Библиотека java книг - на главную
Авторов: 54347
Книг: 133383
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Крокодилия»

    
размер шрифта:AAA

Филип Ридли
Крокодилия

посвящается Терри

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Мы будем королями, ты и я

1

Это история о крокодилах. Конечно, и о многом другом тоже. Но в основном о крокодилах.
Когда я был маленьким, мама часто рассказывала мне истории. Я очень хорошо это помню. Она садилась на мою постель, когда мои губы были еще липкими и теплыми от какао, и в звуках ее голоса рождался новый мир. Она никогда не читала по книге. Все эти истории она сочиняла сама, сказки рождались с волшебной легкостью. В каждой из них непременно была принцесса с длинными рыжими волосами и голубыми глазами. Прекрасная и элегантная, но очень одинокая. Иногда она все же становилась не такой одинокой, когда находила — и здесь слезы наворачивались на мамины глаза — своего принца, Но потом она всегда теряла его, всегда. Я инстинктивно чувствовал, что мама считает себя этой самой принцессой. Но какао и мечты о ковбоях делали свое дело, и я неизбежно засыпал до того, как она заканчивала рассказ. Я знаю миллионы, миллионы историй. И ни у одной из них нет конца.
Мы жили в лондонском Ист-Энде. В районе Бетнел Грин. Здесь родились и мать, и отец. Мы жили в старинном доме — ему вполне могла быть и тысяча лет. Больше всего на свете мама хотела переехать куда-нибудь, где была бы ванна. Нам приходилось мыться в старом жестяном корыте: полночи оно наполнялось водой, столько же потом уходило на то, чтобы его опорожнить. Мы с сестрой мылись вместе. Сестра, на три года старше меня, была маленькой копией матери: рыжие волосы, голубые глаза, слезливая и скрытная. Я — по крайней мере, так было принято считать — пошел в отца. С этим выводом я боролся яростно, но безуспешно. У меня был его нос, видите ли. А раз у вас такой нос, как у отца, спорить не приходится.
Когда мне было двенадцать лет, я увидел этот сон. Мой член стал огромным, как дерево, до него было больно дотронуться. Красный, сверкающий, он свисал между ног, словно хвост гигантской ящерицы. Я подтянул его к губам и оттянул кожу так, чтобы обнажился великолепный шлем, гладкий и пульсирующий. Я облизал член языком и почувствовал, как мое тело пронзили сотни электрических разрядов. Пальцы ног изогнулись, словно их свела судорога. Желудок странно урчал, как от голода. Я откинулся и стал гладить огромный набухший член. Внезапно откуда-то донесся голос, слегка насмешливый, но все же дружелюбный.
— Кто ты? — спросил я.
— Я помогу тебе, — был ответ.
И некто сел у моих ног. Он стал мне дрочить, крепко и ритмично. Неожиданно вырвался фонтан спермы, залив нас обоих — меня и моего любовника. Сперма обволокла нас, как желе, застыв вокруг вязким коконом. Оболочка кокона была неровной и чешуйчатой, как шкура ископаемого чудища из джунглей. Я повернулся, чтобы разглядеть своего любовника. Но его лицо тонуло в тени.
Его руки, напротив, заливал свет. Он держал стопку фотографий.
— Взгляни на эти картинки, — сказал он. — На каждом снимке запечатлена история, и еще, и еще… — Он стиснул пачку в руках и стал перелистывать снимки, так что изображения сливались, словно в мультфильме. — А сейчас, когда смотришь все подряд, создается совсем другая история.
— Да, — подтвердил я удивленно. — Совсем другая.
Он продолжал показывать фотографии, поясняя:
— Это как музыкальная фуга. У каждого сюжета есть своя мелодия и структура, но если их собрать воедино — можно сказать, что истории преследуют друг друга — возникает новая мелодия.
Я восхищенно взирал на невидимого наставника. Я страстно жаждал увидеть его лицо, но проснулся.
Постель была влажной и пахла спермой. Меня это страшно смутило. Мне надо было торопиться в школу, но я принялся старательно заправлять белье. Сперма высохла, но следы остались. Мама не проронила ни слова, когда в четверг, как обычно, принялась за стирку. Она посыпала порошком следы моего прекрасного порока, уничтожив и сперму, и стыд.
По сути дела, с этого момента и начинается моя история. С той ночи, когда я впервые кончил во сне и проснулся, так и не разглядев лица своего любовника. Так что скажем, удобства ради, что история уже началась. Хотя ничего интересного не происходило еще шесть лет.
Шесть лет я спал, дожидаясь крокодилов.

2

— Конечно, живи здесь, — уговаривала меня сестра. — У нас есть свободная комната. Это рядом с твоим колледжем. Стивен не против. Да и потом сможешь иногда посидеть с ребенком. Мы никуда не выходим с тех пор, как родился Гаррет. Раньше мы со Стивеном все время гуляли. Помнишь? Вечеринки, клубы, кино, театр. Что угодно. А теперь вот Гаррет. Как гром среди ясного неба. И все прекратилось. Посмотри, Доминик, ты только посмотри на меня! Мне двадцать один, а я уже старуха. Мы ведь почти не разговариваем с родителями с тех пор, как выяснилось про Гаррета. Помнишь, как это было? Ох, они такие злые. Ничего удивительного, что ты хочешь от них свалить. Уверяю тебя, ты спятишь, если не уйдешь оттуда. Мама — упрямая как черт. А отец — зомби на колесах, как сказал про него Стивен. Они просто убогие люди. Переезжай к нам. Новый колледж в сентябре, новый дом. Новая жизнь. Все новое. Подумай хорошенько. Если останешься с предками, не сможешь даже никого к себе пригласить. Они даже комнату твоей не считают. Я уверена, мама роется во всех ящиках, как сумасшедшая сорока.
— Но как же Стивен?
— Стивен вовсе не против. Будете дружить. О, Дом! Ну разве ты не видишь? Ведь мы хотим, чтобы ты переехал, да ты и сам этого хочешь. Ты ведь хочешь?
— Да, конечно. Но…
— Никаких но. Поезжай домой. Пакуй чемодан и первым же поездом возвращайся сюда. Не волнуйся, если будешь поздно. Позвони, Стивен встретит тебя на станции. Мы приготовим тебе комнату, за лето обживешься…
— Анна, я…
Гаррет бросил в меня игрушечную машинку.
— Прекрати сейчас же, — сестра улыбалась. — Дядя Доминик с сегодняшнего дня будет жить у нас.
— Я еще не решил.
— Ты сам не знаешь, чего хочешь. Как всегда. Совсем как папа. В любом случае, — она откинула непослушную прядь, — ты можешь рассказывать мне всё, что у тебя происходит в колледже. Мне будет интересно. — Она зажмурилась от яркого солнца. — Давай-ка потише, Гаррет. У мамы голова болит.
Он снова швырнул машинку.
— О, маленькая дрянь. — Анна схватила его и отшлепала. — Теперь иди в сад. — Она выгнала его, захлопнула дверь и задернула занавески, чтобы избавиться от солнечных лучей и детского плача.
— Когда-нибудь убью этого маленького мудака. Я на это способна. Он не может утихнуть ни на минуту.
Я встал.
— Ну я пойду…. напролом и все такое.
— То есть?
— Скажу маме.
— Вот именно. Скажи ей. А она скажет папе. И все будет в порядке.
— Она взбесится, Анна.
— Дом, да она слова не скажет. А то ты ее не знаешь! Закусит губу и заявит, что ты можешь забрать из дома всё, к чему хоть раз прикоснулся, раз ненавидишь ее так сильно. А папа будет сидеть у телевизора и скажет: "Пока, сынок", когда ты будешь уходить.
Она открыла входную дверь.
Среди цветов в саду валялись консервные банки.
— Опять! — Она стала швырять их через забор в сад соседнего дома. — На прошлой неделе три каких-то панка поселились в соседнем доме. Теперь остался только один. Те двое смылись довольно быстро. Слишком там грязно даже для них, я думаю. Теперь каждый день у меня среди петуний куриные кости или консервные банки. У них ведь наверняка есть мусорные баки. Почему же они не могут туда кидать? Я уже просила Стивена что-нибудь сделать. Но ты ведь знаешь этого трусливого засранца. Он собственной тени боится.
— Анна…
— Да?
— Я думаю, что…
Вой из сада и звук падения.
— Гаррет.
— Мой маленький гномик, — сказала сестра.
Мама захлопнула чемодан.
— С чего ты решил переселиться к этой девчонке, просто не понимаю.
— Мама, послушай…
— Как ты мог так со мной поступить, Доминик? После всего, что наделала эта девчонка! После того, как она принесла нам столько горя. И теперь ты отправляешься жить с ней и с этим мужчиной!
— И ребенком, мама.
— Мне очень жаль бедного ребенка. Вот и всё. Мы вас обоих вырастили, как полагается. А она плюнула нам в лицо. Она намеренно забеременела, чтобы сделать мне больно и опозорить меня перед друзьями. Она шлюха, сынок. Шваль. И настраивает тебя против меня.
— Мама. Послушай. Ее дом ближе к моему колледжу. У меня будет собственная комната, я смогу рисовать. Мне нужны перемены. Мне уже восемнадцать.
— С каких это пор ты научился так рассуждать? Я тебя знаю лучше, чем кто-либо. Я тебя могу читать, как книгу, Доминик Нил. Читать тебя, как письмо, что тут скрывать… Ну что я еще могу сказать? Будь я проклята, если начну сейчас унижаться перед собственным сыном. Моей плотью и кровью. Мне просто жаль, что мы превратили твою жизнь в такой ад. Я всегда хотела, как лучше. От всего приходилось отказываться, чтобы ты ни в чем не нуждался.
Я подхватил чемодан и направился к двери.
— Надеюсь, это я могу оставить, — мама схватила стоявшую на камине маленькую фотографию, словно я на нее покушался.
— Конечно, оставь, — сказал я. — Ведь это часть меня.
На фотографии запечатлен я: Доминик Нил, мужчина, белый. Снимок цветной. Поляроид. Я сижу в кресле. В левой руке книга. Я зажал ее большим и указательным пальцами. Большой палец — внутри книги — придерживает страницу, которую я только что читал. Указательный — на корешке. Это роман в мягкой обложке. Обложка голубая, ее край виден на снимке. Названия не разобрать. Я смотрю на что-то вне досягаемости камеры. В левую сторону. Длинные черные волосы спадают на воротник, одна прядь упала на глаз, и правой рукой я как раз ее откидываю. Из-за движения рука получилась расплывчато, она закрывает левый глаз. Правый глаз устремлен на что-то за пределами снимка. На мне застиранные голубые джинсы и бело-синяя майка. Босые ноги кажутся блестящими, это из-за вспышки. На фотографии мне семнадцать. Снимал мой отец. Он подарил мне фотоаппарат на день рождения. Я улыбаюсь, выгляжу счастливым. За мной — дверь в мою спальню, фотография матери и длинный ряд неразличимых теней. Я забыл, на что я так смотрел тогда. Хотя прошел всего год, я очень изменился. И всё вокруг меня кажется совсем другим. И если бы я не знал, что это я, мог бы поклясться, что это какой-то незнакомец.

3

Я поливал сад, и вдруг сзади по голове меня ударила куриная кость. Боль была такая, словно в меня швырнули камнем, шею саднило. Я встал на клумбу, заглянул через ограду.
Желтая входная дверь как раз закрывалась.
— Эй! — позвал я.
Дверь застыла.
— Привет, — раздался голос. Мне показалось, что он тихо добавил мое имя.
— Если ты что-нибудь еще перекинешь через эту блядскую стену, я заставлю тебя это сожрать. Понял?
— Это твой мусор, — отвечал голос из темноты. — Я просто его возвращаю. Ты швырнул его мне во двор, я кидаю тебе. Так, по-моему, будет честно. Прости, если тебе не нравится.
Дверь захлопнулась.
Я посмотрел на куриные останки и почувствовал, что по шее струится кровь. Две вещи вспомнились мне одновременно: вчера мы ели цыпленка, и Гаррет, швыряющий машинки.
— Как неловко, — сказала Анна. — Я ведь так проклинала этого несчастного мудака! Клянусь, я на всю ночь запру Гаррета в шкафу, если он хоть раз сделает что-то подобное. — Гаррет валялся у ее ног, плача. — Заткнись! — крикнула она и снова его шлепнула. — Заткнись, или я устрою тебе настоящую взбучку. Подождем только, когда твой отец вернется. Хотя на что он годен! Небось, опять пойдет напьется с друзьями. Эти его друзья! Ха! Пока я тут вожусь с этим чертовым засранцем. — Она снова шлепнула Гаррета. — Ты перестанешь скулить, маленькая дрянь? Ты его видел? Хочешь? — она вытащила сосиски из духовки.
— Нет, я больше люблю холодные. Видел кого?
— Ну, парня из соседнего дома.
— Нет. Он прятался в дверях.
— Очень странный. — Она помедлила, налила чай, разыскала печенье. — Как из джунглей.
— Из джунглей?
— Ну знаешь. Волосы, как у индейца. Синего цвета, кажется. Уши все в серьгах. Пиджак из змеиной кожи. Как дурацкая рождественская елка.
— А сколько ему лет?
— Трудно сказать. Двадцать, двадцать пять. Не старше. Его все соседи боятся. Хотя, я думаю, он ничуть нас не хуже. По крайней мере, свободнее нас всех. — Она съела еще печенья. — Мама назвала бы его декадентом.
— А как бы ты назвала его, Анна?
— Если бы я была к этому причастна, дорогой, то замечательным. А поскольку я тут не при чем, то позорным. Удовлетворен?
— Вполне, — улыбнулся я.
— Я, наверное, превращаюсь в ссучившуюся, надутую старую корову, дорогуша. Но, по крайней мере, знаю, кто я такая. Знаешь, говорят, что человек каждые семь лет меняется. Что каждая клетка — всё, из чего ты состоишь — умирает и ее заменяет новая. Но я меняюсь каждую минуту с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Иногда мне просто не хочется меняться. Иногда я просто себе нравлюсь. Но я все равно меняюсь. Мне кажется, человек просто становится частью того, что его окружает. Знаешь, иногда я смотрю на свои старые фотографии и не могу поверить, что это я. У меня нет этого чувства — как это называется? — последовательности. Ничего подобного. Все равно, что смотреть на какого-то незнакомца. Просыпаюсь, и вот она я. В доме, с мужем и детьми, толстая и страшная, а позади — миллионы других я, как стая дохлых воробьев. Детство кажется мне сном. А тебе?
— Кошмаром.
Гаррет перестал плакать. Она взяла его на руки, стянула штаны и ущипнула толстую гладкую попку. — О ты, мой малыш. Почему ты всегда не можешь быть таким ангелом, как сейчас? — И вот она уже обо всем забыла, растворившись в любви. — О, мой дорогой. Да, да, да, да. О, мой сладкий, мой сладкий зайчик, моя сладкая розочка.
Я улыбнулся. — Это ведь мама нас так называла?
— Как?
— … сладкая розочка.
Но я тянул ее за подол, чтобы она снова села на кровать.
— Историю, мама. Пожалуйста.
— Уже слишком поздно, мой голубочек.
— Нет. Не хочу спать. Расскажи историю.
Она села и разгладила простыню. У нее были кудрявые рыжие волосы до плеч.
— Ну совсем коротенькую.
От нее пахло жимолостью.
— Очень давно, когда ты еще и не родился, жила-была принцесса по имени Анабелла. Она была самой красивой принцессой на свете. Ее волосы были огненные, а глаза голубые, как яйца малиновки. Она была таким маленьким воробышком, очень хорошо относилась ко всем в замке, и все ее любили.
И вот однажды она получила подарок. Это было маленькое зеленое существо, похожее на ящерицу, не больше ладони. Все вокруг думали, что существо мерзкое и уродливое, но у принцессы вообще не было дурных мыслей, и она немедленно влюбилась в зверька. Она покрыла его когти золотом и серебром, сделала ему ошейник, усыпанный брильянтами. Куда бы она ни пошла, она всюду брала малыша с собой. Он стал ее единственной любовью.
Но вот зверек стал расти. С каждым днем он становился все больше. Вскоре он стал таким тяжелым, что принцесса больше не смогла поднимать его на руки. Так что ему приходилось всюду следовать за принцессой, грохоча тяжелым хвостом. Вскоре он стал слишком большим, чтобы жить в комнате принцессы. Теперь он жил в башне один.
Каждый день принцесса приходила к нему, кормила, целовала, украшала брильянтами и сапфирами. Конечно, это была не ящерица, а нечто совсем иное. И вот однажды, когда она пришла покормить крок…

4

Меня разбудил какой-то грохот. Я включил лампу. Четыре утра. Снизу доносились голоса и шаги. Моя сестра и Стивен. Они ссорились, стараясь не очень кричать шуметь. Пьяный голос Стивена звучал громче, язык заплетался.
Я встал, выглянул из комнаты. Они были в холле на первом этаже.
— Ты разбудишь Гаррета. И Доминика, — говорила сестра.
— Кого это ебет?
— Меня ебет! Вот кого!
— Я… мужчина в доме. Я буду делать то….
— Ох, когда ж ты повзрослеешь, Стивен? Иди умойся.
— Перестань мною командовать.
— Я буду тобой командовать, пока ты не научишься сам принимать решения.
— Я тебе не какой-нибудь сраный мальчишка.
— Ну это как сказать.
— Ты и твоя ебаная мамаша, вы обе…
— Моя мать тут совершенно не при чем. И не смей так со мной разговаривать, Стивен. Я вообще не хочу с тобой спорить. Я устала. Ты мерзавец. Я тут целый день возилась с этим засранцем, которого ты считаешь своим сыном. Я крутилась у плиты, готовила обед, который отправился в помойку, я потолстела на три фунта. Меньше всего мне хотелось тебя ждать. Так что отправляйся наверх, раздевайся и ложись в постель до того, как отрубился, чтобы мне не пришлось тебя тащить. А хочешь проблеваться, так хотя бы постарайся попасть в горшок у кровати. Если мне завтра придется стирать заблеванное белье, как в прошлый раз, то, клянусь, я засуну голову в стиральную машину вместе с ним. Так пойдешь ты наверх, как хороший мальчик, или мне тебя отвести?
Тишина.
Потом какой-то новый звук.
Я перегнулся через перила. Стивен сидел на нижней ступеньке, закрыв лицо руками, пальцы вцепились в челку. Он плакал.
— Да, да, — моя сестра погладила его по голове и поцеловала.
— Я люблю тебя, люблю, — без устали повторял Стивен.
— Я знаю, мой сладкий. Знаю, мой ягненочек.
— Я люблю тебя, — его рука полезла к ней между ног, задирая ночную рубашку.
Сестра поменяла позу, расставила ноги. Улыбаясь, она стала покачиваться на его руке, прижав его лицо к своему животу и воркуя, словно птица.
Я вернулся к себе в комнату, выключил свет.
И внезапно…
Я оказался в центре белой, освещенной свечами тюрьмы. Передо мной было одно маленькое оконце. За ним — залитый луной снег. От света миллиона звезд снег сверкал и переливался. Камера была круглой, у голых белых стен стояли пять больших свечей. Я был прикован в центре комнаты.
Я был обнажен. Всё мое тело было украшено сотнями сияющих драгоценных камней. Словно из каждой поры выступила рубиновая капля крови и кристаллом застыла на коже, как голодное насекомое. Я чувствовал себя скованным и защищенным роскошной броней. Ногти на руках были выкрашены золотом, на ногах — серебром, сапфиры и жемчуг сияли на лбу и щеках, а волосы были покрыты золотой фольгой и блестками. Анус болел и распух от пригоршни сапфиров, а мочки ушей оттянули изумруды. Каждый дюйм моего тела был украшен сверкающим камнем, и я стоял так, прикованный и неподвижный, глядя на мерцающий пейзаж за квадратным окном.
И вдруг одна из свечей зашипела, и в тот же момент я оказался в своей комнате, мой член извергал сперму, а где-то далеко стонала сестра, которую ублажал палец Стивена.
Вот история беременности моей сестры.
Однажды она пришла домой с парнем в белой водолазке. Его звали Стивен. Она представила его родителям, и мама угостила его чаем. Папа чувствовал себя неловко и задал несколько вопросов о деньгах. Сестра посмотрела на меня большими глазами, я изобразил восторг.
После того, как они ушли, мама сказала, что это приятный молодой человек, у него хорошая профессия, и Анне вряд ли удастся найти кого-нибудь лучше. Папа согласился. Она поинтересовалась моим мнением, и я сказал, что выглядит он неплохо. Это ей, судя по всему, понравилось, она улыбнулась и кивнула. Потом она удалилась на кухню мыть чашки, словно хитрая ведьма готовить любовное зелье.
Мама всегда говорила Анне одно и то же: "Слава Богу, что у тебя есть характер, потому что ты далеко не красавица, моя дорогая. Но ведь это благословение, любовь моя. Красота быстро проходит. Посмотри на мои руки. Поверишь, если я скажу, что они были красивыми, когда мне было столько, сколько сейчас тебе?"
У мамы с Анной всегда были плохие отношения и с каждым годом становились всё хуже. Сестра всегда была свободней нас всех. Я — от безразличия или трусости — спокойно воспринимал родительские поучения, Анна же боролась изо всех сил. Она была саркастичной, раздражительной, всякий раз провоцировала ссоры. Она словно закаляла волю в бесконечных схватках с родителями. Темперамент у нее был еще тот. Стоило ее разозлить, и она превращалась в разъяренного вампира. Иногда мне приходилось силой удерживать ее, чтобы она не ударила мать.
— Эта девчонка ненавидит меня, — как-то раз пожаловалась мама.
— Да нет. На самом деле нет.
— Конечно, ненавидит. Я всё прекрасно вижу. Просто не могу этого понять. Как она может ненавидеть меня после всего, что я для нее сделала?
Мне нечего было сказать. В конечном счете, это была правда. Как могла моя сестра ненавидеть ее? Но ведь так оно и было. Порой я и сам ненавидел мать. Она дала нам всё, но то, что она давала, было призвано унизить нас, подчеркнуть нашу несамостоятельность. Для нее мы были ее детьми. Мы существовали исключительно для того, чтобы сделать ее жизнь насыщенней и веселее. Она никогда не спрашивала, что мы чувствуем, что мы хотим, что нас интересует, словно мы вовсе не были людьми. Мы жили, чтобы доставлять ей удовольствие. То, что она к нам испытывала, было чувством эгоистичной, снисходительной любви, бесстрастной и черствой. Любви, лишавшей нас воздуха, лишавшей возможности расти, и, в конце концов, заставившей нас сбежать навсегда от ее хватки. Любовь моей матери была любовью собственницы. То, что полностью не поддавалось ее любви, она просто уничтожала. Так она загрызла моего отца, оставив ему одну возможность: сидеть в углу, точно старая ощипанная птица, и безмолвно пялиться в телеэкран.
И вот однажды за воскресным обедом в присутствии Стивена моя сестра произнесла:
— Мама, мне тебе нужно кое-что сказать. Ты будешь бабушкой.
Это был такой дикий скандал, что я думал — без смертоубийства не обойдется. Кончилось тем, что Стив и Анна стояли на улице, мама швыряла вещи Анны из окна, где-то позади кричал отец, а сам я заливался слезами, как младенец.
Помню, был ветреный день, и одежда Анны летала из одного конца улицы в другой. Все ящики шкафа были мгновенно опустошены, белое нижнее белье и розовые свитера расправляли крылья и летели в мусорные урны, на деревья и машины, словно началась сюрреалистическая снежная буря. Сестра стояла на улице и смотрела, как ее барахло валится сверху, будто небесная кара. Она даже не пыталась поймать или подобрать что-нибудь. Стояла неподвижно, опустив руки, и смотрела, как мать вышвыривает колготки и трусы из окна. Когда все, что можно было выбросить, оказалось на улице, и мать опустошенно пристроилась у распахнутого окна, сестра села в машину Стивена, захлопнула дверь и укатила. Позади нее на деревьях расцветали ее бюстгальтеры и блузки.
Анна больше ни разу не появилась у родителей. Мама с папой пару раз заходили посмотреть на ребенка, но со Стивеном они не говорили, едва удостаивали словом Анну и никогда не задерживались надолго. Отношения между матерью и сестрой всегда были безрадостными. Даже в ту пору, когда мы были совсем маленькими и гладкими, как мрамор. Когда мама садилась рассказывать мне истории, Анна отворачивалась лицом к стене. Но мама ничего не замечала. Истории были предназначены для меня.
На следующий день после пьяного возвращения Стивена, в дверь постучали. Было уже около полудня, Стивен не вставал с постели, мучаясь с похмелья. Анна ушла с Гарретом в магазин.
Я открыл дверь.
Это был парень из соседнего дома. Моя сестра описала его весьма точно. Но первым делом я заметил его глаза, ярко-зеленые. Я никогда не видел такого цвета. На парне была рваная майка и черные кожаные штаны. К его майке была приколота брошь с крокодилом — серебряная с брильянтами.
— Доминик? Я угадал? — сказал он.
— Да.
— Я так и знал. Слушай, Дом, у тебя есть фотоаппарат?
— Да, поляроид.
— Роскошно. Пойдем, сфотографируешь меня.
— Что?
— Мне нужно, чтобы кто-нибудь меня сфотографировал. А камеры у меня нет. И мне нужен кто-то, кто бы меня снял: не могу же я снимать сам себя. Ты меня понимаешь?
— Понимаю.
— А где Стивен?
— Смотрю, ты нас всех знаешь.
— Стены тонкие, Доминик.
— Спит. Нажрался вчера.
— Знаю. Слышал, как он вернулся. — Он улыбнулся. — Ребенок его?
— Да.
— Симпатичный ребенок. Симпатичный отец.
— Он любит девушек.
— Каждому свое, Дом. Теперь мне нужна камера.
— Сейчас принесу. Подожди минуту.
— Обещаю, что больше ничего не буду в тебя бросать.
— От такого предложения трудно отказаться.
Вот так я познакомился с Билли Кроу.

5

На первом снимке, который я сделал, Билли Кроу сидит на черном стуле на фоне белой стены и смотрит прямо в объектив. Он полуобнажен, загорелое мускулистое тело, у сосков и пупка вьются белые волоски. Он сидит нога на ногу, правая поверх левой, его руки сложены — левая поверх правой. Он и улыбается, и хмурится, как будто удивлен, чем-то озадачен. Мебели нет, на полу разбросаны грязные чашки и клочки бумаги. Возле его ноги — пара обгоревших спичек. На стене позади него — зеркало. В зеркале отражается вспышка, скрывающая мое лицо.
— Я сидел здесь всё утро, — рассказывал Билли. — Один. И вдруг подумал, что мне нужна фотография. Как я здесь сижу. Фотография. Чтобы навсегда запомнить этот день. Потому что часто всё забываешь. А я не хочу забыть. Снимки — маленькие кусочки памяти. Они помогают удерживать прошлое. Теперь я всегда буду помнить, что однажды чувствовал себя таким одиноким.
— Да, — сказал я. — Понятно. — Хотя мало что понял.
Комната была совсем пустой — деревянный стол, газовая плита, несколько чашек и альбомов.
— Я наблюдал за тобой, — продолжал Билли.
— Правда?
— Смотрел, как ты сидишь в саду, как идешь по улице. Однажды вечером даже видел, как ты раздеваешься. Ты забыл задернуть шторы. Это было неплохо. Я даже подрочил, глядя на тебя.
— Вот как? Ну-ну….
— Чаю хочешь?
— Да, спасибо.
Он поставил чайник.
— Давай, я расскажу о себе, — он провел руками по груди и животу, — меня зовут Билли Кроу. Уильям Лестер Кроу, если быть точным. Мне двадцать четыре. На самом деле я блондин, — он приспустил джинсы и показал. — Можешь убедиться.
— Ясно.
— Я поселился в этом доме не так давно, с моим любовником Дейвом и его братом Тео. Но у нас ничего не вышло. Иногда вот так вот не выходит, и всё. Дейв уехал и забрал все наши вещи. Точнее: лампу, свою одежду и заварочный чайник. Поэтому у нас чай в пакетиках. Ты не против?
— Ладно, — я не знал, что сказать и продолжил:- Мне нравится эта твоя брошь, с крокодилом.
— Да. Милая, правда? Друг подарил. Боюсь, придется ее продать. Думаю, за нее немало дадут. Тут я видел неподалеку антикварный магазин под названием — ты только послушай! — "Крокодильи слезы". Там-то ее наверняка купят. Я думаю, название магазина должно пробуждать такую фальшивую сентиментальность. Потому что люди расстаются со своими ценностями или просто барахлом. Но я смотрю на это по-другому. Если бы я действительно кого-то любил, я бы купил ему подарок в этой лавке. Видишь ли, для меня крокодильи слезы — честные слезы. И подарок из этой лавки был бы магическим знаком. У него был бы смысл.
— Прекрасно тебя понимаю.
Он улыбнулся.
— Верно. Хватит о делах. Я люблю музыку, кино и красить волосы в разные цвета. Люблю людей и еду. Это не обязательно должно сочетаться. — Он протянул мне чашку. — И мне нравишься ты, Доминик, очень сильно.
— Спасибо на добром слове.
— А я тебе нравлюсь?
Я коснулся его живота.
— Да.
— Хорошо. Мы начали на равных и открыли карты. — Он сел. — А что там у тебя дома? Твоя сестра и всё такое?
— Раньше я жил с родителями. Мы все время ссорились. Анна предложила переехать к ней. Вот и всё. У меня тут своя комната. Своя жизнь. Я просто лежу на диване ночью и слушаю, как они там трахаются до второго пришествия.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.