Библиотека java книг - на главную
Авторов: 54079
Книг: 132673
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «Первое танго в Париже: Привилегия для Эдисона»

    
размер шрифта:AAA

Мария Павлова
Первое танго в Париже

Ты просто живешь своей скромной повседневной жизнью, — думают люди, — и однажды выпадает твой счастливый номер…
Елизавета, королева Англии
На исходе пятой минуты Маша чуть было не моргнула. Павел приготовился издать победный клич, но радоваться было рано. Маша постреляла глазками из стороны в сторону и все-таки удержалась от того, чтобы моргнуть. Правила гляделок были придуманы ими совместно. Они были просты. Не обязательно смотреть точно в глаза противника, хотя необходимо стараться. Обязательно не моргать. Трогать противника можно как и где угодно. Целоваться нельзя, потому что в таком случае глаза почти сразу закрываются и определить проигравшего невозможно.
Павел и Маша очень любили эту игру, но играли в нее не часто. Пять минут — это большой срок. Павлу трудно удерживать внимание, глаза, того и гляди, закроются, вот-вот он отдастся волне наслаждения и… проиграет схватку.
Проигравшему доставалась роль «раба» или «рабыни», то есть тот, кто проиграл, должен подчиняться победителю — весь день ему прислуживать и называть его подобострастно «хозяин». Он должен, например, приготовить чай на двоих по старинному китайскому рецепту и угостить этим прекрасным напитком победившую сторону. Чайную церемонию предписывалось проводить в набедренном полотенце или в обнаженном виде, как пожелает «хозяин». Фантазия «хозяина» ничем не ограничивалась: во-первых, потому, что супруги доверяли друг другу и не сомневались, что власть будет употреблена во благо, а во-вторых, проиграть считалось у них абсолютно достойным. Однако что-то всегда мешало Павлу просто взять и сдаться. Он с горячим интересом вглядывался в глаза жены, каждый раз читая в них сильное упорство и желание выиграть.
Естество Павла уже давно пребывало в боевом положении, ритмично подрагивало и горело сладким огнем. Руки изнывали от острого желания ощутить нежную бархатистую кожу Машиного тела.
Медленно проводя по внутренней стороне бедра вверх, он чувствует, как пальцы, если их немного прижать, а затем потянуть на себя, нежно проскальзывают, теряя на мгновение контакт с горячей розовой поверхностью. Маша при этом вздрагивает, и победа становится такой близкой, но… она берет себя в руки и продолжает борьбу, оставляя Павла с носом. Надо сделать вдох, но Маша тоже хочет выиграть. Она слегка наклоняет голову набок, кокетливо и невыносимо возбуждающе. Пальцы ее касаются разных точек Пашиного возбужденного естества и делают с ним жуткие вещи. Надо заметить, что оргазм одного из соперников не может означать безоговорочной победы другого, если только задыхающийся от острых судорог не закрыл своих глаз. Бой может продолжаться. Маша знает об этом, но еще ни разу не проиграла. Она признавалась, что считает это немного нечестным приемом по отношению к Павлу и потому никогда не старается выиграть схватку таким образом. Разгоревшаяся Маша избрала другой путь. Она действует тонко, рассчитывая прорвать оборону Павла и заставить его закрыть глаза с чисто женским коварством и восхитительной тактикой. Сознание Павла начало раздваиваться, контроль стал размываться. Однако он знал, что такое состояние через некоторое время пройдет и, если повезет, наступит высший боевой подъем. Вот голова проясняется, чувственность обостряется. Волны наслаждения становятся ритмичными. Жар в чреслах сменяется дивной прохладой. Жар, прохлада, опять жар… Кажется, нет сил противостоять изощренным ласкам, однако ощущение плавно перетекает в острую форму и ветвится по всему телу, растворяясь в ногах. Маша понимает, что Павел уже пересек грань, теперь победа не будет быстрой: он уже оседлал волну страсти и виртуозно скользит по самому ее гребню. Маша наклоняет голову в другую сторону и, улыбаясь, старается проникнуть в самую глубину потемневших от возбуждения глаз любимого. В этот момент Павел сжимает ее грудь и погружается в лоно, проводит рукой по ее губам. Маше становится щекотно, и она тоненько хихикает. Возбуждение немного отпускает ее. Это самый опасный момент. Маша это знает и глубоко вздыхает. В любой момент притаившаяся страсть вырвется неизвестно из какой части ее жаркого тела гибким хлыстом и хлестнет изнутри, отражаясь и множась. Маша часто дышит и пропускает неожиданно острый чувственный удар, который сминает ее лавиной горячечной дрожи и глубоких конвульсий. Глаза ее закрываются…
— Ты продула, радость моя. — Павел нежно целует ее руки, пока Маша бессильно откидывается на спинку кресла. Сейчас ей станет холодно, Павел знает это и укрывает Машу оранжевым пледом. Естество его по-прежнему вздыблено и воинственно торчит из разошедшихся пол халата.
— Сейчас я чайку поставлю. Что поделаешь, естественная милость победителя… — Он поставил чайник на плиту и с чувством предвкушения роли хозяина опустился в кресло, ожидая, когда Маша вернется из грез в реальность. Резкие пятна румянца постепенно теряют очертания и разливаются мягкими волнами, затрагивая крылья носа. Машины ресницы вздрагивают, и она открывает глаза.
— Слушаю и повинуюсь, хозяин, — хихикает она как ни в чем не бывало. Глаза ее снова блестят. Павел метнулся в спальню и вынес оттуда приготовленный для Маши подарок. Три эластичные ленточки. Одну Маша надевает по его приказанию на лоб, красиво оттеняя дрожащую челку, другую — на грудь, слегка прикрывая соски, третью — на бедра, подчеркивая аспидным цветом их белизну. Павел снова в нирване острого возбуждения. Маша как бы и не замечает его состояния и начинает заваривать чай. Процедура занимает более получаса. Маша двигается мелкими шажками. Павел позволяет ей накинуть халат, но в пояске напрочь отказывает, грозно сведя брови на переносице. Они сидят в позе лотоса на ковре и мелкими глотками пьют чай из китайских кружечек тонкого полупрозрачного костяного фарфора. В ниспадающих крыльях черного халата Маша напоминает мраморное изваяние, и лишь румянец выдает ее живость и готовность к дальнейшей игре. Спинка ровная, груди торчат вперед — прямо на сидящего перед ней Павла. Маша каким-то образом успела украсить ленту на лбу небольшой бабочкой-стразом.
Наконец чай выпит, и процессия двигается в спальню. Маша следует впереди, старательно исполняя роль тамбур-мажора. Вместо оркестра она насвистывает «Йеллоу сабмарин» и, оттягивая носочки, высоко поднимает коленки. В спальне Павел соколом налетает на аппетитного тамбур-мажора и укладывает его в постель. Маша хохочет и строит глазки. Павел более не может терпеть и соединяется с Машей. Развязка наступает быстро. Слабеющими губами он шепчет:
— Ты свободна, Дульсинея…
Маша щелкает Павла по лбу:
— Вперед, к новым подвигам, мой Дон Кихот.
Однако рыцарь печального образа уже глубоко дышит, плотно смежив веки. Маша пожимает плечами и, вынув из-под подушки томик Эмануэль Арсан, тихонько уходит на кухню… Павел слышит, как Маша шелестит страницами. Слышит он и еще какие-то невнятные шорохи. Совсем нет сил и желания распознавать их. Шорохи сливаются в тихую причудливую мелодию, перед глазами начинает кружиться пестрая карусель образов и неожиданных превращений… Потом к зрительным образам добавились запахи…

— Первое блюдо, сваренное без души, это просто… тьфу что такое, а не блюдо! Поэтому тресни, а сделай все с душой! — провозгласил Павел тоном, каким произносится утверждение «Умри, но не отдай поцелуя без любви!», появившись в дверях кухни. Маша как раз наливала воду в маленький синий тазик, чтобы опустить туда для оттаивания замороженную тушку курицы. Павел сделал глубокомысленное лицо и взглянул на Машу:
— Дай я, о моя Дульсинея!
— Раздень пока курицу, — деловито бросила жена и принялась в глубокой миске смешивать муку с яйцом. Игры в сторону — читалось на ее сосредоточенном лице. Даже любовные!

Как известно, путь к телесным наслаждениям пролегает через поляну гастрономических радостей. Поэтому хотя бы один из вечеров рабочей недели любящие супруги обязательно должны посвящать совместному приготовлению обеда. Идеально подходит для этого чудесного занятия пятница: треволнения производственных будней позади, целых два дня можно наслаждаться приятной совместностью и делить друг с другом все доступные по времени года и потребностям удовольствия. А одна мысль об этом уже бесконечно приятна. И хорошо, когда оба супруга настроены на одну гастрономическую волну.
В любом деле главное — удачное начало. Начало семейного обеда — это, конечно же, первое блюдо.
Сегодня замышлялся суп с клецками. Тут очень важно угадать необходимую густоту теста, при которой маленькие шарики в бульоне зазвучат в ансамбле с куриным мясом. Очень важно, чтобы вкус готового блюда получился узнаваемым и исключительным одновременно! Добиться этого не так просто, поскольку куриный бульон не терпит никаких иных приправ, кроме небольшой головки лука. Исключительность ему может придать только выбор курицы, точное угадывание момента, когда нужно убавить огонь, чтобы бульон не вскипел, а только достиг точки кипения и оставался прозрачным, вот эти белые мучные шарики — клецки — и настроение поваров. Сегодня оно было превосходным.
Павел проворно открыл холодильник, вынул курицу и зашуршал пакетом.
— Маш, — интригующе окликнул он жену через минуту, — погляди-ка… — Ухватив задубевшую птицу за ножки, он попытался изобразить ее прогулку вокруг разделочной доски. — Александр Бенуа! Прогулка короля! — Цыпленок в руках Павла вышагивал тонкими, молочной белизны лапками с коготками.
— Карабас-Барабас! — безжалостно сбила Маша художественный градус представления со степени версальски-таинственного в откровенно балаганный и нахмурила бровки. Голый король не дождался рукоплесканий зрителей. Зато кукловод дождался нелицеприятной рецензии театрального критика:
— Очень умно! Можешь взять ее под ручку…
— Но это ж цыпленок! Он!
— Да? — залилась Маша смехом. — А как ты догадался?
— О моя Мальвина! Это сразу видно! По походке. Да обернись же! Видишь, он не покачивает бедрами?
Цыпленок в руках не оцененного публикой мастера сцены бесславно сделал несколько кругов по столу, затем, повинуясь воле режиссера, нырнул в холодную воду. Синий пластиковый тазик с голубоватой кожей птицы составили единую колористическую композицию.
— И у Мальвины волосы тоже голубые… — задумчиво констатировал Павел, пошевеливая под водой куриными крылышками.
— Почему «тоже»? — отозвалась Маша, позвякивая ложкой в миске с тестом и оборачиваясь. — Господи! Да у них теперь заплыв! Дайверы…
При слове «дайверы» Павел слегка вскинул брови, но мизансцену доиграл до конца, вложив все нахлынувшие эмоции в мятежный финальный вокал: «Чому ж я не сокол, чому не летаю…» Цыпленок картинно раскланялся и покинул территориальные воды тазика.
— Вода уже закипает! Разделывай скорее… сокол… — В Машиных глазах запрыгали смешинки. — Взвейтесь, соколы, орлами! Вон старые газеты, я приготовила выбросить, подстели пока… И воду бы вытереть с пола… Море-океан от вашего заплыва, господа соколики!
Павел посмотрел на Машу влюбленными глазами и потянулся к стопке газет. Мимо Машиных бедер. Край Машиного халатика колыхался в такт ее движениям ложкой. Павел не удержался и ласково коснулся ямочки под Машиной коленкой.
— А-а-а-ай! С ума сошел! — увернулась Маша. — Холодно же! Балбес ты, Паша!
Павел преданно посмотрел на супругу, демонстрируя полное раскаяние в содеянном.
— А мама мне говорила… — давясь от смеха, продолжала Маша, уперев руки в бока, — что ты такой положительный, такой серьезный…
Павел повернулся, изготавливаясь гордо приосаниться в подтверждение слов, некогда сказанных его будущей тещей, но тут — м-м-м-ых!.. — ноги его сами собой разъехались в луже, и он, не удержав равновесия, с размаху шлепнулся, вызвав новый взрыв Машиного хохота. Маша нагнулась, прицелившись чмокнуть мужа, но промахнулась и зависла с вытянутыми трубочкой губами.
— Сыро… — сквозь смех простонал Павел. — И холодно… — Полы его халата разошлись. Маша отвела глаза в сторону и хихикнула:
— Нельсон… Вот тебе и морской бой! Не ранен?
— Кость цела! — бодро отрапортовал супруг.
И оба еще больше залились хохотом, вспомнив давний анекдот. Английская королева обходит раненых в госпитале и разговаривает с каждым. Подойдя к постели одного, интересуется: «И куда же ты ранен?» — «В причинное место…» — «Кость цела?» — «Да говорю же — в причинное место ранен!» — «Ну так я и спрашиваю: кость-то цела?» — «Слава английскому королю!» — орет раненый в восторге.
Отсмеявшись, супруги продолжили священнодействовать над укрепляющим брачные узы процессом: Маша вернулась к тесту, Павел, кряхтя, начал шлепать по полу тряпкой, шелестеть бумагой. Так прошло несколько минут.
Потом в кухне воцарилась тишина. Маша обернулась. Павел, присев на корточки, внимательно читал пожелтевшие газетные листки.
— Смотри-ка, тут пишут о каком-то нашем однофамильце! — И он прочел вслух несколько строк из газетной заметки.
— Ой, да этим бумагам сто лет в обед! Еще с бабушкиных времен пылятся. Их целый чемодан на антресолях! Все руки не доходят разобрать и выбросить. Вот начала, да не закончила.
Павел задрал голову и нашел глазами обшарпанный край чемодана на верхней полке под самым потолком. Подтащив лесенку-стремянку, он, недолго думая, поднялся по ступенькам и оглядел кухню с высоты. Она открылась ему в дивном ракурсе. Фигурка жены у плиты смотрелась трогательно. Павел умилился. Потом напрягся: две Машины грудки уютно устроились под отворотами халата. Павел мысленно слегка раздвинул отворотики и… вспомнил, что он на стремянке. Хватит ему на сегодня экстрима! Он почесал копчик — побаливает. Но хорошее настроение потому и хорошее, что удержать его в себе нет никакой возможности.
— «Сердце мое-е-е-е! Ты всегда и повсюду со мно-о-о-й!..» — пропел он для баланса ощущений.
— Сердце? — откликнулась Маша, хитро улыбаясь, и с удвоенной силой продолжила вымешивать тесто.
— А ты его в пыль не разотрешь? — начал умничать Павел.
— Руководящие указания сверху? — откликнулась Маша. — Не свались там, Шаляпин!
— Что ты понимаешь, женщина! Глянула бы отсюда, еще бы и не то спела! Эх, жаль, не видишь… «Перси, полные томленьем, и ярко-красные ланиты»… э-э-э… в количестве… э-э-э… двух штук каждого наименования.
— Ну вот! Я из-за тебя муки мало насыпала. Тесто жидкое. Перестанешь меня отвлекать?
— Я, между прочим, никогда не отрицал в-ведущей р-роли женщины в современном обществе, — заявил Павел с высоты птичьего полета. — В основе российского менталитета лежит глубокое уважение к женщине как к матери… э-э-э… жене и э-э-э… боевой, стало быть, подруге… — Он уселся на верхнюю ступеньку и подобрал ноги. Маша осторожно и мстительно-любовно тряхнула мокрой кистью, посылая кверху веер холодных брызг. Павел взвыл, изобразив поверженного стрелой амура. Полы его халата снова распахнулись.
Маша прислонилась к лесенке и устремила взор в полумрак халата.
— Перси, говоришь? — подала она снизу умильный голосок. — Значит, перси…
Павел уловил грудные вкрадчивые нотки и воодушевился:
— Кто чем богат, тот тому и рад. — Усилием воли он поборол в себе желание немедленно спуститься вниз. — «Зацелую допьяну-у-у, изомну-у-у, как цвет…» — охолонул он себя поэтическим пассажем, выразительно глядя на жену. Та, не дослушав, метнулась к зашипевшей плите.
— Да ну же, Пашка! Быть нам сегодня голодными!
— Только не это, о дева кухни! Допрежь всего еда, питающая мышцы!
— И кости… — не осталась в долгу Маша и, демонстрируя непротивление по Толстому, начала ложечкой быстро-быстро забрасывать в бульон тесто. Закончив, она помешала будущий суп и прикрыла кастрюлю крышкой. По кухне поплыл одуряющий запах. Павел тоскливо вздохнул и, поудобнее угнездившись на стремянке, начал перебирать какие-то старые тетрадки.
— Маша, послушай! — снова подал он голос через четверть часа. Маша металлическим молоточком грохотала по пластинкам мяса на разделочной доске и не услышала призыва. — Да слушай же! Слушай, что тут написано! — Маша подняла голову. Лицо ее разрумянилось, и Павел снова залюбовался им. Но на этот раз его ничто не отвлекло от магистральной темы размышлений. — Вроде как это наша… прапра- и еще там чего-то… бабушка пишет! Невероятно! Тут выходит, что я — прямой потомок Томаса Альвы Эдисона! — И, волнуясь, Павел начал излагать превратности судьбы своего однофамильца, технолога первого разряда, жившего еще при царе.
— Бери-ка эти древности и спускайся, — скомандовала Маша. — Что ты говоришь? Кто там кому кем приходился? И вообще, суп готов… Наливать?
— Еще спрашиваешь! — Бросив тетрадки, Павел кубарем скатился к столу.

Маша разлила по тарелкам суп. Павел, потрясая ложкой, как флагом, с подъемом произнес:
— Совместное приготовление пищи укрепляет брак и улучшает климат в семье!
— За что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха? — рассмеялась Маша.
— Ты прирожденный повар!
— А ты еще говорил, что я прирожденная одалиска… — Маша провокационно пошевелила плечиком.
— И продолжаю это утверждать. Одно другому не мешает… — работая ложкой, заверил ее супруг.
Трапеза удалась на славу.
Прихлебывая чай, Маша заметила:
— Стихи ты читаешь тонко и одухотворенно. А что с прозой, в особенности мемуарной?
— Пусть не ползает муха сомненья по блюду твоего разума! — завернул Павел и, отставив кружку с чаем, полез на стремянку. — Ох ты… да тут пошло по-французски! И бледно очень. — Он замолчал, шевеля губами. — Знаешь, понятные слова тоже есть! Эх, где наша не пропадала, попробую разобрать. За стиль не ручаюсь, но постараюсь соответствовать.
Усевшись поудобнее на верхней ступеньке и разложив на коленях листки, он начал читать другую тетрадь. Маша уютно устроилась в кресле. Слушая, она рисовала на листе бумаги квадратики и треугольнички, что-то отмечая. Иногда она просила Павла перечитать некоторые места и задумчиво подпирала рукой подбородок.

— Там, кажется, еще одна тетрадка была, потолще! — в азарте воскликнула Маша через час, когда Павел умолк. — Спускайся! С чемоданом! — И, когда Павел спустился с ним вниз, нетерпеливо завладела фанерным кладом.
Раскрыв чемодан, она ухватила самую толстую тетрадь и потянула за краешек. Видимо, ее никто раньше не брал в руки. Страницы слиплись, и края тетрадки неровно разбухли. Маша осторожно поддела ногтем рыхлый обрез и попыталась разлепить страницы. Павел помогал ей, придерживая руками утолки переплета. Похоже на старинный дневник! Неожиданно тетрадь выскользнула у них из рук и шлепнулась торцом вниз. Обложка разошлась, открыв внутренность с вырезанным посередине, в толще листов, углублением. Оттуда выпал небольшой мешочек из темной ткани.
— Ух-х-х ты… это не дневник вовсе, это тайник… — оторопел Павел.
— Что-о-о это? — Маша осторожно подняла мешочек с полу, поднесла поближе к глазам и даже зачем-то понюхала. Павел наклонился к мешочку и тоже понюхал. Мешочек пахнул пылью и чем-то неизвестным, таинственным.
— Подожди-ка… что его нюхать-то… — Маша положила находку на стол и осторожно потянула за тесьму. Перевернула, вытряхивая на салфетку содержимое. Из мешочка выскользнул необычный по форме предмет. Тускло блестящий, мягких очертаний. Медальон! Настоящий старинный медальон!
— Золотой, что ли? — спросил Павел, касаясь лбом Машиной челки. На плите за их спиной тоненько засвистел чайник.
— Похоже на то!

Уголком мешочка Маша протерла медальон. Приглядевшись, они разобрали на заблестевшей поверхности три буквы старинной вязью — «ТАЕ».
— Томас Альва Эдисон? — выдохнула Маша.
Павел надел очки и потянул украшение к себе:
— Интересно, он открывается?
Маша внимательно осмотрела вещицу:
— Кажется, нет. Просто медальон, с надписью…
Повертев немного в руках занятную вещицу, они спрятали ее обратно.
— Давай дальше почитаем! Может, что-нибудь узнаем? Детектив какой-то! Тебе налить еще чаю? Ну и ужин сегодня! Просто вечер семейных тайн!
— Чаю, конечно же, налить! Ибо никаким тайнам не повредит свежезаваренный «Сивый граф».
— «Пэр Грей»? — хихикнула Маша. — На, пей, эсквайр…
Хмыкнув по поводу эсквайра (а что, все может быть, дневник-то они еще не дочитали!), Павел, вдохновившись парой глотков распространяющей аромат бергамота жидкости, приготовился читать. Подперев кулачками подбородок, Маша смотрела на него во все глаза.

«…Томас очень смутился, когда увидел меня. Я тогда еще не знала, что мы полюбим друг друга и я покину Россию навсегда. Прошло два дня. Мой брат Александр занимался оформлением бумаг в присутствии. Томас, расстроенный русской неспешностью, сильно нервничал и целыми днями готов был ходить из утла в угол по нашей петербургской гостиной. Он побывал на нескольких приемах и званых ужинах, о коих отозвался очень сдержанно. Видимо, санкт-петербургский свет пришелся ему не по вкусу. Он замыслил начать производство электрических моторов, в которых Европа очень нуждалась. Здесь, в России, он не видел такой возможности, потому его нетерпение поскорее вернуться в Новый Свет было понятно Александру. Моя роль состояла в том, чтобы отвлечь господина Эдисона от бремени ожидания. Я старалась показать ему новую петербургскую архитектуру маэстро Росси и зеленые насаждения на Заячьем острове».

Павел отхлебнул из кружки и продолжил:
«Поначалу Томас был со мною очень сдержан и мил. Но иногда позволял себе ах… целовать мои запястья чуть повыше перчатки. Ох уж эта европейская галантность, у меня до сих пор жар в груди от таких вольностей. Однажды в Летнем саду я прочла Томасу стихотворение Баратынского. Мой английский, конечно, неплох, но такой реакции я не ожидала. Он был в восторге от стиха и просил меня почитать еще. Я в душе поблагодарила Роуз Метьюз, нашу классную даму, за то, что она заставляла нас учить современную русскую поэзию, и прочла ему еще два стиха… Пришлось пообещать господину Эдисону вечер поэзии в гостиной при свечах. После ужина мы остались одни… и Томас… поцеловал меня, не дослушав стихотворения Вэйтса. Тогда я прочла ему новомодного Пушкина, которого, втайне от маменьки, дала мне переписать из своей тетрадки Оленька Воронцова. Мне так хотелось затушевать возникшую от поцелуя Томаса неловкость… он нашел стих чрезвычайным frivolite… губы мои дрожали, когда я читала ему это:
Нет, я не дорожу мятежным
                                  наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством,
                                   исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки
                                          молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змеей,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних
                                       содроганий!
Эл был очень взволнован. Он попросил разрешения закурить и задумчиво выдохнул под потолок синий дым французской папиросы. Боже мой… как он был хорош и несчастен…
— Эжени, я недавно потерял мою Мери, бедняжка, она умерла… — проговорил он прерывисто.
Сердце мое разрывалось от сочувствия и нежности к нему. В сумраке гостиной все поплыло перед моими глазами. Огонь в камине трепетал, вытягивался в тонкие оранжевые полосы и исчезал в трубе. Мятущаяся тень Эла дрожала на папенькином гобелене, среди фамильных клинков и аркебуз, профиль его плыл в дыму папиросы, душа моя тянулась к его душе, и не было такой силы, чтобы отвратить меня от него…
Если бы я знала, чем все закончится для меня… Поздней осенью 1881 года мы с Элом уехали в Париж…»

— Паша, ну надо же. — Маша встала и прошлась по кухне, энергично развернувшись у окна. — Я-то думала, что все они, жившие в то время, были не совсем такие. Более возвышенные, что ли… Ну, читай дальше! — И Маша снова уселась на кресло.

«…Париж, Сен-Жермен! Томас! Сам Господь снизошел к нам с небесной выси и поселился на долгое время в нашем маленьком домике…
На берегу Сены в виду отслуживших свое причудливых барж, навеки вставших здесь на якорь, Томас представил меня Анри Медону. Это парижский клошар. О волшебный Париж! Даже бездомные здесь пахнут как-то по-особенному… рыбой, свежим ветром… Анри предложил Томасу раритетную книгу «Язык цветов» madame de la Tour. Книга очень увлекла нас, и часто вечерами мы с Томасом усаживались на веранде и прочитывали удивительные вещи. Оказывается, фиолетовая сирень символизирует смерть! А белая — первую любовь. Томас целовал меня, и запах белой сирени, во множестве растущей в милом моему сердцу Сен-Жермене, кружил мне голову… А пуще всего Томас полюбил экзотическую geranium, символ аристократизма… А мне, стыдно признаться, очень нравились лютики. Они символизируют… ребячество. Ах, как я была с ним раскованна… Никогда больше, ни с кем… милый Томас!»

— Паша! А пращурка-то твоя была… хмм… ты не в нее такой… пылкий?.. — вклинилась Маша. — Прямо так живо все это я себе представляю! Никогда бы не подумала, что старые дневники… Ужас как интересно! — Маша прижалась к бедру Павла и замерла. Он, тоже немало впечатлившись, погладил жену по голове:
— Теперь я понимаю, что испытывала девушка, переживая свою первую любовь!
— И, похоже, последнюю… Какое-то во всей этой истории острое предчувствие печали…
— Да… что-то здесь очень уж… А ведь это моя родная кровь! — Павел в экстазе поцеловал старую тетрадь и… оглушительно чихнул. Маша расхохоталась. «Как быстро женщины переходят от лирической меланхолии к веселью», — успел подумать Павел, но Маша тут же взяла себя в руки.
— Читай, милый, читай! — нетерпеливо затеребила она мужа и снова уперла кулачки в подбородок, устремив на Павла глаза, полные ожидания, любопытства и сопереживания женской судьбе незнакомой ей соотечественницы, жившей много десятилетий тому назад.

«“…Моя камелия!” Так назвал меня Томас. Я тайком заглянула в книгу цветов и нашла там, что камелия означает непревзойденное превосходство. Этой ночью, назвав меня камелией, Томас пришел ко мне в спальню в расстроенных чувствах. Дела на его заводе шли плохо. Он жаловался на трудности с редким металлом вольфрамом. Я постаралась, как смогла, успокоить его и до самого утра не выпускала из своих объятий. Утром, пока он спал, я распорядилась, чтобы поставили самовар, и собрала букет камелий. Наша горничная Эсмеральда принесла также тюльпаны и розовые анемоны. Она была рада угодить нам и весело щебетала, окаймляя камелии этими цветами. Много позже я узнала, что тюльпаны и анемоны — классические викторианские цветы горя и смерти, болезни и запустения… Милый Томас, нам с тобой чуть-чуть не хватило уютных вечеров вдвоем, чтобы дочитать «Язык цветов» до этого места. Видимо, такова судьба…
Несколько дней мы добирались до Pierre-Saint-Martin. Это почти на границе с Испанией. Милая деревушка с пасхальными козочками на изумрудной травке. Пикники там незабываемы. Пусть тот, кто читает эти строки, не думает о нас с осуждением. Мы были помолвлены! Томас захватил с собой «Песнь песней» Соломона и смущал меня цитатами…
«Живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями».
Козочки смотрели в нашу сторону и тоненько блеяли, смущая меня еще более. Несносный Томас, он как будто не видел этих маленьких les biquettes и сладко терзал мне душу:
«Два сосца твои, как два козленка, двойни серны».
Страницы:

1 2 3 4 5 6





Новинки книг:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2020г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.