снова стоять на шоссе, дышать бензиновой гарью и ждать очередного искателя приключений. А потом вновь становиться раком, подставляясь, по сути, за несколько бутылок дешевой водки. Таких, как этот щедрый "директор", ведь днем с огнем не найдешь... Да и вообще работенка та еще, если б жизнь повернулась чуть иначе...
  - Еще хочешь?
  - Чего?
  - Еще. Я - хочу!
  Водка оказалась что надо. Михалыч почувствовал, как шумит в голове, а руки двигаются, будто сквозь вату. Ну, и плевать. Он работает сам на себя, сколько сам решит, столько на море и проведет. Парторг, хе-хе, на вид не поставит. Все так же сидя на капоте, Михалыч снова обнял женщину. Совсем еще юная, может, ей нет и двадцати. Но как случилось, что вместо нормального, любящего мужика у нее одни козлы-клиенты? Эх, судьба-судьбина, у козла-козлина... Так, может быть, она и не случайно свела их на этой уютной полянке, давая шанс начать жизнь сначала? И сейчас, целуя пахнущие водкой и смазкой презерватива губы, лаская рукой высокую, мягкую и теплую грудь, Михалыч был неподдельно счастлив. Благодаря бухлу можно ненадолго поверить, что любишь и любим. Мысли текли лениво и неспешно, как патока. Может, и правда предложить ей руку и сердце? Что скажут люди, если узнают? А не наплевать ли? В конце-то концов, свою жизнь пусть устраивают сами!
  Если сумеют.
  Решившись высказать все, что думает, Михалыч открыл глаза. И весь хмель вылетел из головы. Лизхен, для своих "просто Лизы", рядом не было. "Гребаная водка, гребанный метиловый спирт!" - подумал Михалыч, больно, с вывертом, щипая себя за руку. Боль была как полагается, но ничего не исчезло. Только после этого он рискнул пошевелиться. Потому что опирался он теперь не на капот "Волги", а на странный мраморный постамент, укрытый ковром. В небольшой, но роскошно обставленной комнатке, озаренной только светом изящных посеребренных (или серебряных?) ламп, пахло благовониями, сгоревшим розовым маслом.
  - Что еще за хрень? - почесал коротко стриженный седеющий затылок Михалыч. - Товарищ...
  На ковре, расстеленном поверх мраморного постамента, поджав ноги по-йоговски, сидел старец. Михалычу он годился в отцы, а то и в деды, а Лизе, наверное, вообще в прадеды. Больше всего Михалыча поразила одежда: старинная, явно домотканая рубаха до колен, такие же домотканые штаны, поверх рубахи забранные кожаным поясом. Глаз привлекала пряжка - из потемневшего от времени железа. "Простое железо, без присадок, - наметанным глазом определил Михалыч. - Не очень-то чистое, как выплавили из руды, так и ковали. Дерьмо-с. Ковка ручная и грубая до неприличия, хотя чеканка вроде ничего - но тоже ручная, сто пудов самодел".
  - Эй, а ты кто? - изумленно спросил Михалыч. Похоже, пора вспоминать лексикон хулиганской юности и молодости в шинели. - Ну-ка живо верни меня обратно, хмырь старый! У меня там баба осталась
  - Натэ рэстэ ак берриски кабитха бат ас? - поинтересовался старец. Похоже, он совсем даже не удивился появлению незнакомцев. - Яхки ка бесхи ас бедхи?
  Естественно, обратно они не вернулись, да и комната была пугающе реальной - не похоже на глюки от дешевой водяры. И старец этот в домотканом халатике, лопочущий на незнакомом, но не английском, языке. "Чурка нерусская, ну я тебе покажу..."
  - Че ты бормочешь, старый? - возмущенно спросил Михалыч. "Ну вот, накаркала! - мелькнуло в голове. - Зря она про чудеса плела...". - Русским языком тебе говорю: на место верни!
  В этот момент в голове Михалыча молнией вспыхнула простая и оттого совсем уж пугающая мысль: "А в России ли я вообще?" Почему-то казалось, что нет. Ладно, пора показать, что не перевелись на Руси мужики. Михалыч всем корпусом надвинулся на старика.
  - Я что-то не понял, уважаемый. Верните меня обратно, я могу заплатить!
  Он достал бумажник, извлек пачку тысячных и пятитысячных купюр и протянул старцу. Тот изумленно посмотрел на бумагу: похоже, тут она была лишь бумагой. Жаль - сто двадцать тысяч для него не такие уж маленькие деньги. Значит, добром дело не решить.
  - Или пожалеешь!
  Но старичок так и не испугался: просто хлопнул в ладоши. Служивший перегородкой ковер взлетел и опустился, пропустив двух бугаев с грубо откованными копьями в руках. Почему-то именно эти копья окончательно убедили Михалыча в стопудовой реальности происходящего. Лизхен была права. Чудесное свершилось - вот только прекрасное оно или нет?
  - Чушь какая-то...
  Подумал - и на всякий случай добавил:
  - Ах ты козлина душной...
  Копьеносцы подошли к Михалычу, но бить, тем более убивать, не стали. Один просто показал пальцем в стену и произнес одно слово. На сей раз он понял без перевода. "Туда!"

  Копьеносцы лишь приблизили оружие к животу Михалыча, чтобы показать серьезность намерений. Убедившись, что гость из неведомых миров не собирается тупить, местные военные отодвинули оружие. Один из бойцов быстро и ловко связвал руки, завязал глаза черными тряпками и повел прочь. По шелесту листвы, пению птиц и теплому солнцу Михалыч определил: они оказались в лесу, на прогалине. Тут был день, и то ли поздняя весна, то ли лето, то ли ранняя осень... Словом, теплое время года Потом свет солнца померк, обоих потащили куда-то вниз.
  - Стаххэ, - кратко сказал один из вояк. Но, сообразив, что его просто не поймут, двое громил подхватили его за руки. Поскольку ноги больно стукнулись о ступеньку, Михалыч определил: лестница ведет вниз. Вот и первое слово на местном наречии: означает оно или лестницу, или ступень.
  - Кхетхэ, - велел тот же голос. Не зная, что от него хотят, Михалыч спросил: "А?" - и едва не расквасил лоб о низкую притолоку. "Пригнись!" - мысленно перевел кто-то не в меру ехидный. Только там, где свет окончательно померк, с глаз сорвали повязку. Потирая наливающуюся шишку на лбу, Михалыч озадаченно осмотрелся.
  Больше всего помещение напоминало оставшийся с войны блиндаж - под Тулой во времена его детства такой еще был. Дети не мыслили без него игр в войнушку. Потом, правда, окраину застроили, на месте блиндажа встала паннельная пятиэтажка. Но в памяти остались и потемневшие от сырости бревна, и копоть на потолке, и едва уловимый запах кожи и ружейного масла - запах, будивший у мальчишек воображение, а у тех, кто постарше, воспоминания о великой беде. На его счастье, Михалыч относился к первым, а не вторым.
  Вот только не было тут ни пацанов в перешитых отцовских шинелях и гимнастерках, ни даже серьезных мужчин с винтовками Мосина. Только не менее серьезные парни с копьями.
  Один из копьеносцев указал наконечником в угол. Можно качать права - и в лучшем случае развеселить пленителей. В худшем - нарваться на удар копья в живот, а то и что повеселее. Если он каким-то образом попал в средневековье, нравы тут должны быть простые, как в Чечне. А если вспомнить рассказы отца о Великой Отечественной... Михалыч никогда не бывал на войне, но нетрудно сообразить: вояки не остановятся перед применением оружия. И оно у них не для красоты. Почему-то никакими толкиенистами, или как там зовут этих сумасшедших, тут и не пахло.
  Убедившись, что пленник сидит, не пытаясь сопротивляться или бежать, воины вышли. Хлопнула дверь, со скрипом вдвинулся в паз массивный деревянный засов. Эх, ножовку бы сюда... Ага, а еще автомат Калашникова пожелай, или, там, атомную бомбу...
  Едва воцарилась тишина, Михалыч глубоко задумался. Копья, одежды какие-то древние, вся эта природа... "И куда мою тачку дели?! - почесал седеющую голову мастер. - С перестройки на ней езжу - и ни разу не ломалась! А тут... как представлю, что какая-нибудь сволочь мою красавицу..." Случившееся выбивало из колеи своей фантастичностью, отсутствие рационального объяснения пугало куда больше пресловутых копий. "Отставить панику! - пришлось одернуть себя. - Думай! Все по порядку!"
  Итак, копья. Михалыч мог поверить, что их делали менее умелые собратья по нынешнему ремеслу. В конце концов, вряд ли у них у всех за плечами почти тридцать лет работы на оборонном заводе, высшее техническое образование, да и импортное оборудование, на котором можно, при желании и умении, делать "калаши" не хуже заводских. Наверняка многие вольные мастера еще употребляют кузнечный молот и зубило. Но и они бы использовали железо заводского изготовления - очищенное от примесей, прокованное, отшлифованное. Может, вообще бы нержавейку взяли. А тут такое впечатление, что они сами нашли руду, сами выплавили, причем в самодельном же тигле вовсе средневекового образца. Сами и проковали. И гвоздь, на котором крепится массивная втулка - тоже не заводского изготовления, уж это Михалыч мог определить.
  Это ж сколько мороки, а результат так себе! Зачем выплавлять самодельное - качества, прямо скажем, дерьмовенького - железо, когда вокруг сколько угодно заводского? Возьми любую железяку на автосвалке, заточи края, приделай рукоять, гарду - и вот тебе меч куда лучше тех, что делали в средние века. То же - с копьем. А хочешь "настоящие средневековые" - есть магазины антиквариата, где продается, в том числе, и его продукция. С некоторыми из них у Михалыча были долговременные контракты. Но и его копья и мечи все-таки были из современных сталей. А такое железо используют, только если нет ничего лучше.
  И объяснение напрашивается одно: нет тут ни заводов, ни машин... ни кино. Да и водки тоже. Хорошо, если есть веселенькие девочки, что называются на "п". А может, тут и древнейшая профессия еще не народилась.
  Значит, с местным уровнем металлургии разобрались. Пожалуй, кое-какие его знания окажутся тут вполне востребованными, может, удастся сделать и порох. Михалыч Завоеватель! Звучит-то как...
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.