Библиотека java книг - на главную
Авторов: 44246
Книг: 110070
Поиск по сайту:
Войти
Логин:

Пароль:

регистрация  :  забыли пароль?
 
Жанры:
 


     Реклама:     
     

Читать онлайн книгу «ВЫСШАЯ СТЕПЕНЬ ПРЕДАННОСТИ. Правда, ложь и руководство» » стр. 14

    
размер шрифта:AAA

Я дал свой проект заявления старшим сотрудникам ФБР, и попросил их подумать о трёх вещах: точности изложенных в проекте фактов; каких-либо политических или иных ограничениях на то, чтобы сделать такое заявление; и разумности и механике представления его американскому народу. Это было самое дальнее, куда я мог представить мы движемся. Я сказал, что не принял окончательного решения, но хотел бы использовать этот проект для начала нашей дискуссии. Что возможно по закону? Что имеет смысл? Если мы собираемся сделать какое-то публичное заявление, то как должны его сделать? Стоя с генеральным прокурором? В виде письменного доклада Конгрессу? В одиночку? Давайте обсудим это.
Группа руководителей ФБР разжёвывала его, правила его, обсуждала его, и спала на нём. Я хотел как можно больше отзывов, за одним большим исключением: чтобы, если потребуется, защитить независимость ФБР, я не хотел, чтобы Министерство юстиции знало о том, чем мы занимались. Самой решительной мерой продемонстрировать независимость нашего расследования будет, если ФБР объявит о чём-то без какого-либо участия Министерства юстиции. Я не знаю, был ли в этом смысл — и иногда эта идея казалась мне безумной — но это больше не было бы даже теоретической возможностью, если бы мы сказали кому-либо в Минюсте о своих дискуссиях. Они вполне могли бы дать мне указание даже не обсуждать подобные вещи, и я был бы вынужден последовать этому приказу, как когда мне приказали назвать это «вопросами». Так что мы держали всё внутри ФБР и продолжали обсуждение, пока расследование двигалось к заключительному этапу — опросу Хиллари Клинтон.
Но в этот момент расследование застопорилось. Большим спорным вопросом в деле и в публичном обсуждении этого дела являлся процесс принятия госсекретарём Клинтон решения, какие из её электронных писем вернуть в Государственный департамент после того, как государство потребовало, чтобы она передала относящиеся к работе электронные письма. По её версии, на конец 2014 года, когда государство запросило рабочие электронные письма, на её личном сервере было порядка шестидесяти тысяч электронных писем. Личные юристы госсекретаря просмотрели эти электронные письма, предъявив примерно половину из них, и удалив остальные. Я, как и вся «Полугодовая команда» ФБР, считал, что наше расследование не будет заслуживающим доверия, если мы не углубимся в этот процесс отбора. Мы не собирались просто верить им на слово. Нам требовалось знать из первых рук, как юристы принимали те решения, и мы хотели видеть использованные ими устройства, чтобы наши эксперты могли поискать следы удалённых электронных писем.
По понятным причинам, это очень нервировало юристов Министерства юстиции. На лэптопах, которые юристы Клинтон использовали для просмотра электронной почты госсекретаря Клинтон, также хранилась их работа для других клиентов. Наша проверка этих лэптопов потенциально могла нарушить адвокатскую тайну и меры защиты адвокатской работы не только их клиента Хиллари Клинтон, но и других не имевших отношения к делу клиентов. Представлявшая юристов Клинтон адвокат, Бет Уилкинсон, разговаривала с Министерством юстиции на повышенных тонах: не было никакой возможности, чтобы она и те юристы собрались говорить о работе на клиента, и не было никакой возможности, чтобы они собрались предъявить свои лэптопы для того, чтобы ФБР могло заглянуть в них. Это было то, за что Уилкинсон объявила, она будет биться до самого конца. Главный юрисконсульт ФБР Джим Бейкер знал Уилкинсон, так что я попросил его поговорить с ней и подчеркнуть нашу решимость получить те лэптопы. Он так и сделал, и она тотчас же сказала юристам Министерства юстиции, что ФБР действует в обход них. В отношениях между юристами ФБР и министерства воцарился холод.
Мы были в тупике. ФБР не могло с каменным лицом сказать американцам, что мы провели компетентное расследование, не перевернув землю, чтобы понять тот процесс просмотра и удаления электронных писем. Для нас не имело значения, что в этом участвовали её юристы. Я бы не согласился завершить расследование, не увидев эти лэптопы и не опросив этих юристов. Сроки. Если госсекретарь Клинтон хочет следующие два года продолжать находиться под уголовным расследованием, ну что ж. Несмотря на всю силу этого аргумента, к середине мая мы все ещё не получили доступа к тем лэптопам. Мы стояли перед реальной перспективой того, что расследование уйдёт в лето и после политических съездов, на которых будут выдвинуты кандидаты в президенты.
В мае я отправился к Салли Йейтс и сказал ей, что это тянется слишком долго. У нас оставались считанные недели до съездов, и я был близок к тому, чтобы рекомендовать назначение специального прокурора. Мои предшественники делали это время от времени, наиболее известный случай, когда Луис Фрих письменно рекомендовал генеральному прокурору назначить оного, чтобы расследовать мероприятия по сбору средств тогдашнего Президента Билла Клинтона. Я сказал, что скоро будет слишком поздно для этого Министерства юстиции завершить расследование без серьёзного ущерба для общественного доверия к нашей работе. Для этого потребуется прокурор, неподконтрольный политическому руководству министерства. Я сказал, что не могу назвать дату, когда порекомендую подобное, но мы к ней близко подошли, если не получим эти лэптопы.
Йейтс поняла. Я не знаю, что она сделала, но практически сразу «Полугодовая команда» почувствовала инъекцию энергии и настойчивости в младших юристов Министерства юстиции. Внезапно они оказались одержимы идеей заполучить те лэптопы. В течение недели или двух юристы выторговали сделку, дававшую нам то, что мы хотели — физический доступ к лэптопам и опросы юристов, использовавших их для сортировки электронной почты Клинтон. Я не знаю, как они убедили личных юристов заключить сделку, потому что ФБР не участвовало в переговорах. Мы получили доступ, который хотели, и не нашли ничего, что изменило бы наш взгляд на это дело, но теперь я был удовлетворён, что мы сделали всё, что требовалось для заслуживающего доверия расследования.
Пока шла вся эта борьба вокруг лэптопов юристов, я провёл июнь, всё ещё стараясь справиться с тем, что считал концом игры. Как нам закрыть дело об электронной почте Клинтон — за шесть недель до съезда Демократической партии — с максимальным доверием общественности, что институты правосудия действовали по справедливости? Случились две вещи, вернувшие меня к безумной идее лично предложить американцам необычайную прозрачность, и сделать это без руководства Министерства юстиции.
Во-первых, в середине июня российское правительство начало сбрасывать электронные письма, украденные из учреждений, ассоциированных с Демократической партией. Оно началось с группировок, называющих себя DCLeaks и Guccifer 2.0. Они украли электронную почту, намереваясь навредить Клинтон и демократам. Это делало очень реальной перспективу, что в любой момент, а не десятилетия спустя, могли быть сброшены секретные материалы, касавшиеся Лоретты Линч. Как я упоминал ранее, разглашение соответствующих материалов, достоверность которых мы не проверили, позволило бы сторонникам партий убедительно утверждать, что кампания Клинтон посредством Линч контролировала расследование ФБР.
Тогда же, в понедельник 27 июня, на раскалённом перроне аэропорта Финикса Билл Клинтон в частном порядке порядка двадцати минут общался с генеральным прокурором Линч на борту реактивного самолёта ФБР «Гольфстрим 5». Когда я впервые услышал об этой импровизированной встрече, то не обратил на неё особого внимания. Я понятия не имел, о чём они беседовали. Но на мой взгляд, мнение о том, что этот разговор мог повлиять на расследование, смехотворно. Если бы Билл Клинтон собирался попытаться повлиять на генерального прокурора, он бы не сделал это, пройдя по переполненному перрону посреди белого дня и поднявшись по лестнице мимо группы специальных агентов ФБР. К тому же, Линч в любом случае не вела расследование. Но ни один из этих ключевых моментов не отразился на экспертном мнении кабельных новостей. Пока в СМИ разгоралась огненная буря, я больше обратил внимание на то, как это становится ещё одним губительным предметом обсуждения на тему, что Министерству юстиции Обамы нельзя доверять завершать расследование в отношении электронной почты Клинтон.
В разгар этой огненной бури генеральный прокурор проигнорировала призывы полностью отказаться от своего участия в расследовании в отношении Хиллари Клинтон. Вместо этого, в пятницу 1 июля она выбрала очень странную позицию — что она не отстраняется, но примет мои рекомендации по этому делу, наряду с рекомендациями профессиональных прокуроров Минюста. Фактически, она отстранялась, но не отстранялась. Снова, очень странно.
Учитывая вымученный подход генерального прокурора то ли участия, то ли неучастия, я снова подумывал просить назначить специального прокурора. Назначение специального прокурора — кого-то вне привычной субординации и с полномочиями обеспечения независимости — являлось, как я упоминал, редким шагом. Но я решил, что будет вопиюще несправедливо так поступить. Это было не политическое решение, а этическое, ведомое нашими ценностями. К любому объекту расследования провозглашается справедливое отношение. Команда ФБР мирового класса целый год проводила расследование в отношении Хиллари Клинтон, и все они — до единого — считали, что здесь нет подлежащего судебному преследованию дела. Просьба сейчас назначить специального прокурора создаст неправильное впечатление, что здесь что-то есть, и затем это будет тянуться многие месяцы, если не дольше. И это создаст у американцев ложное впечатление; другими словами, это будет ложью.
Многие годы я говорил о водоёме истины и доверия, который делает возможным всё то добро, что мы делаем в ФБР и Министерстве юстиции. Когда мы встаём, неважно, в зале суда или на пикнике, и представляемся частью таких организаций, благодаря этому водоёму незнакомцы верят тому, что мы говорим. Без него мы просто ещё одни партийные игроки в поляризованном мире. Когда мы рассказываем судье, или присяжным, или Конгрессу о том, что видели, или обнаружили, или слышали, они слышат это не от республиканца или демократа. Они слышат это от организации, отдельно стоящей в американской жизни. ФБР должно быть «другим» в этой стране, а иначе мы проиграем. Я всегда пользовался этой метафорой с водоёмом, потому что она одновременно охватывает его безмерность и то, как быстро он может быть осушён через маленькое отверстие в плотине. Как бы я защитил этот водоём, стоя за спиной у генерального прокурора, который выглядел политически скомпрометированным? ФБР было независимо и аполитично, и американцы должны были это видеть.
Чтобы защитить этот водоём, я принял решение. Мне нужно было наглядно отстраниться от Лоретты Линч и сделать кое-что, чего я никогда не мог себе представить до 2016 года: ФБР должно было как можно скорее отдельно изложить американцам свою точку зрения, обнародовав мои рекомендации и стоящие за ними рассуждения. Я знал, что для меня всё будет хреново. Со стороны демократов раздастся предсказуемая болтовня о моём желании всеобщего внимания, выходе из-под контроля, движимостью эго. Со стороны республиканцев послышатся новые заявления о некомпетентности или коррумпированности Министерства юстиции. И это могло навсегда испортить мои отношения с руководством Министерства юстиции. Но я считал — и до сих пор считаю, даже оглядываясь назад — что это был лучший вариант для ФБР и Министерства юстиции.
Американский народ нуждался и заслуживал открытости, и я считал, что обладаю достаточно независимой репутацией, чтобы выйти вперёд и принять на себя удары, чтобы защитить этот водоём.
В той ситуации я собирался выступить с заявлением в штаб-квартире ФБР утром во вторник 5 июля, и закончить это дело. Если, конечно, Хиллари Клинтон не солгала нам, когда мы наконец опросили её 2 июля 2016 года.

* * *

Многие эксперты задавались вопросом, почему ФБР ждало так долго, чтобы допросить госсекретаря Клинтон в то время, как она являлась объектом расследования. Именно по этой причине. Опытные следователи всегда избегают опроса объекта, больше них знающего факты. Этот дисбаланс информированности даёт преимущество объекту, а не следователю. Особенно в делах о должностных преступлениях следователи перед тем, как опросить объект, предпочитают овладеть всеми фактами, чтобы допрашивающие могли задавать разумные вопросы, и чтобы объекту в случае необходимости могли быть предъявлены документы или заявления, сделанные другими свидетелями. Вот что ФБР делало в каждом стандартном расследовании; и это то, что «Полугодовая команда» проделала с Хиллари Клинтон. Агенты и аналитики ФБР потратили год, изучая всё, что могли, о том, как госсекретарь Клинтон установила и использовала свою личную систему электронной почты. Теперь мы были готовы увидеть, если она при обстоятельном допросе солжёт нам о чём-либо из этого, и суметь доказать, что она солгала. В делах о должностных преступлениях мы часто обнаруживаем, что объект лжёт, чтобы скрыть плохое поведение, давая нам повод для судебного преследования даже там, где мы не смогли бы завести дело на основе обвинений, с которых оно начиналось. Маловероятно, что искушённое, имеющее хороший образ лицо солжёт нам таким образом, что мы сможем это доказать, но Стюарт и Либби показали, что это вполне возможно. Опрос Клинтон, хоть и проведённый в конце нашего расследования, был крайне важен.
Прокуроры Министерства юстиции и юристы госсекретаря Клинтон для её опроса, который должен был пройти в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне, назначили субботнее утро трёхдневных выходных по случаю Дня независимости.
Распространялось так много ложной информации о природе этого опроса, что заслуживают обсуждения имевшие место реальные события. После того, как была скрытно доставлена Секретной службой в подземный гараж ФБР, Хиллари Клинтон была опрошена совместной командой из пяти членов ФБР и Министерства юстиции. Её сопровождали пять членов её группы юристов. В тот момент никто из присутствовавших там юристов Клинтон не оставался объектом расследования по этому делу. Длившийся более трёх часов опрос проходил в защищённом конференц-зале в глубинах штаб-квартиры ФБР, и проводился двумя старшими специальными агентами по этому делу. За исключением тайной доставки в здание ФБР, они обращались с ней как и с любым другим объектом опроса. Я там не присутствовал, что удивляет лишь тех, кто не знает ФБР и его работу. Директор не присутствует на подобного рода опросах. Моя работа заключалась в принятии финального решения по этому делу, а не в руководстве расследованием. У нас были назначенные для этого профессиональные следователи, поднаторевшие во всех тонкостях этого дела.
В процедурном порядке мы также не записываем опросы не находящихся под арестом людей. Вместо этого у нас есть делающие подробные заметки профессионалы. Во время этого опроса госсекретаря Клинтон не приводили к присяге, но это тоже являлось стандартной процедурой. ФБР не приводит к присяге во время добровольных опросов. Тем не менее, согласно федеральному законодательству, если бы обнаружилось, что Клинтон солгала ФБР во время этого интервью, неважно, под присягой или нет, это всё равно являлось бы тяжким уголовным преступлением. Короче говоря, несмотря на шумиху в СМИ и Конгрессе по поводу этого факта, агенты опросили Хиллари Клинтон, следуя стандартным оперативным процедурам ФБР.
Тем вечером я провёл много времени на телефоне с руководством «Полугодовой команды», выслушивая их доклад о том, что сказала госсекретарь Клинтон. Ничто из сказанного не удивило профессионалов, которые за прошедший год провели сотни, если не тысячи часов, ходя кругами вокруг бывшего госсекретаря, читая тысячи её электронных писем и опрашивая всех из её окружения. По словам Клинтон, она не была искушена ни в технологиях, ни в безопасности, и пользовалась личным аккаунтом для удобства, чтобы избежать поддержания одновременно правительственного и личного аккаунтов электронной почты, и не считала секретным содержимое тех электронных писем. Нехватка технических знаний наглядно видна в её мемуарах, «Что случилось», в которых она, похоже, намекает, что её личный сервер в Чаппакуа был защищён от взлома, потому что стоял в доме, охраняемом Секретной службой. Взлом сервера осуществляется через интернет, а не путём разбивания стекла подвального окна. Во время опроса она также сказала, что считала, что они с её персоналом успешно «обходили» чувствительные темы, метод работы, ставший необходимым из-за плохой коммуникационной инфраструктуры Государственного департамента, не обеспечивавшей безопасность и надёжность электронной почты и телефонов у неё и её старших сотрудников. В этом была доля правды, но, к разочарованию её команды, это не меняло правил касательно секретной информации. Во время опроса Клинтон также сказала, что делегировала другим просмотр и удаление своей электронной почты, полагая, что они удалят лишь чисто личные электронные письма, и её не было ничего известно о каких-либо попытках воспрепятствовать правосудию.
После обсуждения и тщательного изучения её ответов, в её комментариях мы не нашли ничего, что могли бы вне всяких разумных сомнений счесть ложью. Ни на каком из этапов следователи не поймали её на лжи. Она ни разу не призналась в преступлении и не дала понять, что знала, что то, что она делала со своей электронной почтой, было неправильным. Неважно, поверили мы ей или нет, у нас не было веских доказательств обратного. И не было никакой дополнительной работы, которую должны были бы проделать следователи. Это дело было закончено. Теперь американцам необходимо было узнать, что установило ФБР.
Я провёл с командой воскресенье и понедельник, работая над заявлением. Мы решили сделать его живым и личным, так чтобы люди услышали это одновременно, и мы упорно работали над тем, чтобы, как собирались, выдержать профессиональный внепартийный тон. Мы сделаем его коротким и не вызывающим вопросов, но постараемся предложить как можно больше деталей и открытости. Мы считали, что детали того, что мы сделали, и что установили, были жизненно важны для доверия к расследованию и заявлению. Каждое слово заявления было изучено группой юристов ФБР, чтобы убедиться, что оно соответствует закону и политике Министерства юстиции.
Утром 5 июля я нервничал по целому ряду причин. Было ощущение, что я собирался навредить своей карьере. «Ничего», — сказал я себе, — «тебе пятьдесят пять лет, у тебя есть деньги в банке и десятилетний срок, и ты не хочешь быть где-нибудь ещё; ты не стараешься забраться выше». Ещё я нервничал, потому что мне нравились и генеральный прокурор, и заместитель генерального прокурора, а я собирался взбесить их, не скоординировав с ними публичное заявление по громкому делу, потому что любая координация могла быть воспринята как политическое влияние. Хотя я чувствовал, что обязан был позвонить им до того, как сделаю своё заявление, чтобы сказать им, что делаю его, при этом я не собирался говорить им, о чём собираюсь рассказать. Неловко.
Когда я позвонил Салли Йейтс, то рассказал ей, что собираюсь сделать заявление по делу Клинтон, и что не координировал своё заявление с Министерством юстиции. Когда я сообщил ей эти новости, она не задала вопросов. Хотя я никогда не говорил с ней об этом, думаю, Йейтс понимала, что я делаю, и почему, и ценила это. Реакция генерального прокурора Линч была немного другой. Она лишь спросила: «Что вы будете рекомендовать?»
«Прошу прощения, но не собираюсь отвечать на это», — ответил я. — «Очень важно, чтобы я не координировал его каким-либо образом с министерством. Надеюсь, однажды вы поймёте, почему». Она ничего не сказала.
Я повесил трубку и вышел из кабинета. По пути я остановился, чтобы дать указание разослать электронное письмо всем сотрудникам ФБР. Я хотел, чтобы они сначала услышали это от меня:

Всем:
Когда я отправляю это, я собираюсь спуститься по лестнице и сделать заявление СМИ о нашем расследовании в отношении использования личного сервера электронной почты госсекретарём Клинтон, когда она была госсекретарём. Прикрепляю копию заявления, которое собираюсь сделать. Вы сразу обратите внимание, что я собираюсь предоставить больше деталей относительно нашего процесса, чем мы обычно даём в связи с расследованием, включая нашу рекомендацию Минюсту не предъявлять обвинение. Я делаю это, так как считаю доверие американцев к ФБР драгоценной вещью, и хочу, чтобы они поняли, что мы провели это расследование компетентно, честно и независимо. Люди за пределами ФБР могут не согласиться с результатом, но я не хочу, чтобы были какие-либо сомнения, что оно было аполитичным и профессиональным, и что наши выводы справедливы, тщательно взвешены, и являются исключительно нашими. Я не координировал и не просматривал текст заявления с кем-либо, кроме небольшой группы должностных лиц ФБР, работавших над расследованием. Больше в правительстве никто понятия не имеет, что я собираюсь сказать, и так и должно быть.
Выше много местоимений «я», но это расследование и выводы являются продуктом большой и талантливой команды ФБР, состоящей из агентов, аналитиков, технических специалистов, юристов и многих других. Я держался поблизости лишь для того, чтобы просто убедиться, что у команды есть все ресурсы, которые им требуются, и что никто не вмешивается в их работу. Никто и не вмешивался. Я с гордостью представляю их работу, и ФБР в целом. Мы проделали её так, как ожидал и заслуживал американский народ.

Я намеренно надел золотой галстук, чтобы не предстать в одном из привычных цветов политических групп, красном или синем. Я подумывал о том, чтобы попытаться запомнить текст заявления, но мы до последнего момента продолжали вносить небольшие изменения в словах, так что это было невозможно. Моя замечательная группа по связям с общественностью выяснила, как спроецировать текст на заднюю стену комнаты, чтобы я мог отслеживать его, пока говорил.
Меня ругали, включая мою любимую семью, за «сикрестирование»[34], под чем они подразумевают имитацию драматической паузы — «но, сперва реклама» — телеведущего Райана Сикреста. Я сделал это неумышленно, но теперь вижу, что они имели в виду. Я полагал, что если начну с вывода, что мы рекомендуем не выдвигать обвинения, никто не станет слушать остальное. А остальное, что я сказал, было критичным для уверенности американского народа в том, что ФБР было компетентным, честным и независимым.
Как я и ожидал, люди по обеим сторонам межпартийного разрыва в Вашингтоне очень разозлились. Республиканцы были в ярости, что я отказался рекомендовать преследование в деле, которое «явно» его гарантировало. Это, как я уже отмечал, было абсурдом. Ни один справедливый человек с опытом в мире контрразведки (в котором «сливы» секретной информации расследуются и преследуются) не счёл бы это дело заслуживающим внимания профессиональных прокуроров Министерства юстиции. На это было буквально ноль шансов. Демократы были в ярости, потому что я «опорочил» Хиллари Клинтон, детально описав и осудив её поведение, и при этом рекомендовав не выдвигать обвинения.
С обеих сторон раздавались крики о моём «нарушении» политики Министерства юстиции. Но в соответствующих случаях, когда того требуют общественные интересы, Министерство юстиции давно уже раскрывает детали поведения людей, которым не были предъявлены обвинения. Министерство поступило так весной 2015 года, после расследования ФБР убийства Майкла Брауна в Фергюсоне, штат Миссури — включая выпуск восьмидесятистраничного меморандума со всеми деталями расследования. Они снова это сделали в октябре 2015 года в деле против одного из руководителей Службы внутренних доходов Лоис Лернер, когда министерство изложило доказательства, собранные во время уголовного расследования в отношении того, не подвергала ли Служба внутренних доходов нападкам и притеснениям группы Движения чаепития. Министерство сказало, что Лернер проявила «недальновидность», но «неэффективное управление не является преступлением… Случившееся вызывает тревогу и может повлечь за собой корректирующее действие — но не влечёт за собой уголовное преследование». Как и в тех недавних примерах, это был тот случай, когда общественный интерес и доверие общественности требовали нашего пояснения, что мы узнали о поведении госсекретаря Клинтон. Без этих деталей, результат был бы намного менее достоверным и прозрачным, и причинил бы ущерб нашему водоёму доверия к институтам правосудия у американских граждан. Необычным в этом было то, что директор ФБР — с целью защитить оба учреждения — вышел сделать заявление отдельно от руководства Министерства юстиции. Это решение было принято с осознанием, что оно подставляет меня и мою профессиональную репутацию прямо под огонь со всех сторон политического спектра.
Всегда полезно взглянуть в прошлое, и если бы мне снова пришлось это сделать, кое-что я бы сделал по-другому. Я бы избежал ошибки «сикрестирования», сказав в начале своего заявления, что мы рекомендуем не выдвигать обвинений. В то время я думал, что есть риск, что после заголовка люди не будут внимательно слушать дальше, но, оглядываясь назад, риск замешательства от того, что я тянул с выводами, был больше. Ещё важнее то, что я бы постарался найти лучший способ описать поведение госсекретаря Клинтон, чем «крайняя беспечность». Республиканцы вскочили на тот старый закон, делавший тяжким уголовным преступлением обращение с секретной информацией с «грубой небрежностью» — закон, который Минюст никогда бы не применил в этом деле. Но использование мной «крайней беспечности» для многих безусловно прозвучало словно сказанное на языке закона — «грубая небрежность» — пусть даже вдумчивые юристы видели, почему это было не одно и то же. Я потратил много часов, отвечая на вопросы Конгресса об этом, и это стало главной темой для заинтересованных в нападках на ФБР и Минюст. За исключением этих двух вещей, и невзирая на направленные на меня с тех пор политические выстрелы — а по общему мнению я попал под огонь из-за этого — я бы снова поступил так же с тем заявлением, потому что по-прежнему считаю, что это была лучшая доступная альтернатива, чтобы защитить и сохранить водоём доверия к Министерству Юстиции и ФБР у американского народа.
После сентябрьских слушаний в Конгрессе, несмотря на всю критику, я мог по крайней мере сказать, что Бюро избавилось от этого ужасного дела. Мы предложили прозрачность, стараясь показать американскому народу компетентность, честность и независимость, и теперь президентская кампания могла идти своим чередом. Несколько месяцев спустя во время нашего обеда 27 января 2017 года Президент Трамп сказал мне, что я «спас её» своей июльской пресс-конференцией. Это не было моим намерением, так же как я не собирался «спасать его» в том, что случилось позже. Целью было рассказать правду и продемонстрировать, как выглядит высшая степень лояльности — к институтам правосудия.
Так что мой заместитель директора был прав; мы действительно подставились, и это было так болезненно, как и ожидалось. Мы вкусили яда нашей политической системы, и я, как и ожидал, получил все эти удары, но ещё я чувствовал огромное облегчение, так как мы с ФБР закончили с Хиллари Клинтон и её электронными письмами.
Если бы.

Глава 11
СКАЖИ ИЛИ УТАИ

Безопасность заключается в прокуроре, который умеряет рвение человеческой добротой, который ищет истину, а не жертв, который служит закону, а не фракционным целям, и который подходит к своей задаче со смирением.
Страницы:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21





Топ 10 за сутки:
 
в блогах
 

Отзывы:
читать все отзывы




    
 

© www.litlib.net 2009-2019г.    LitLib.net - собери свою библиотеку.